День закончился. Но из-за матовых стекол Ильке могла только догадываться об этом. Тем не менее она была рада даже тому скудному свету, который падал в комнату. Сейчас было несколько минут седьмого, а на улице стало уже совсем темно.

В животе урчало от голода. В кухне она нашла запас чая разных сортов, а кроме того, кофе, мед, сахар, сгущенное молоко и кипятильник. В холодильнике стояли две бутылки минеральной воды. В поисках чего-нибудь съестного она напрасно обшарила все шкафы и задалась вопросом, для чего вообще здесь кухня, если ничего нельзя приготовить.

Затем она открыла шкаф в спальне. Он оказался битком набит модными тряпками. Брюки, платья, юбки, тенниски, пуловеры, блузки, туфли, сапоги, нижнее белье, чулки, колготки, шали. Все было новеньким, с иголочки. И очень, очень дорогим. «Гуччи». «Версаче». «Дольче и Габбана». «Йооп». Откровенно говоря, это были не те фирмы, к которым привыкла Ильке. За ту сумму, которую требовалось выложить за любую из этих вещей, она могла бы легко дважды полностью одеться в обычном универмаге.

Ильке не могла себе представить, каково это – быть богатой. Иногда ей хотелось иметь немного больше денег, это правда, но при мысли о настоящем богатстве ей всегда становилось жутко. Богатые люди не замечали, что благотворительный банкет против голода в мире был не чем иным, как проявлением откровенного цинизма.

Ильке взяла из шкафа джинсы и пуловер, приняла душ и переоделась. Ее смущало то обстоятельство, что она не могла запереть дверь в ванную комнату – не было ни замка, ни щеколды. Позднее она обнаружила, что во всей квартире вообще не было ни одного замка.

Отсутствие замков означало, что она каждую минуту и каждую секунду находится во власти Рубена.

Ильке попыталась собраться с мыслями. Усилием воли подавила нежелательные воспоминания. Потосковала по Майку. Наревелась вдоволь. Пересчитала книги на книжной полке в жилой комнате и плитки на полу в ванной. В верхнем ящике секретера она нашла бумагу и шариковую ручку и решила написать письмо.

«Дорогой Майк», – вывела она, затем разорвала листок на множество мелких клочков и смыла их в унитазе. Она чувствовала себя жалкой и несчастной. И ее охватил страх. Это было самое главное. Страх был таким огромным, что ей показалось, будто она ощущает его запах.

Дорогой, любимый Майк.

Она знала, на что способен Рубен, если его разозлить. Она помнила, как легко он приходил в ярость. Когда-то даже взрослые боялись его. Только родители не испытывали перед ним ни малейшего страха. И это доводило его до бешенства.

Ильке легла на кровать и зарылась лицом в подушку. Ей нужно подумать, как выбраться отсюда. Для этого она должна как можно лучше изучить дом. Должна постараться завоевать доверие Рубена. Возможно, тогда он потеряет бдительность и когда-нибудь ей удастся сбежать.

Так прошел день. Свет за окном померк, и Ильке почувствовала себя покинутой и несчастной. Она выпила бесчисленное множество чашек чаю, чтобы хоть как-то приглушить чувство голода. Однако это не помогло, и она уже начала мечтать о куриной ножке и кусочке торта со взбитыми сливками.

Несколько раз она поднимала руку, чтобы нажать на кнопку звонка рядом с входной дверью. Но всякий раз вновь опускала ее. Она еще не была готова встретиться с Рубеном лицом к лицу, потому что не имела ни малейшего представления о том, как должна вести себя.

Рубен ждал. Когда же она наконец уступит? Она должна была давным-давно проголодаться. С самого завтрака она ничего не ела.

Он приготовил простую еду, которую можно было быстро разогреть и отнести вниз. Рубленое мясо с овечьим сыром и помидорами и рис. Листья салата были вымыты и лежали в дуршлаге, винегрет стоял в холодильнике.

Рубен никогда не был искусным поваром. Он знал пару рецептов блюд, которые ему всегда удавались, но никогда не испытывал особого удовольствия, стоя у плиты на кухне. Ему не хватало терпения. Юдит говорила, что на кухне она отдыхает, возможно, так оно и было, так как ей доставляло огромное удовольствие постоянно удивлять его новыми блюдами. Но он сам не мог этого понять.

