Мэрилин больше не писала. Бросила много лет назад. Ей хотелось взять кисть в руки, но те ужасно дрожали. Артрит изуродовал пальцы, они покрылись узлами, как у сказочной ведьмы. В середине жизни она упустила так много времени, хотя могла бы писать. Но ее охватила черная тоска. Сейчас она об этом жалела, но ни тогда, ни сейчас ничего не могла изменить.

Когда Кейтлин предложила выставить некоторые ее работы в галерее, Мэрилин сначала отказалась.

– У меня нет новых работ, – ответила она.

Кейтлин объяснила, что речь о коллективной ретроспективе американских художниц. Кейтлин занимала важный пост в известной галерее. Мэрилин забыла, чем именно занималась подруга, и решила, что уточнять невежливо, ведь они дружили много лет. Но она знала, что при желании Кейтлин может организовать любую выставку.

Мэрилин согласилась, хоть и чувствовала себя неловко: она не считала себя выдающейся художницей. Она всецело доверяла Кейтлин. Та никогда бы не предложила сомнительную авантюру. Мэрилин прожила непростую жизнь, но в сложные моменты ей приходили на помощь ангелы-хранители. Одним из них была Кейтлин.

Они уже два года жили на одном этаже.

Когда Кейтлин только переехала сюда, они пару раз случайно встречались в коридоре и однажды разговорились об искусстве. Потом Кейтлин и ее муж Джош пригласили Мэрилин на ужин. Ее давно никто не приглашал. Она пошла в итальянскую пекарню и остановилась у стеклянной витрины с красивыми пирожными, которыми часто любовалась, но никогда не покупала, так как не было повода. Мэрилин выбрала пирог с лаймом и сказала парнишке за кассой: «Я иду в гости. Подруга пригласила на ужин». Ему было до лампочки. Но ее это не волновало.

За ужином Кейтлин приходила в восторг, стоило Мэрилин упомянуть о сколько-нибудь известных художниках, с которыми она водила знакомство в 1950-е и 1960-е. Кейтлин знала всех и требовала, чтобы Мэрилин подробно о них рассказала. Джош вел себя дружелюбно, хотя совсем не интересовался искусством. Преподавал математику пятиклассникам. За ужином его взгляд то и дело скользил к телеэкрану, где без звука шел баскетбольный матч.

Вскоре Кейтлин и Мэрилин взяли в привычку ужинать вдвоем примерно раз в месяц. Недалеко от дома был ресторан, принадлежавший приятельнице Кейтлин. Здесь были жестяные потолки, покрашенные в белый цвет, деревянные столики, расставленные с небольшими промежутками, и обширная винная карта, которую они намеревались продегустировать в течение года.

Как-то раз новая официантка спросила, кем они друг другу приходятся. Бабушкой и внучкой? Кейтлин ответила: «Она моя подруга», как будто сам вопрос официантки показался ей нелепым.

На самом деле не таким уж нелепым он был: Мэрилин была старше Кейтлин на пятьдесят пять лет.

Они вместе ходили на выставки и в кино. Кейтлин пригласила Мэрилин отпраздновать День благодарения. В их семье праздник называли Днем друзей. В квартире собралась одна молодежь, все флиртовали, смеялись, качали на коленях пухлых малышей. Мэрилин была на полвека старше всех гостей, но Кейтлин, кажется, не находила в этом ничего странного, и Мэрилин решила, что ей все равно. Она прекрасно провела время.

– Ты всем очень понравилась, – с улыбкой сообщила Кейтлин на следующее утро.

Они говорили обо всем: о любви, политике, искусстве, прогрессе, планете. Изобретении ботокса. Во времена Мэрилин женщины собирались дома и покупали друг у друга косметику «Мэри Кэй»; подруги Кейтлин устраивали ботокс-вечеринки. Кейтлин сообщала Мэрилин все последние тренды и спрашивала ее совета в разных жизненных ситуациях. Мэрилин была ей за это очень признательна: ее мнением давно никто не интересовался.

Она рассказала Кейтлин о своих двух браках. Один был счастливым, другой нет. Ее карьера не задалась, как она мечтала, хотя чего-то Мэрилин, безусловно, достигла. Прежде ей казалось, что в ее жизни все складывается случайно, но теперь, попытавшись объединить все события в связный рассказ, Мэрилин увидела в нем последовательность, как будто все вышло именно так, как она планировала.

Кейтлин часто тревожилась; будущее представлялось ей неопределенным. В этом Мэрилин совсем не завидовала молодой подруге. Сама она уже ничего не боялась. Худшее уже произошло; она пережила все.

Кейтлин любила свою работу, но переживала из-за денег. Они с Джошем каждый задолжали шестизначную сумму по студенческому кредиту. Мэрилин считала это безумием. Кейтлин волновалась, что они никогда не смогут купить дом или завести детей.

