Имке пыталась сохранить самообладание. Она никак не могла поверить в то, что услышала. Расширившимися от ужаса глазами она уставилась на телефонный аппарат. Голос Ютты, такой детский и близкий, продолжал звучать у нее в ушах. Имке хотелось тотчас помчаться к дочери, но она сдержалась.

– Отпусти Ютту, – сказал Тило. – Иначе ты совсем потеряешь ее.

Конечно, он был прав. Но как заставить чувства подчиняться разуму?

Ильке пропала. Одна-единственная фраза – и самые худшие опасения снова сбылись. Кошмар повторяется, и ее дочь опять находится в самой гуще опасных событий.

Разумеется, это еще ничего не значило. Молодые девушки часто совершают безрассудные поступки. Может быть, Ильке поехала автостопом в Париж или Амстердам. Или достала дешевый билет на самолет до Барселоны. Или же отправилась пешком с рюкзаком за плечами куда глаза глядят. Юные девушки частенько забывают позвонить домой. Им вообще не приходит в голову, что кто-то может о них беспокоиться. В этом не было ничего необычного. Такое происходило каждый день.

Имке набрала номер матери. У нее была странная привычка все свои дела сначала обсуждать с мамой. В отличие от Ютты она сама, видимо, так никогда и не станет взрослой.

– Боже мой! – сказала мама. – А как девочки?

– Они колеблются между надеждой и беспокойством.

– А ты?

– У меня перевешивает беспокойство.

– Могу я тебе чем-то помочь, детка?

«Детка». Когда мама так называла ее в последний раз?

– Не хочешь зайти ко мне?

– Я бы с удовольствием, но сейчас у меня урок живописи.

У Имке совсем вылетело из головы, как плотно расписан календарь ее матери. Эта женщина обладала неисчерпаемой энергией. Она брала уроки русского языка (у девушки, которая убирала у нее в квартире, молодой русской учительницы), уже несколько лет посещала курсы классических танцев, а в семьдесят лет начала заниматься йогой. Сейчас ей исполнилось семьдесят пять, и она обнаружила у себя страсть к рисованию. На одной из выставок школы искусств она продала две свои картины.

– Все в порядке, мама. Не беспокойся.

Не навязываться, отпустить, подумала Имке. Не только дочь, но и родную мать. Она снова села за компьютер. Работа была для нее лучшим лекарством. Она помогала преодолеть любовную тоску, страх и печаль.

Имке еще раз внимательно прочла страницу, которую написала перед звонком Ютты. Потом неуверенно набрала следующее предложение. Не прошло и десяти минут, как она снова с головой погрузилась в роман. Ее пальцы так и порхали по клавиатуре. На какое-то мгновение она забыла обо всем на свете. Сейчас для нее существовало только то, что появлялось перед ней на экране.

– Почему ты здесь? – переспросил Рубен и удивленно посмотрел на нее. – Потому что ты принадлежишь мне. – Он с улыбкой показал на чашку в ее руке. – Ты узнаешь этот узор?

Ильке внимательно посмотрела на чашку.

– Он почти такой, как… тогда у нас дома, – сказала Ильке. Только в эту секунду она осознала истинное значение своего положения. И резко отставила чашку в сторону.

– Здесь все так, как тогда, – удовлетворенно подтвердил Рубен. – Все. Ты снова будешь счастлива, это я тебе обещаю.

Ильке встала и медленно попятилась от него. Она опустилась на край кровати, ей захотелось снова увидеть дневной свет.

– Но я уже счастлива, – тихо сказала она.

– И поэтому ты проходишь курс психотерапии?

Его голос прозвучал неожиданно резко. Как будто он хотел предупредить Ильке о том, что она подошла к границе, которую ей было запрещено пересекать.

– Как долго ты собираешься удерживать меня здесь? – спросила она, хотя в душе знала, каков будет ответ. Ее руки были холодны как лед и дрожали. Она подсунула их под колени. Рубен не должен заметить ее слабость.