После вспышки гнева в студии у мольберта он совершил длительную прогулку по лесу. Рубен вдыхал холодный, пряный воздух, ступая по замерзшей земле, и постепенно обрел спокойствие. Он сам поразился тому, что так распсиховался. Во многих ситуациях он действовал так же, как раньше, когда после очередной ссоры с отцом в отчаянии выбегал из дому. Тогда он вымещал свою бессильную ярость на всем, что попадалось ему на пути. Он с корнем вырывал цветы, давил жуков и улиток, сбивал из рогатки птиц с деревьев… Это было так давно. Он должен был бы уже простить своего отца.

Однако это легко было только сказать. Рубен не мог ни забыть, ни простить. Его отца уже давно не было в живых, но даже это не примирило Рубена с ним.

Воспоминания с новой силой нахлынули на него. Рубен пошел быстрее, еще быстрее, пока, наконец, не перешел на бег. Через несколько минут у него сильно закололо в боку. Жадно хватая ртом воздух, он остановился на краю просеки. Его шумное дыхание нарушало тишину, царившую среди высоких, стройных деревьев. Оно совершенно не вписывалось в мирную картину, как и его отчаяние.

Колики в боку прекратились. Но отчаяние осталось. А единственный человек, который мог помочь ему справиться с охватившим его отчаянием, сидел внизу, в подвале, и не подавал признаков жизни. Рубен посмотрел на часы. Он страстно желал услышать звонок и одновременно боялся этого.

Майк решил, что поиски Ильке надо начинать в той местности, где она пропала. Поэтому он еще раз прошелся по всем улицам того района и внимательно осмотрелся. Обыскал все задворки и задние дворы, к большому неудовольствию владельцев, которые обругали его и пригрозили полицией.

Полиция, горько подумал Майк. Пройдет вечность, прежде чем они начнут действовать. Он знал, что был не прав по отношению к комиссару. Ведь тот сразу согласился поговорить с ними. Его вопросы показали, что он не только умный, но и тактичный человек. И не допускал пустых фраз, чего Майк втайне опасался больше всего.

Но Майку хотелось ускорить розыск. Каждый бесполезно потерянный час, возможно, означал для Ильке час дополнительных мук. Перед его глазами возникали страшные картины! Он никак не мог выбросить их из головы. Ильке в наручниках на ногах и руках. В каком-нибудь заброшенном, сыром подвале. Возможно, она ранена. Может быть, ее зверски избили. Или даже…

Майк ускорил шаг. Он должен был немедленно выбросить из головы эти страшные сцены и успокоиться. Ему нужна ясная голова. И уверенность. В сотый раз он спрашивал себя, что же могло случиться. Ильке могли похитить. Но зачем? Ее семья не бедная, но и недостаточно богатая, чтобы заплатить выкуп. С ней мог произойти несчастный случай, и теперь она в состоянии замешательства не может найти дорогу домой. Но что за несчастный случай? И почему никто до сих пор не обратил на нее внимания? Кто-то мог сбить ее и скрыться с места происшествия. Но и в этом случае ее давно бы нашли.

А если ее вообще уже нет в живых?

Он постарался заставить себя мыслить логически. Самоубийство? Но Ильке не производила впечатления человека, который собирался покончить с собой. Совсем наоборот. Она обещала провести эту ночь с ним. «Да», – ответила она на его вопросы. Трижды. Как апостол Петр. Только она его не предавала.

Убийство?

Майк изо всей силы пнул ногой камень, который лежал на тротуаре. Он посмотрел, как тот ударился о стену дома и, отскочив от нее, перелетел через дорогу. Водитель проезжавшей мимо машины нажал на клаксон и повертел пальцем у виска. Майк не обратил на него внимания.

Что дало ему бессистемное прочесывание окрестностей? Он должен искать целенаправленно. Возможно, с фотографией в руках. Опросить людей. Кто-то же должен был видеть Ильке.

Майк сразу приободрился. Единственное, что ему было нужно, – это конкретный план действий. Только сейчас он заметил, что уже стемнело. Люди спешили домой. В бледном свете уличных фонарей они двигались как зомби. Майк в нерешительности остановился. Шедшая сразу за ним женщина невольно натолкнулась на него.

– Извините. – На миг Майк увидел ее лицо. Оно напомнило ему Лару Энглер. И тут он внезапно понял, что ему следует сделать в первую очередь.

Комиссар Берт Мельциг любил засиживаться в своем кабинете, когда большинство сотрудников уже расходились по домам. Ход его мыслей не нарушали постоянные телефонные звонки, никто из коллег не врывался в его кабинет со срочным делом, и становилось тихо.