Мэрилин старалась ее успокоить: как-никак, ее первый муж был художником, второй – плотником на пенсии, и они как-то справлялись. Но она знала, что сейчас все иначе. Дом, где они жили, нельзя было назвать престижным. Мэрилин не переезжала, потому что привыкла. Она долго жила на одну пенсию. Теперь у нее появились деньги, но она была уже слишком стара, устала и не хотела менять место жительства. К тому же у нее была цель; для этого она и откладывала деньги.

Кейтлин придумала название для раздела выставки, посвященного работам Мэрилин, – «Пять жизней». Как-то раз после нескольких мартини они разговорились о переселении душ, и Мэрилин сказала, что не верит в привычное определение реинкарнации, но в течение одной своей жизни будто прожила пять. Она часто об этом думала, но ни разу никому не говорила.

В ее представлении, когда близкие люди переставали играть прежние роли, заканчивалась одна жизнь и начиналась другая. «Заводя новых друзей, не забывай о старых», – пелось в песенке из ее детства. Но Мэрилин столько раз теряла друзей и возлюбленных, что сбилась со счета. И всякий раз на смену старым приходили новые. Она пережила много потерь, но неустанно начинала заново. Иногда ей казалось, будто сильный характер помогает ей спокойно переживать эти перемены, но порой она боялась, что это не сила, а бессердечность, холодная отстраненность, с которой она родилась.

В первой жизни она была куклой. Белокурые кудряшки, голубые глаза, белое хлопчатобумажное платьице, туфли с ремешком. Единственная любимая дочь Теда и Минервы Торберт из Фэйрфилда, Коннектикут. Соседский мальчик Лайонел считал ее настоящей принцессой, потому что отец души в ней не чаял. Но у отца, помимо всего прочего, был ужасный взрывной характер, проявлявшийся лишь вдали от посторонних глаз, а мать была трусихой. Для ребенка – крайне несчастливое сочетание. По субботам ее водили в музей, на день рождения дарили масляные краски и мольберт и готовили к поступлению в Колледж Смит на искусствоведа. Однако когда она захотела стать художницей, родители пришли в ужас. Отец сказал: только через мой труп.

Вторая жизнь: она стала художницей назло родителям. Переехала в Нью-Йорк. Выработала собственную живописную манеру. Чтобы было чем платить по счетам, устроилась продавщицей в магазин художественных принадлежностей, где познакомилась со многими начинающими живописцами. Она также подметала волосы в парикмахерской, работала няней, кассиршей в банке и продавщицей в отделе аксессуаров универмага «Блумингдейлз».

Возможно, в конце концов Мэрилин бы помирилась с родителями, но, когда ей было двадцать три года, ее мать умерла. Отец вскоре женился на лучшей подруге матери. Мэрилин была потрясена до глубины души. Она больше никогда не переступала порог родительского дома.

Они с Гербертом встретились на вечеринке в Нижнем Ист-Сайде, когда ей было двадцать шесть. Он был гигантом во всех смыслах этого слова. Рост – сто девяносто пять сантиметров, мускулистая грудь, широкие плечи. У него была густая черная шевелюра и кустистая черная же борода. Он был старше ее на десять лет, закончил Йель с дипломом магистра изобразительных искусств. Когда он говорил или смеялся, его голос и смех сотрясали стены, но он не показался Мэрилин заносчивым. По крайней мере, в начале.

Ей захотелось лучше его узнать; захотелось, чтобы он обратил на нее внимание. Оказалось, не она одна этого хотела. Но Герберт выбрал ее, и она очень обрадовалась. И удивилась. Мэрилин привыкла снова и снова называть свое имя людям, с которыми встречалась на вечеринках уже раз пять. Но Герберта ей почему-то удалось очаровать с первого взгляда.

Через восемь месяцев после знакомства они поженились в ратуше.

Герберт вырос в Миннеаполисе и был младшим из пятерых детей. Отец работал водопроводчиком, мать была домохозяйкой, а Герберту предстояло пойти по отцовским стопам. Он проработал с отцом несколько лет, а после заявил, что хочет поступить в художественный колледж. Родители не понимали, что это за профессия, но поддержали его выбор. Ему этого было достаточно.

Герберт был абстрактным экспрессионистом. Тогда все были абстрактными экспрессионистами, кроме нее. Работы Мэрилин казались немодными, зато она писала то, что хотела. Позже она решила, что Герберту, возможно, именно это в ней и нравилось: она не представляла угрозы его творчеству.

«Хрупкое мужское эго», – сказала Кейтлин, услышав эту историю, и многозначительно закатила глаза.

Мэрилин знала немало женщин, пытавшихся добавить в свои работы «мужественности», что бы это ни значило. Среди художников ходил старый анекдот о том, как Ханс Хофманн однажды похвалил картины Ли Краснер, заметив, что те «настолько хороши, что никогда не скажешь, что их нарисовала женщина». О Краснер вообще всегда говорили исключительно как о жене Поллока. Хотя тот, между прочим, у нее учился. Женщины сами распространяли этот стереотип, даже если не желали себе в том признаваться. Это часто влияло на их творчество.