– Я не хочу удерживать тебя силой, – мягко заметил он. – Мне хотелось бы, чтобы ты осталась добровольно.

– Как долго, Рубен?

– Что за странный вопрос? – Он снова посмотрел на нее с удивлением. – Всегда. Ты должна навсегда остаться со мной.

Вслед за руками дрожь охватила все тело Ильке. Она напрягла все мышцы, чтобы подавить ее. Неопределенный страх последних месяцев наконец настиг ее. Разве она втайне сама не знала, что Рубен никогда не оставит ее в покое?

Рубен взял поднос и поставил его на комод в коридоре.

– Если ты пообещаешь мне, что не станешь выкидывать всякие номера, – сказал он, – я проведу тебя по твоему маленькому царству.

Твоему маленькому царству. Да он с ума сошел.

Ильке кивнула. Главное, не оставаться взаперти в этой комнате. Рубен пошел вперед. Потрясенная, она следовала за ним из комнаты в комнату. Кухня, жилая комната, ванная, в которой она уже побывала. Все оборудовано по-современному и обставлено со вкусом. Отличная маленькая квартира. Здесь не хватало только одного – признаков жизни. Каждое помещение производило впечатление абсолютно нежилого. Мебель была расставлена, как на картинке в каталоге. Ни одной царапинки, ни одного дефекта. Никто не открывал дверцы шкафов, никто не выдвигал и не задвигал ящики. Никто не пользовался душем или ванной. Подушку положили на диван и больше к ней не прикасались.

– Скажи мне, что тебе нужно, – подал голос Рубен, – и я привезу это.

Взгляд Ильке скользнул по туалетным принадлежностям в ванной комнате. Шампунь. Мыло. Расческа и щетка. Крем, духи и лосьоны. Он позаботился даже о губной помаде и туши для ресниц.

На подоконнике стояли цветы.

– Они настоящие? – спросила Ильке.

Рубен улыбнулся:

– Неужели ты считаешь меня способным предложить тебе что-то искусственное?

– Но тогда им нужен свет.

– Верно. – Рубен вышел в коридор, и с негромким жужжанием жалюзи поднялись вверх.

От разочарования у Ильке на глаза навернулись слезы. В комнату проник свет, но в окна были вставлены матовые рифленые стекла.

– Армированное стекло, – с гордостью в голосе произнес Рубен, заметив ее взгляд. – Во всех комнатах. Его невозможно разбить. В настоящее время это самое лучшее, что есть в продаже.

Железные решетки и армированное стекло. Тыльной стороной ладони Ильке провела по глазам. Еще никогда в жизни она не испытывала подобного бессилия. Она показалась себе жуком, который упал на спинку и никак не может перевернуться и снова встать на лапки. Но она не будет беспомощно трепыхаться. Она не позволит Рубену насладиться своим триумфом.

– Итак, я твоя пленница, – вздохнула она.

– Не называй это так! – Рубен стоял, спокойно прислонившись к двери ванной, как будто это был совершенно обычный разговор между нормальными людьми.

– Тогда позволь мне уйти.

Его небрежная поза тотчас изменилась. Он был настороже.

– Пожалуйста, Рубен! Позволь мне уйти!

– Ты, наверное, хотела бы сейчас принять душ и переодеться.

Он оттолкнулся от дверной рамы и открыл узкий белый шкафчик.

– Здесь ты найдешь полотенца и мочалки.

Полотенца, разложенные по размеру и цвету в аккуратные стопки. От этого можно было сойти с ума. Настоящий кукольный домик.

Рубен привел ее назад в спальню.

– А в этом шкафу ты найдешь нужную одежду. – Прищурившись, он посмотрел на Ильке: – Размер тридцать восьмой, я не ошибся?