Появлялись уборщицы и производили уже совсем другой шум, который ему совсем не мешал. На минутку он выходил из своего кабинета, чтобы они могли быстрее справиться со своей работой. Чем быстрее они заканчивали уборку, тем было лучше.

Когда наконец никто его больше не отвлекал, он выключал верхний свет и включал настольную лампу. Концентрация света в одной точке среди темноты положительно влияла на ход его мыслей.

Однако время еще не пришло. Берт слышал шаги в коридоре, голоса, чей-то громкий смех. Но ему было все равно. Он собирался обдумать свои записи по делу Ильке Хельмбах, которое теперь уже стало уголовным делом, и привести в порядок свои впечатления. Эта работа займет некоторое время.

Берт позвонил Марго и сказал, что задержится допоздна.

– Хорошо, – коротко ответила она. – Тогда мы не будем ждать тебя к ужину.

Ее холодное равнодушие озадачило Берта. Он привык к тому, что Марго постоянно жаловалась, упрекала его и ругала. После двенадцати лет супружеской жизни она продолжала удивлять его. Он никогда не мог быть уверен в ней. Что бы он почувствовал, если бы у нее был любовник?

Берт встал. Нужно выпить стаканчик кофе. С тех пор как он бросил курить, потребление кофе приобрело угрожающие размеры. В сущности, он поменял зависимость от никотина на зависимость от кофеина.

Вот так бывает и с наркоманами, подумал он и выдвинул тот ящик письменного стола, в котором хранил запас пятидесятицентовых монет. По сути дела, он еще легко отделался. С таким же успехом он мог бы стать пьяницей или наркоманом.

Отказом от курения Берт был обязан своему врачу, партнеру по игре в теннис и лучшему другу Натану. Правда, обязан и тем, что в результате набрал несколько килограммов лишнего веса. Интересно, а что более вредно?

Натан был невысокого мнения о подобных рассуждениях.

– Ты собираешься вернуться к старой привычке, – с ироничной усмешкой заметил он недавно. – И готов использовать любой аргумент, даже такой сомнительный.

Действительно, у Берта снова и снова возникало страстное желание закурить сигарету. Такие приступы длились всего лишь несколько секунд, но при этом всякий раз на лбу у него выступала испарина.

Он прошел по коридору, опустил монету в прорезь кофейного автомата и выбрал напиток. Все сорта кофе были исключительно вкусными. Даже капучино и кофе с молоком были вполне сносными. С громким хлопком из недр автомата выпал коричневый пластмассовый стаканчик, и в него полился свежий, горячий и ароматный кофе.

В здании полицейского управления стало тихо. В любую минуту могли появиться уборщицы. Их борьба с грязью мало чем отличалась от борьбы с преступлениями. Постоянно приходилось начинать все с самого начала и никак не удавалось добиться окончательной победы.

Берт отнес кофе в свой кабинет. Он раскрыл записную книжку и попытался разложить по полочкам свои впечатления.

Комната Ильке поразила его порядком, царившим в ней.

– Она только что сделала уборку? – спросил комиссар у фрау Тешнер.

– Нет, – улыбнулась та и окинула комнату взглядом, полным нежности и любви. – Здесь всегда такой порядок.

Берт знал, что иногда люди с особым рвением заботятся о порядке, чтобы преодолеть хаос, царящий у них в душе. Но иногда хаос одерживал верх, и тогда люди впадали в панику и совершали необъяснимые поступки. Начинали все крушить в квартире. Увольнялись с работы. Подавали заявление на развод.

«Любит порядок», – записал он.

На подоконнике стояли два цветочных горшка. В одном рос плющ, у листьев которого были по краям белые зубчики, в другом алтей с красными цветками. В горшке с плющом сидел маленький глиняный лягушонок.

– Ильке любит лягушек, – пояснила Мари Тешнер, которая заметила его взгляд. – Летом она часами сидит у пруда и наблюдает за ними. Она считает их очаровательными созданиями. Иногда я думаю, что у нее ручки биолога.

Ручки биолога. Странное выражение. И разве в ее голосе не прозвучали жалобные нотки?

«Любит лягушек, – записал Берт. – Интересуется естествознанием».