Мэрилин никогда не пришло бы в голову изображать абстракции, как не пришло бы в голову становиться оперной певицей. Она писала крупномасштабные натюрморты со стеклянными предметами, пронизанными солнечными лучами. Покупала в комиссионках интересные вазы и просила друзей приносить ей стеклянные стаканы и графины необычной формы. Расставляла на столе у окна, иногда наливала немного воды, чтобы подчеркнуть игру света. Бывало, ставила тюльпаны в хрустальную вазу или добавляла маленький аквариум с золотой рыбкой.

Позже она начала изображать стеклянные и пластиковые бутылки из супермаркета. Ходила за покупками и сметала все, что привлекало взгляд. Ей было бесконечно любопытно наблюдать и сравнивать, как по-разному солнечные лучи пронизывают бутылку с прозрачным уксусом и банку с густым медом. Она писала яблоки и персики, завернутые в целлофан. Ее завораживала целлофановая упаковка, одновременно прозрачная и отражающая свет.

Те, кто видел работы Мэрилин, иногда решали, что ее притягивают бытовые зарисовки, но это было не так. Пластик и стекло занимали ее, потому что пропускали свет; сами по себе они не представляли интереса.

Одна галерея предложила выставить ее картины, но с условием, что она добавит на холст человеческие фигуры. Например, женщину, сидящую среди всех этих красивых ваз и пузырьков. Мэрилин отказалась. Натюрморт был для нее разновидностью медитации. Она не могла писать людей, потому что за работой не хотела находиться в одной комнате с человеком. Ей не хотелось думать о чужих потребностях. Правда, Герберт говорил, что не воспринимает натурщика как личность. Когда он работал, ему не было дела до потребностей обнаженной натурщицы, сидевшей на складном стуле, как не было дела до самого складного стула. Возможно, ей еще тогда стоило задуматься об этих словах и усмотреть в них тревожный знак.

В течение нескольких лет после свадьбы они с Гербертом не раз участвовали в коллективных выставках. Его работы хвалили. Ее почти не замечали.

Фирменным знаком Герберта были смелые многослойные мазки: он окунал мастихин в несколько красок и быстро проводил им по холсту. Иногда подмешивал в краску дорожную грязь или пыль, скопившуюся в углах квартиры. Картины всегда называл одним словом: «Отречение», «Одиночество», «Осколки». Кто-то из критиков назвал работы Герберта «реакцией на ужасы атомного века». После этого Мэрилин стала замечать, что он сам начал так характеризовать свое творчество. Хотя на самом деле мужа интересовал только цвет.

Она его не осуждала. В конце концов, суть искусства кроется именно в этом: человек создает что-то по личным причинам. Потом другие приходят и пытаются интерпретировать смысл.

Спустя пять лет брака Герберт устроился преподавателем в художественный колледж в Олбани. Платили немного, но супруги надеялись, что в конце концов ему предложат место в штате. Им предложили преподавательскую квартиру в центре возле кампуса, но они переехали за город. Мэрилин хотелось жить в доме, хотя она сама не понимала почему. Они купили дом в колониальном стиле на улице, похожей на ту, где выросла Мэрилин; правда, район был хуже. В доме было три спальни; они покрасили дом в черный цвет, поскольку никогда раньше не видели черных домов. Мэрилин казалось, что благодаря таким мелочам им удастся сохранить индивидуальность.

Кейтлин и Мэрилин планировали выставку уже несколько недель: просматривали старые вырезки и фотографии картин; решали, какие полотна достать со склада. Потом Кейтлин задала неизбежный вопрос: почему она перестала писать? Почему ждала сорок лет между периодом плодотворной работы примерно от тридцати до тридцати пяти и следующим разом, когда взяла в руки кисть, – а это случилось в семьдесят три года?

Мэрилин ответила уклончиво.

Она по-прежнему была «в здравом уме», как часто говорили о людях ее возраста. Хотя в последнее время память напоминала ей холст, некогда туго натянутый на подрамник, а теперь отошедший в нескольких местах. Кое-где зияли дыры. Бывало, воспоминания накладывались друг на друга: так, Мэрилин представляла себя тридцатипятилетнюю в Сохо – как она ходит по магазинам с матерью и ищет платье. Но матери тогда с ней не было и быть не могло.

Иногда она пользовалась этим преимуществом, если ей не хотелось о чем-то говорить: она просто притворялась, что не помнит.

Проходили месяцы. И вот неделю назад Джейн Флэнаган стала звонить и оставлять сообщения о Лейк-Гроув. С тех пор Мэрилин не могла думать ни о чем другом.

За ужином Мэрилин рассказала обо всем Кейтлин. Ей надо было сбросить груз с души. Она хотела посоветоваться с подругой, стоит ли перезванивать Джейн.

– Ты спрашивала, почему я перестала писать, – сказала Мэрилин и замолчала, не зная, с чего начать. – Начни сначала, – вслух велела она сама себе и сделала глубокий вдох. – Я никогда тебе не рассказывала… у меня была дочь.

Кроме них, в ресторане никого не осталось. Кейтлин завороженно ее слушала. Когда Мэрилин закончила рассказывать, подруга встала, подошла, села рядом с ней на диван, обняла ее за плечи и заплакала. Мэрилин не любила физические проявления привязанности, но была признательна за этот жест. Кейтлин даже не догадывалась насколько. Спустя столько лет кто-то впервые прочувствовал ее горе и отзеркалил его.