Он обо всем подумал. Все спланировал до мельчайших деталей. Его холодное совершенство повергло Ильке в шок.

Эта квартира была оборудована специально для нее. Казалось, что он сам не собирался жить в ней. Нигде не было даже намека на это.

В панике Ильке бросилась вон. Из комнаты. По коридору. К единственной двери, которую не открыл Рубен, к входной двери.

Закрыто.

Ильке дергала за ручку. Молотила кулаками по двери и кричала:

– Я хочу выбраться отсюда! Наружу! Наружу!

Рубен не собирался ей мешать. Он спокойно пришел вслед за ней, встал рядом и скрестил руки на груди.

Крики Ильке постепенно стихли. Силы покинули ее. Она была больше не в состоянии сдерживать слезы. И наконец прижалась лбом к двери и заплакала.

– Дверь изготовлена из стали, – деловито сообщил Рубен у нее за спиной. – Вся квартира звуконепроницаема. Она находится в подвальном помещении одиноко стоящей виллы. Никаких соседей. Ты можешь кричать, пока не охрипнешь, никто тебя не услышит.

Слезы Ильке собирались на подбородке и капали ей на свитер. Некоторые стекали вниз по шее прямо на тенниску. Она не вытирала их. Она даже не прикоснулась к носовому платку, который ей протянул Рубен.

– Как хочешь. – Рубен убрал носовой платок в карман. – Здесь внизу ты можешь перемещаться совершенно свободно. Если тебе что-нибудь понадобится, позови меня. С помощью вот этого. – Он показал на кнопку звонка рядом с дверью. Его голос звучал холодно и бесстрастно.

Ильке повернулась и прошла мимо него. Она вернулась в спальню, закрыла за собой дверь и бросилась ничком на кровать. Ей надо было собраться с мыслями. Подумать, что она могла сделать. Вместо этого она продолжала плакать и плакала до тех пор, пока не заснула от изнеможения.

Рубен отнес поднос наверх. Он был крайне разочарован. Он представлял себе их встречу совершенно иначе. Он был готов к трудностям, но не рассчитывал на то, что Ильке так сильно изменится. У нее изменился голос. Ее взгляд тоже стал совершенно другим. Куда подевался ее смех? Где ее былая нежность?

Как она избегала его! Как будто панически боялась, что он может прикоснуться к ней. А были времена, когда она сама страстно желала этого. Ему было достаточно только закрыть глаза, чтобы вспомнить, как шелковиста на ощупь ее кожа. И ее волосы.

Кипя от ярости, он загрузил посуду в посудомоечную машину. Во что превратили Ильке каких-то три года! В почти взрослую девушку, которую он с трудом узнавал.

Рубен поднялся по лестнице в свою студию. Он не сделал ни одного мазка кистью с тех пор, как поселился в этом доме. Он с сожалением вспомнил о тех временах, когда писал картины в полном согласии с самим собой и со своей фантазией, о тех коротких мгновениях, когда был почти счастлив.

Последние приготовления перед прибытием Ильке отнимали все свободное время. Он надеялся, что теперь наконец все соединится в единое целое: работа, повседневный быт и любовь. Он мечтал о том, что будет писать большие полотна.

Но для этого ему нужна Ильке.

В последнее время Рубен был занят тем, что готовил большую выставку в Лондоне. Он уже произвел предварительный отбор картин и расставил их вдоль стен студии. Приняв окончательное решение, отдаст распоряжение вставить их в рамки. Он собирался опять обратиться в небольшую фирму, которой всегда поручал эту работу. В своем новом окружении он пока собирался появляться как можно реже.

Рубен посмотрел на картины. На всех были изображены мужчина и женщина. Темы могли служить одновременно и названиями. «На рынке». «На улице». «В кафе». «Среди людей». «Одни». «На террасе». «За столом» «На кровати».

Критики будут взахлеб восторгаться новыми, волнующими аспектами его творчества. Он уже видел огромные заголовки. «Художник и его муза». Или еще лучше: «Художник и его возлюбленная».