На окне в комнате Ильке висели стеклянные кристаллы разной формы, которые медленно вращались в восходящих потоках теплого воздуха от батарей отопления. Рядом с цветочными горшками лежали черные и белые камни, главным образом речная галька круглой формы. Между ними стояли разноцветные стаканы со свечами. К оконной раме были прислонены две открытки. На одной был изображен простой маленький домик, стоявший в поле среди цветущей лаванды. На другой можно было видеть бескрайнее море подсолнухов. Комиссар не стал прикасаться к открыткам. Возможно, он сделает это позже. Он пока не видел необходимости слишком глубоко вторгаться в интимную сферу чужой жизни.

«Творческая личность, – записал он. – С чувством прекрасного».

На письменном столе был такой же образцовый порядок, как и во всей комнате. Ноутбук. Принтер. Настольная лампа. Глиняный стаканчик, в котором Ильке хранила ручки. Стопка писем, на которую сверху для веса положен кусок горного хрусталя.

«Деловая, – записал Берт, – или просто умеет владеть собой».

Комод, шкаф, перед красным диваном маленький столик. Это было все, что находилось в комнате. На комоде стоял трельяж в золоченой раме, который зрительно делал комнату шире. Перед ним многогранная, заполненная водой и камнями стеклянная ваза, отражавшаяся в зеркалах. На столике разбросаны книги, единственное проявление беспорядка, если это вообще можно было так назвать.

«Гармония, – записал Берт. – Книги».

Главным образом детективы, определил он, бросив взгляд на книжную полку. Он нашел много романов Имке Тальхайм, что заставило его сердце биться сильнее. Но Ильке интересовалась также и психологией. Наряду с обычным справочником Берт обнаружил несколько научных статей и множество научно-популярных работ. В одной из книг речь шла о шизофрении, и эта монография была написана довольно сложным для неподготовленного читателя языком. Оба факта крайне удивили комиссара. Почему восемнадцатилетняя девушка интересовалась психологическими причинными связями и насколько она должна была опережать в своем развитии сверстников, если осмеливалась читать такую сложную специальную литературу?

«Интересуется психологией, – записал он. – Умная. Отношение к шизофрении?»

Действительно, у Ильке было много книг по этой теме. В некоторых из них имелись написанные от руки примечания. На полях Берт обнаружил множество восклицательных знаков.

– Откуда у вашей племянницы такое увлечение психологией? – спросил он. – Это весьма необычно.

Мари Тешнер пожала плечами:

– Я полагаю, из-за ее переживаний. Возможно, она ищет ответы в этих книгах.

– А почему она интересуется шизофренией?

Мари Тешнер посмотрела на комиссара с таким выражением, значение которого он никак не мог истолковать.

– Я часто размышляю о реакции моей сестры на гибель ее мужа. Отношение Ильке к несчастному случаю и его последствиям тоже какое-то… слишком уж чрезмерное.

– Вы полагаете, что ваша семья может быть предрасположена к… психическим нарушениям? – За долгие годы службы в полиции Берт научился выражаться осторожно. И вовремя замолкать и держать паузу.

Мари Тешнер нервно потерла руки. Берт понял, что коснулся такой темы, которая вызывала у нее страх. Глаза женщины наполнились слезами. Она часто заморгала, чтобы не заплакать. Однако слезы все-таки потекли у нее по щекам.

Берт догадывался, что Мари переживала в данный момент. Он чувствовал, что она мучила себя упреками. Что вспоминала обо всех тех случаях, когда упустила возможность задать нужный вопрос, не проявила твердость, не добилась ответа.

– Отпускаешь детей во взрослую жизнь, – сквозь слезы сказала она, – и вдруг замечаешь, что они уже так от тебя отдалились, что ты уже не можешь найти с ними контакта.

Ее слова попали в больную точку. У него самого часто возникало чувство, что его собственные дети незаметно отдалялись от него. Он боялся, что однажды вечером, стоя у их кроваток, не узнает их.

Он подал Мари Тешнер бумажный носовой платок. У него с собой всегда была упаковка для подобных случаев. Сам он пользовался ими крайне редко. Но на этот раз он тоже взял платок и громко высморкался.

Час спустя Мари Тешнер проводила его до двери. Берт с облегчением попрощался с ней, сел в машину и уехал. Но уже через несколько сот метров устыдился своего чувства и поклялся, что сделает все, чтобы быстро раскрыть это дело и найти Ильке. Живой. Обязательно живой.

Стаканчик был пуст. Берт боролся с желанием принести еще кофе. Уборщицы уже давно ушли. В здании царила полная тишина. Он выключил верхний свет и включил настольную лампу. Шум движущегося транспорта за окном тоже постепенно стих. Тяжело вздохнув, Берт снова углубился в свои записи. У него возникло нехорошее предчувствие, когда он задумался об этом деле.