Начнем сначала.

Третья жизнь Мэрилин. Та, которую она не выбирала; та, которую у нее отняли.

Вскоре после того, как они поселились в Олбани, Мэрилин, к своему потрясению, узнала, что беременна. Позже, вспоминая о прошлом, она поняла, что именно по этой причине настаивала на доме в пригороде. Просто ей было сложно признать: в глубине души она стремилась к традиционной жизни.

Когда Мэрилин забеременела, между ними с Гербертом что-то изменилось. В формуле их отношений произошел едва заметный сдвиг, которому она не могла найти названия. Позже Мэрилин поняла, что случилось: тогда он закрутил первую из многих интрижку со студенткой. Ту девушку звали Бетси.

Мэрилин чувствовала себя брошенной и целыми днями лежала в кровати. Она мучилась от токсикоза, хронической усталости и одиночества. Вспоминая о молодости, она, в отличие от других женщин, жалела не об утрате красоты и фигуры. Мэрилин и в молодости никогда не была красивой. Она жалела об утерянной способности любить. Любить без оглядки, как любили они с Гербертом, когда только встретились; обожать музыку и искусство. С возрастом человек теряет способность любить с такой отдачей. Услышав старую песню или вспомнив о знакомстве с Гербертом, Мэрилин иногда могла вызвать в памяти это чувство. Но вспоминать и ощущать – не одно и то же.

Когда они жили в тесной квартире на Манхэттене, она иногда представляла, что обнаружила дверь, а за ней – целый лабиринт комнат, о которых они не подозревали. Они думали, что жили в студии, а оказалось – во дворце. Нечто похожее Мэрилин ощутила, когда родилась Дэйзи. Мэрилин с восторгом осознала, что материнская любовь может быть такой же сильной, как романтическая, и даже более прекрасной. Эта любовь дарила равновесие, не вызывала бурь в душе, а заставляла чувствовать себя на своем месте в мире.

Подруги-художницы предупреждали: дети крадут творческий запал, но Мэрилин обнаружила, что с рождением дочери ее творческий огонь разгорелся с новой силой. Ей хотелось писать, и она делала это при всякой возможности, борясь с желанием отдыхать, которое не уступало желанию творить.

Они с Гербертом оба удивились, когда в ее карьере внезапно произошел прорыв и некоторые уважаемые критики заговорили о Мэрилин как о художнице, «возродившей давно устаревший натюрморт». Ее хвалили за смелость и индивидуальный подход. Она вдохнула в натюрморты новую жизнь.

Дебютная персональная выставка Мэрилин совпала с первым днем рождения Дэйзи. Первый из миллиона раз, когда ей пришлось выбирать.

Мэрилин заверила Кейтлин, что той нечего бояться. У современных молодых женщин совсем другие запросы. Порой она не верила своим ушам. У них было все, и тем не менее каждую неделю в «Нью-Йорк таймс» появлялась минимум одна статья о том, что женщины в очередной раз чем-то недовольны. Недавно Мэрилин прочла об «умственной нагрузке». Кейтлин сказала, что ее подруги с детьми без умолку твердили об этой нагрузке. Им было мало, что мужья выполняли половину домашних дел и ухаживали за ребенком пятьдесят на пятьдесят: проблема заключалась в том, что им не приходилось держать в голове все, о чем думали матери. Матери знали, когда ребенок записан к стоматологу, как зовут учительницу третьего класса и пора ли покупать новую обувь. Услышав об этом, Мэрилин расхохоталась. Она родилась не в то время. Герберта почитали как божество, стоило ему сменить подгузник. Мэрилин воображала, что будет писать картины во время дневного сна дочери или пока та тихонько играет рядом на полу. Вскоре Мэрилин поняла, как глупо было на это рассчитывать. Но они как-то справлялись. По возможности приглашали нянь – студенток из колледжа. Бывало, мать Герберта приезжала из Огайо на неделю и помогала. Но обычно Мэрилин сама присматривала за Дэйзи, когда Герберт работал; он делал то же самое, когда работала она. Друзья удивлялись равноправию в их семье, хотя в то время только Мэрилин по-настоящему зарабатывала. И только Мэрилин занималась искусством.

Герберт отработал в университете год; ему не стали продлевать контракт. Они с Бетси устроили шумный скандал в кампусе; это не расположило к нему администрацию, но главная проблема была в том, что снизилось качество его преподавания. Он утратил интерес, перестал стараться, работа давалась ему тяжело. Молодые и удачливые верят в свое величие, но не понимают важности труда. Нельзя работать, не прилагая усилий.

Много лет спустя в Нью-Йорке Мэрилин любовалась шедевром Ли Краснер «Времена года» – полотном пять метров в ширину и два с половиной в высоту, хранившемся в собрании музея Уитни. Прошло двадцать лет с тех пор, как Джексон Поллок стал алкоголиком, начал изменять Краснер и однажды сел пьяным за руль, въехал в дерево и разбился насмерть. Все это время она продолжала писать.