Рубен презрительно скривил рот. Что они понимали в любви. Они не имели ни малейшего понятия о настоящей страсти.

Он подумал о тех многочисленных интервью, которые дал за последние годы. Что прежде всего интересовало людей, так это его интимная жизнь. Он навел их на тысячу ложных следов, чтобы сбить с толку. Изображал райскую птицу, чтобы отвлечь их.

Ему стало плохо, когда он подумал о том, с каким количеством женщин ему пришлось флиртовать, чтобы искоренить слух, будто он горюет о потерянной большой любви. С некоторыми из них он даже провел ночь. Одни были влюблены в известного художника, а не в него как мужчину. Другие изменяли с ним своим мужьям. Опасность разоблачения возбуждала его больше, чем сами женщины.

И только Юдит оказалась ему действительно близка. Она была для него как сестра. Как сестра, которой Ильке никогда не могла стать. Рубен искренне любил Юдит, но эта любовь не имела ничего общего с вожделением.

Он объяснил ей, что для работы ему требуется больше спокойствия. И якобы именно по этой причине он создал себе убежище, куда будет сбегать на некоторое время от любопытных глаз. Она же должна по-прежнему заботиться о его городском доме и о соблюдении всех договоренностей. Он обещал регулярно звонить ей. И особо подчеркнул, что полностью полагается на ее умение хранить тайны.

Она согласилась. Но ничего другого он от нее и не ожидал. Рубен мог головой поручиться за преданность Юдит. Только сейчас он заметил, сколько обязанностей взвалил на нее. Возможно, он привезет ее сюда, когда у них с Ильке все наладится.

Полчаса спустя он наконец-то стоял у мольберта. Как же ему не хватало этого запаха краски, грубой фактуры холста, покрытого грунтовкой. Он собирался написать спящую Ильке, но неожиданно с ужасом понял, что не знает, как выглядит ее лицо.

Как он мог забыть ее лицо!

Он чертыхнулся и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Однако это не помогло. Черты лица Ильке словно стерлись из памяти. В отчаянии он обмакнул кисть в красную краску и провел грубую полосу. Это было похоже на размазанную кровь.

Рубен застонал. Взял более толстую кисть. Нанес на холст еще больше красной краски. Потом черной, синей, желтой. Провел линии. Растер их. Расцарапал ногтями. Схватил ножницы и пробил дыры на черном фоне, дыры как глаза, блеклые, слепые глаза в пустоте. Он с трудом переводил дыхание. Посылал проклятия. Глаза пристально смотрели на него.

Комиссар Мельциг медленно ехал по городскому району, где скорость была ограничена тридцатью километрами, и рассматривал дома. Первое впечатление было для него особенно важным, так как на него не влияла собранная информация. Время приближалось к полудню. Пожилая дама подметала тротуар перед своим домом, мимо проехал автомобиль фирмы, которая занималась курьерской доставкой товаров, какой-то бегун трусцой пересек улицу.

Значит, именно здесь проживала Ильке Хельмбах. Свободно стоящие добротные двухквартирные жилые дома, большинство из которых было построено в семидесятые годы. Об этом свидетельствовали солидный способ застройки и попытки придать зданиям современный вид. Много черного и белого цвета, дерева и стекла.

Сады имели внушительный размер, что объяснялось тем, что тогда земельные участки не были такими дорогими, как сейчас. Берт обратил внимание на огромный кедр, который распростер мощные ветви над домом владельца участка. И другие деревья достигли размера, достойного внимания, так что создавалось впечатление, будто ты находился посреди лесного массива.

Такие городские районы называли районами повышенной комфортности. Но Берт знал, что под отполированной поверхностью кипели такие же страсти, как и в любом другом месте. Преступления не привередливы в выборе места. Они не отдают предпочтения многоквартирным домам, которые считаются асоциальными. Преступления всегда выше предрассудков.