– Ты успокоилась? – спросил Рубен. Держа поднос обеими руками, он вошел в коридор и плечом прикрыл за собой дверь.

Ильке ничего не ответила. Она прислонилась спиной к стене и с трудом сдерживалась, чтобы не смотреть на поднос, от которого доносились восхитительные запахи.

– Рубленое мясо с овечьим сыром, – объявил Рубен. – Это же твое любимое блюдо.

– С тех пор прошло много времени, – осторожно заметила Ильке.

Он бросил на нее мрачный взгляд:

– Ты хочешь сказать, что твой вкус изменился?

«Только не начинай спорить с ним, – подумала Ильке. – Будь приветливее». Она прижала руку к разболевшемуся от голода желудку и пошла вслед за Рубеном на кухню.

– Сегодня вечером я составлю тебе компанию, – сказал Рубен и стал накрывать на стол. – Я приготовил ужин для нас двоих.

Ильке смотрела на него. На его узкие, загорелые кисти. На мускулистые, жилистые предплечья. Обратила внимание на то, как он двигался. Все это когда-то ей очень нравилось. Между тем теперь он стригся короче, чем раньше, но не настолько коротко, чтобы не было заметно, что его волосы вьются.

Новым в его облике оказались и очки. Оправа была изготовлена из красноватой пластмассы. В нее были вставлены узкие шестиугольные стекла с легкой тонировкой серого цвета.

– Я ношу их не постоянно, – объяснил Рубен. – Только когда веду машину или когда устают глаза.

Ильке вздрогнула. Неужели он все еще мог так легко читать ее мысли?

– Они тебе идут, – сказала она. – В них ты выглядишь как профессор.

– Надеюсь, что нет, – улыбнулся он. – Профессора состоят только из головы. Остальные части тела, кажется, им совсем не нужны.

Он пододвинул стул к столу:

– Иди сюда, садись.

Они сели друг напротив друга, и Рубен наполнил ее тарелку. У Ильке возникло такое чувство, что еще никогда ей не было так вкусно. Она старалась не глотать жадно пищу, а наслаждаться каждым кусочком. Рубен, который ел мало, с улыбкой наблюдал за ней.

Ильке решила не раздражать его больше, не спрашивать ни о чем, а просто выждать. Она узнала, что происходит, когда он злится. Он ушел наверх, оставив ее внизу изнемогать от голода. Что было бы, если бы он не вернулся?

– Еще немного?

Ильке кивнула и подала ему тарелку. Нет, она ни в коем случае не должна выводить его из себя. Она должна постараться убедить его, что готова к сотрудничеству.

– Я рад, что тебе понравилось, – сказал Рубен. – Я действительно приложил немало усилий, чтобы все приготовить.

Болтовня напрягала нервы Ильке. Они не могли вот так сидеть за столом и мирно беседовать, как обычная супружеская пара. Как прошел день, любимый? Очень напряженно, мое сокровище. Одна конференция за другой. А у тебя?

Не выдержав, Ильке решила поговорить начистоту.

– Рубен, – начала она осторожно, – если ты хочешь меня видеть, то мы могли бы время от времени встречаться. Ведь для этого тебе не надо силой удерживать меня здесь.

– Видеть? Время от времени? – Он недовольно скривил рот. – И ты считаешь, этого было бы достаточно?

Ильке отпила глоток воды, чтобы выиграть время. Она чувствовала, что разговор принимает неприятный оборот и в любой момент почва могла уйти у нее из-под ног.

Рубен наклонился к ней:

– Я хочу, чтобы ты всегда была со мной. Я хочу с тобой жить. Хочу, засыпая, держать тебя в объятиях, а по утрам просыпаться рядом с тобой. Хочу с тобой завтракать. Совершать прогулки. И я хочу тебя рисовать, рисовать, рисовать. Я хочу, чтобы ты стала частью моей жизни.

– Но это невозможно. – Ильке подняла руку и прикоснулась к его щеке. – Ты же не можешь вычеркнуть последние годы, Руб.

При ее прикосновении он вздрогнул. Когда он услышал свое уменьшительно-ласкательное имя, на его губах появилась улыбка. В этой улыбке было столько боли и нежности, что Ильке испугалась.

– Почему нет, любимая? Назови мне хотя бы одну причину.