Пока они были женаты, Краснер творила в маленькой столовой их дома в Ист-Хэмптоне. У Поллока была собственная мастерская за домом, залитая солнечными лучами, проникавшими в открытую дверь. Даже сейчас туда водили экскурсии. Некоторые считали брызги и полосы краски на полу этой мастерской произведением искусства; их закрыли защитным плексигласом. Но кому из художников принадлежали эти брызги? Мэрилин слышала, что Краснер в конце концов оправилась от горя и забрала мастерскую себе.

Когда Дэйзи исполнилось полтора года, семья купила дом в Мэне. Это произошло почти случайно.

Супруги часто ссорились и решили последовать совету приятеля Герберта, который был давно женат. Оставили ребенка с матерью Герберта на долгие выходные в День труда[24] и уехали вдвоем в короткий отпуск.

Место для отпуска порекомендовал другой приятель Герберта, художник Джек Клоуз. Он устроил вечеринку и показал им свое новое приобретение – статую бога войны индейского племени зуни, купленную у торговца антиквариатом в галерее индейского искусства в Авадапквите, штат Мэн. В прошлом году почти такую же статую купил Уорхол.

– Это самый живописный приморский городок на свете, – сказал Джек. – Название переводится как «красивый вид с утеса» или что-то вроде того.

Мэрилин и Герберт влюбились в Авадапквит с первого взгляда.

Перед отъездом обратно в Олбани они ели мидии и пили пиво на веранде лобстерной в бухте и случайно подслушали разговор седой официантки с мужчиной, выгуливающим немецкую овчарку.

У Мэрилин с Гербертом беседа не клеилась: они не знали, о чем говорить, кроме Дэйзи. Оба по ней скучали. В то время дочь была их единственным общим интересом. Но теперь супруги с любопытством прислушались к чужому разговору. Обменялись заговорщическими взглядами. В Мэрилин даже всколыхнулась нежность.

– Он живет в Калифорнии, – сказал мужчина. – В Мэн не приезжал ни разу и, похоже, не планирует.

– Одного не понимаю, – ответила официантка, – зачем они оставили ему дом? Он ни разу ничего для них не сделал.

– Тупица племянник – единственный живой родственник, в этом и причина, – ответил мужчина. Он говорил с сильным мэнским акцентом, и Мэрилин почему-то улыбнулась. – Почему мне никто не оставляет наследство? Вот только двоюродный брат оставил ржавые лопаты для снега.

Официантка застонала:

– И не говори.

Не попрощавшись, она отвернулась и подошла к столику Герберта и Мэрилин.

– Вам все нравится? – спросила она.

Мужчина с овчаркой ушел.

– А о чем шла речь? – спросил Герберт с такой фамильярностью, будто он тоже был одним из местных, приходил сюда каждый вечер и уже тысячу раз говорил с официанткой.

Мэрилин приготовилась к отпору, но официантка была только рада им все рассказать. Речь шла о великолепном доме на утесе на выезде из города. Сколько она себя помнила, дом принадлежал сестрам – Этель и Хани Трой.

Недавно сестры умерли: сначала старшая, а через несколько недель и младшая.

– Наверно, не могли жить друг без друга, – рассудила официантка. – Никогда не видела их порознь.

Дом унаследовал племянник с запада, и ходили слухи, что он хочет его продать.

Мэрилин взглянула на Герберта и догадалась, что они подумали об одном и том же. Официантка сказала, мол, в доме много лет находилась гостиница, но Мэрилин это не испугало. Полы прогнили, в спальнях отслаивалась краска. Требовалось заменить всю сантехнику.

– Сестры не заботились о доме, – добавила она. – Там всегда было много народу. Сезонные рабочие, мигранты. Актеры летнего театра. Бесшабашная публика. Этель как-то рассказывала, что после открытия судоремонтного завода в гостинице всегда было полно моряков. Они жили там по полгода-год, не просыхали сутками и относились к дому безо всякого уважения. Помню, один матрос залез в ванну и отрубился, забыв выключить воду. В итоге второй этаж затопило. А еще в доме был пожар. Постоялец уснул с зажженной сигаретой.

– Кажется, я улавливаю суть, – сказал Герберт.

Мэрилин улыбнулась.

Впервые за долгое время у них появился общий интерес – необъяснимое желание купить особняк на берегу океана в городе, о существовании которого они еще неделю назад не догадывались, в трехстах пятидесяти километрах от их теперешнего жилья.

На следующее утро супруги позвонили агенту по недвижимости. Тот назначил просмотр на двенадцать.

Агент сказал, что если они купят дом, то станут третьими его владельцами. Он почему-то особенно это подчеркивал.

– Все предыдущие хозяева прожили в доме до самой смерти, – сказал агент, открывая дверь.

– Нам говорили, тут жили сестры, – заметила Мэрилин. – Они выросли в доме?

На самом деле ей хотелось знать, умерли ли они в доме, но она стеснялась спросить.