Берт нашел свободное место и припарковался. Когда он вышел из машины, царившее здесь спокойствие показалось ему зажиточным и беззаботно сытым. «Только не начинай создавать собственные предрассудки», – подумал он, направляясь к дому с серебристой цифрой «17». Он не слишком сильно отличался от остальных домов, был частью целого, такой же просторный, ухоженный, однако с уже заметными следами износа.

Над воротами гаража была прибита потрепанная, очевидно горячо любимая баскетбольная корзина. В нише рядом с входной дверью висела самодельная табличка с именами жильцов. «Ильке, Рена, Лео, Мари и Кнут». Под ними. «Тешнер» и «Хельмбах». Над именами летели голубые дикие гуси или, во всяком случае, нечто похожее на диких гусей.

Дверь открылась, прежде чем комиссар успел нажать кнопку звонка.

– Герр комиссар? Я Мари Тешнер. Входите, пожалуйста.

Он тщательно вытер подошвы о толстый коричневый коврик и вошел в прихожую. Под множеством пальто, курток, шарфов и шапок едва можно было различить вешалку, тем не менее Мари Тешнер удалось найти свободный крючок и для его пальто.

– Кофе?

– С удовольствием. – Казалось, в эту зиму холод никогда не прекратится. Мороз пробирал до костей. Перспектива выпить чашку горячего кофе показалась комиссару заманчивой.

Мари Тешнер предложила ему пройти на кухню. Она уже сварила кофе и поставила на стол чашки, молоко, сахар и вазочку с печеньем. Она налила Берту кофе и зажгла свечку рядом с вазой, в которой стояла ветка вишневого дерева, так называемая ветка Барбары. Считалось, что распустившаяся к Рождеству ветка Барбары обещает счастье в новом году.

Берт осмотрелся. В этой кухне готовили пищу и жили. Рядом с дверью валялись спортивные тапочки с грязными подошвами. На стене висели детские фотографии и доска, на которой разными почерками было написано, что надо купить. На тумбочке рядом с плитой стояла корзина для покупок, до самых краев набитая продуктами.

– Вы уже что-нибудь узнали? – спросила Мари Тешнер и с надеждой посмотрела на комиссара.

– К сожалению, нет.

Как часто ему приходилось наблюдать, как надежда таяла и уступала место разочарованию. Мари Тешнер вытащила из кармана брюк носовой платок и громко высморкалась.

Как маленький ребенок, который шумит в подвале, чтобы прогнать собственный страх, подумал Берт. Женщина, которая сидела перед ним, была ему симпатична. Ее взгляд был открытым и приветливым, а мелкие морщинки в уголках глаз свидетельствовали о том, что она любила смеяться.

– Я хотел бы составить себе представление о вашей племяннице, – начал разговор комиссар. – Вы позволите задать вам несколько вопросов?

Она кивнула и обеими руками обхватила свою чашку, как будто хотела найти опору.

– Конечно. Если я смогу вам этим помочь.

– Ильке беспечная девушка?

Мари Тешнер недолго раздумывала над ответом.

– Нет. Она не беспечная. Три года тому назад ее родители попали в серьезную автокатастрофу. Муж моей сестры скончался на месте. Сестра не смогла справиться с потрясением и с тех пор живет в приюте для душевнобольных. Ильке очень смелая, но никак не может справиться с этим горем.

– Сколько лет вашей сестре?

– Пятьдесят один. На два года старше меня.

– Вы можете подробнее рассказать о ее болезни?

– С момента аварии она не произнесла ни единого слова. Сейчас она влачит жалкое существование среди законченных идиотов.

– Ваша племянница поддерживает с ней контакт?

Мари Тешнер кивнула:

– Ильке регулярно посещает ее. Она твердо убеждена в том, что моя сестра все понимает, что когда-нибудь она вновь заговорит.