– Нет, – ответил агент, – но приходились дальними родственницами первым хозяевам. Жених Этель купил дом у детей ее двоюродного деда. Сам жених был со Среднего Запада. Из города Лейк-Гроув. Кажется, в Висконсине. Или Айове. Дом продали дешево: викторианские дома тогда были не в моде. Никто не хотел их покупать. Можете себе представить? Дело было в Первую мировую. Он должен был уехать на фронт, но за день до этого пропал. И больше о нем никто ничего не слышал. У Этель случился нервный срыв. Она притворилась, что они поженились и он ушел на войну. И похоже, не врала, а действительно в это верила. Переехала в новый дом и стала готовиться к его возвращению. Но он так и не вернулся. Ходило много слухов, от чего он на самом деле сбежал и что с ним стало. Сестра Этель, Хани, типичная старая дева, жила с родителями, ухаживала за ними до самой смерти, а после осталась ни с чем и переехала к Этель.

– Какая грустная история, – заметила Мэрилин.

– Не очень. Хани была невзрачной. Все равно бы не вышла замуж.

По словам агента, сестры лишь изредка брали постояльцев, а в последние десять лет гостиница пустовала. Но состояние дома свидетельствовало о другом. Он действительно напоминал гостиницу. На крыльце висела вывеска: «Лейк-Гроув Инн». Все спальни, кроме одной, поделили на три комнаты фанерными перегородками. В каждом из крошечных «номеров» стояли две двухэтажные кровати с грязными матрасами. Полы вздулись от влаги. В одной из стен торчал нож, который кто-то туда метнул.

И все же дом супругам понравился. Они разглядели в нем потенциал. Герберт влюбился в вид на океан, а Мэрилин приглянулись темные уголки и декоративные деревянные панели.

Агент выторговал им хорошую цену. Дело было в сентябре; новому владельцу сообщили, что, если он не продаст дом сейчас, до следующего лета вряд ли получится это сделать, так как недвижимостью в городе интересовались только туристы. Все это время ему пришлось бы платить налог, а это была огромная сумма, не говоря о ремонте, чтобы привести дом в надлежащее для продажи состояние.

Над камином висел портрет сестер Трой. Мэрилин попросила разрешения его оставить.

– Ради бога, – ответил агент.

Портрет так и остался висеть на прежнем месте. Возможно, он до сих пор был там.

Вывеску супруги тоже оставили, пока ее не унесло зимним ураганом. Через несколько месяцев Герберт обнаружил ее в траве, сложил в подвал и поклялся повесить при первой же возможности.

Но возможность так и не представилась. Муж также не починил расшатавшиеся перила на втором этаже и сломанную раковину в ванной. Реставрация Лейк-Гроув стала очередным проектом, за который Герберт ухватился со всем пылом, но вскоре потерял запал и увлекся чем-то – или кем-то – еще.

Впрочем, вначале он трудился не покладая рук, вспомнив все, чему учил его отец. В доме всегда нужно было делать какой-то ремонт, он всегда выглядел слегка обшарпанным и недоделанным, но Мэрилин не возражала. Она поражалась, сколько всего Герберт отремонтировал. Порой смотрела на него, такого сильного и рукастого, и ей казалось, будто она снова в него влюбляется. А может, так всегда бывает в браке: люди то отдаляются друг от друга, то снова сближаются.

Супруги снова начали спать вместе и часто занимались любовью, как до рождения дочери.

А потом со старого адреса переслали почту. На второе лето, а может, на третье, она нашла любовные письма от студентки. Не Бетси, другой. Мэрилин сожгла их в камине. Закрылась от Герберта, но продолжала любить их красивую жизнь. Герберт был плохим мужем, но хорошим отцом. Даже превосходным. Она верила, что он любит Дэйзи так же сильно, как она сама. Когда дочери исполнилось четыре года, та попросила его покрасить дом в Мэне в свой любимый лиловый цвет. Герберт исполнил ее просьбу, хотя дом простоял бы еще лет пять без окраски и сами они никогда не выбрали бы такой оттенок. Невзрачный деревянный амбар он тоже выкрасил в лиловый. Мэрилин тогда подумала, что сказали бы об этом сестры Трой.

Она не слишком переживала из-за Герберта. Решила, что все уладится само собой. А пока они жили как двое маленьких детей, занятых тем, что педиатр называл «параллельной игрой». Каждый занимался своим делом, и ее это устраивало.

Летом Мэрилин была счастлива. Дэйзи бегала по дому голышом, как маленькая дикарка. Ложилась спать, когда хотела. Приезжали друзья и подолгу гостили у них. Раз или два за курортный сезон кто-нибудь совершал заплыв к острову напротив; бывало, всей компанией брали лодки с веслами и устраивали пикник на скалах, визжа от счастья, когда к ним подбирался тюлень. На острове был маленький памятник с описанием экспедиции Арчибальда Пемброка, высадившегося на острове в 1605 году и давшего ему название – остров Святого Георгия. Друзья придумали игру: угадывали, как Пемброк выглядел, и рисовали его в блокноте, который лежал у Мэрилин на кухне.

Как-то раз друг Герберта, скульптор, приехал в гости с подругой-поэтессой; та не умела рисовать и написала смешное стихотворение про Пемброка. Вечером, много выпив, пара поднялась на второй этаж. А наутро за завтраком поэтесса рассказала, что перед тем, как лечь спать, выглянула в окно и увидела женщину на краю утеса; та стояла и смотрела на океан.

– Она стояла на самом краю мыса, торчащего над океаном, – сообщила девушка. – Между двух высоких сосен. Я выбежала на улицу, но она исчезла. И я почему-то заплакала. Атмосфера вокруг как будто сгустилась. Я испугалась, что она спрыгнула.

– Герберт, что ты подмешиваешь в коктейли? – спросил скульптор, и все рассмеялись, даже поэтесса. Она махнула на приятеля салфеткой.

– Я поняла, что увидела привидение, и пошла спать, – заключила девушка.

– Давай не будем их пугать, еще решат, что купили дом с привидениями, – ответил скульптор.

– Привидений не надо бояться, – ответила поэтесса. – Я их часто вижу.

– А сейчас видишь?

Мэрилин тогда решила, что девушке это приснилось. Но на самом деле она была бы не прочь жить в доме с привидениями. Пожалуй, тогда она бы полюбила его еще больше. С тех пор они всем рассказывали эту историю. Даже гордились ею как знаком почета.

Каждый год они приезжали в конце мая и планировали остаться до августа, но в итоге задерживались до октября.

В Лейк-Гроув Мэрилин написала свои лучшие картины.

У дороги была комиссионка, где продавались старые аптечные пузырьки из синего стекла. Она скупала их десятками. Однажды зашла и увидела бутылку из-под молока, доверху наполненную стеклянными шариками: зелеными, красными и синими. Она купила бутылку, принесла домой, и Дэйзи стала умолять отдать ей шарики, но Мэрилин сказала, что они нужны для работы.

Она поставила бутылку на самую высокую полку в кладовке, примыкавшей к кухне. Мэрилин хранила там свое стекло; на полках почти не осталось свободного места. Некоторые вещи достались им вместе с домом и принадлежали еще сестрам Трой, когда те держали гостиницу. Дешевые надколотые бокалы для бренди, небольшая коллекция цветного стекла эпохи Великой депрессии, банки для консервирования. Остальное Мэрилин купила или получила в подарок. У нее появились фанаты и постоянные клиенты, которые заказывали ей картины. И те и другие присылали изящные креманки для шампанского, хрустальные чаши для пунша и всевозможную посуду, надеясь, что она использует эти предметы для натюрмортов.

А дом постепенно открывал свои секреты. Как-то раз Герберт вешал тяжелую картину в коридоре второго этажа и обнаружил за стеной пустоту. По просьбе Мэрилин муж не стал ничего трогать, но любопытство взяло верх, и однажды он все-таки решил снести стену и посмотреть, что за ней. Его ждало удивительное открытие – тайная дверца, заклеенная обоями. За ней обнаружилась крошечная угловая комнатка с окнами на две стороны.

Увидев комнатку, Дэйзи тут же потребовала ее себе. Тайная дверца очаровала девочку; воображение разыгралось так, что крошечные размеры комнатки уже не имели значения. Она притащила туда свои мягкие игрушки, кукол, карандаши. Три ночи спала на полу, и наконец Герберт согласился перенести туда кровать.

В этой самой комнате Дэйзи обнаружила деревянную шкатулку с письмами, которыми в Гражданскую войну обменивалась Ханна Литтлтон с братом. Там же нашлась слегка примятая шелковая шляпка, фотография Сэмюэля и Ханны Литтлтон и золотое кольцо с локоном волос в стекле и гравировкой: «Мы еще встретимся».

Дэйзи хотела оставить кольцо себе, но Мэрилин сказала, что эти вещи им не принадлежат и потому оставить их нельзя.

Она знала, что Ханна Литтлтон рано потеряла мужа. Оба были похоронены на живописном маленьком семейном кладбище недалеко от дома; Мэрилин видела его из окна своей спальни. Должно быть, кольцо служило Ханне напоминанием о Сэмюэле и их преждевременно оборвавшейся любви. Абсурд, но Мэрилин завидовала этой давно умершей женщине: та познала настоящую любовь. Мэрилин долго разглядывала их с Сэмюэлем фотографию и изучала улыбку Ханны.

Мэрилин предложила Дэйзи закопать кольцо между могилами Ханны и Сэмюэля. Дэйзи тогда исполнилось семь лет; она обожала романтические сказки. Идея матери ей понравилась. Они завернули кольцо в кусочек голубого шелка и глубоко закопали. Дэйзи положила сверху желтый одуванчик, чтобы отметить место. Письма, шляпку и фотографию Мэрилин сохранила и планировала передать местному историческому обществу.