– Как будто она на некоторое время просто спряталась в своем теле.

Мари Тешнер удивленно посмотрела на комиссара. Берт мог себе представить, какое же мнение сложилось у нее о людях его профессии. В этом она ничем не отличалась от большинства людей. Одна-единственная мысль, выходящая за рамки допроса, сбила ее с толку.

– Да, – сказала она. – Именно так выразилась однажды и Ильке.

– Есть у нее, кроме вас, другие родственники? – спросил Берт и открыл записную книжку.

– Еще только… брат Ильке. Рубен.

Берт сразу обратил внимание на ее нерешительность. Что это могло означать? Он постарался припомнить, как выглядела табличка с именами. Имя «Рубен» там не упоминалось.

– Он живет не с вами? – уточнил комиссар.

– Нет.

На этот раз она ответила так быстро, что Берту пришлось задать уточняющий вопрос:

– Почему?

Ее пальцы играли кофейной ложечкой, вертели ее в разные стороны, пока она раздумывала над ответом. Наконец она подняла голову и посмотрела на комиссара. В ее глазах появилось выражение, значение которого Берт никак не мог истолковать.

– Ильке не хотела ничего больше знать о нем.

Берт молчал, применив испытанный метод, чтобы заставить собеседника заговорить. Он сработал и на этот раз. Мари Тешнер не выдержала и прервала затянувшееся молчание:

– Ильке никогда не объясняла нам почему. Сначала мы сами не хотели ее спрашивать о причинах, у нее и без того было достаточно горя. Позднее мы ее не спрашивали, чтобы не напоминать о страшной трагедии. Ну и, в конце концов, она сама имеет право решать, с кем хочет жить, а с кем нет.

Рубен. Это имя показалось Берту знакомым. Рубен Хельмбах. Разве он не встречал это имя в газете?

Казалось, что Мари Тешнер прочла его мысли.

– Он художник, – сказала она.

Конечно. Теперь Берт вспомнил. Однажды Марго даже таскала его с собой на одну из выставок Хельмбаха. Берт и сейчас смутно помнил его картины. Они напомнили ему Гогена, и он поспорил с Марго, которая нашла это сравнение совершенно неподобающим. По ее мнению, до сегодняшнего дня никто не может сравниться с Гогеном. Она считала, что все современные художники ему в подметки не годятся. Марго назвала Гогена богом. Это сравнение вызвало у Берта приступ смеха, и Марго обругала его высокомерным идиотом и оставила одного, демонстративно уйдя с выставки.

– Я припоминаю, – сказал Берт. – Это большое достижение, в таком раннем возрасте добиться огромного успеха. А каковы ваши отношения со знаменитым племянником?

Мари Тешнер, как бы сожалея, покачала головой:

– С тех пор я с ним больше не встречалась. Честно говоря, у меня не было и желания. Рубен тяжелый человек. Что-то в нем всегда нагоняло на меня страх, даже тогда, когда он был еще подростком.

– Страх?

Она пожала плечами:

– Я не могу этого объяснить. Он мог так посмотреть на человека… что у того мороз пробегал по коже. – Она допила свой кофе. – Но теперь это не важно. Все это уже в прошлом.

Берт тоже допил кофе.

– Я бы хотел взглянуть на комнату Ильке. Вы ничего не имеете против?

– Разумеется, нет. Если это поможет вам найти Ильке. – Мари Тешнер встала. – Идите за мной. – С каждой секундой она выглядела все более и более усталой. Как будто беседа отняла у нее остатки сил.

Это было Берту хорошо знакомо. Многие люди постоянно, каждую минуту контролировали себя, когда разговаривали с полицейским. Они боялись совершить ошибку и тем самым помешать расследованию. Но в данном случае это было еще не все. Мари Тешнер производила впечатление человека, который вел длительную борьбу и сейчас вдруг понял, что проиграл.