Они с Дэйзи любили это старое кладбище. Ухаживали за ним и в дни рождения приносили цветы на могилы. Посадили по периметру розовый шиповник. Раньше кладбище, по-видимому, было огорожено веревкой или цепью, но теперь остались лишь четыре ржавых черных столбика по четырем углам. Скудные надписи на памятниках сообщали очень мало информации. Тогда мать с дочерью начали придумывать истории о бывших обитателях дома, особенно о сестре Элизе. Кем она была? Почему ее могила отличалась от остальных? Это был обычный большой камень, который словно просто приволокли с каменоломни. На нем не было ни резьбы, ни дат рождения и смерти; ничего, кроме двух слов – «сестра Элиза». Чьей сестрой она была – Ханны или Сэмюэля? А может, она была их дочерью? («Или монахиней?» – однажды спросила Дэйзи, и Мэрилин с Гербертом рассмеялись.) Герберт предположил, что надгробный камень был таким непривычным и незатейливым, потому что под ним похоронена собака Литтлтонов, которую звали Элиза.

Иногда они просиживали на кладбище весь день и читали книги, чтобы мертвым не приходилось скучать. Дэйзи особенно волновалась о детях. Мэрилин сказала ей полуправду: мол, в стародавние времена дети иногда рано умирали, но сейчас такого уже не бывает. Дэйзи, кажется, успокоило такое объяснение. Она говорила с этими детьми и пыталась их успокоить. Сказала, что им повезло, потому что они лежат рядом с мамой и останутся с ней навсегда. Мать Мэрилин наказала бы ее за такое поведение, назвала бы его нездоровым. Но Мэрилин была рада, что дочь такая же странная и любознательная, как она сама. Она поклялась поощрять эти качества в Дэйзи. И никогда не называла ее красивой, не добавляя, что она умна, добра и оригинальна.

На пятое или шестое лето в дверь постучалась женщина и предложила установить на доме табличку с историческими сведениями. Мол, такие таблички сейчас собираются установить на домах основателей города и известных жителей. Тогда-то они и узнали историю о печальной судьбе Сэмюэля Литтлтона и кораблекрушении, унесшем жизни моряков и оставившем Ханну вдовой с двумя маленькими детьми.

Дэйзи спросила женщину, кто такая сестра Элиза. Ведь она так много знала о Сэмюэле. Но та лишь пожала плечами.

Летом того года, когда Дэйзи должно было исполниться восемь, они приехали в Мэн в начале июня, в первый день школьных каникул.

Герберт сразу отправился в город за продуктами, как делал каждый год. Он отсутствовал три часа. А когда вернулся, рассказал Мэрилин о вдове, с которой познакомился в очереди в кулинарии. Та работала уборщицей в летних домах. Он предложил приглашать ее раз в неделю.

Вдова. Мэрилин представила пожилую женщину. Если у них будет убираться старушка, Мэрилин почувствует себя виноватой. Но отказываться она не стала.

Прошло две недели. Герберт часто где-то пропадал и, возвращаясь, ничего не объяснял. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Мэрилин все замечала. Она была художницей, она умела видеть. Замечала, но никогда ничего не говорила.

Потом однажды пришла Мэри Флэнаган, вдова, которую позвали убираться в доме. Мэрилин увидела, что она молода, примерно одного с ней возраста; у нее были пышные формы, огромный бюст и широкая располагающая улыбка. Глядя на нее, никто бы не подумал, что она вдова. Ни за что на свете. Мэрилин еле удержалась, чтобы не спросить об этом в лоб.

Однако вскоре она поняла, что улыбка была фальшивой. Мэри очень горевала. Убиралась она хорошо, но от нее всегда пахло джином. Часто Мэрилин замечала слезы в уголках ее глаз, как будто она собиралась заплакать или только что перестала. Однажды они разговорились, и Мэри призналась, что у нее тоже есть дочь. Они переехали в Авадапквит совсем недавно, примерно год назад, после смерти мужа. Она тут почти никого не знала. Мэрилин стало ее жалко. Она поняла, почему Герберт захотел помочь вдове.

Примерно в то же время, в конце июня, Мэрилин пригласили на пятинедельную резиденцию в общину художников Макдауэлл в Нью-Гемпшире. Резиденция начиналась в конце июля. Ей очень хотелось участвовать, но она первым делом подумала о Дэйзи и поняла, что не сможет так надолго ее оставить.

А Герберт, кажется, хотел, чтобы жена уехала. Уверял, что они с Дэйзи прекрасно справятся вдвоем. Твердил, что она должна поехать. Потом сказал, что Мэри могла бы присмотреть за Дэйзи, пока Мэрилин не будет.

Под ложечкой привычно неприятно засосало, но Мэрилин предпочла не обращать внимания. Радость от возможности уехать все пересилила.

На второй день в резиденции она позвонила в Лейк-Гроув и услышала голоса и смех, когда муж подошел к телефону.

– У тебя гости? – спросила Мэрилин, поздоровавшись.

Герберт ответил, что Мэри пришла на ужин с дочкой. Ее звали Ширли; как и Дэйзи, она была единственным ребенком, и ей нравилось, что у нее появилась младшая «сестричка».

Мэри повесила трубку с нехорошим предчувствием. Не надо было уезжать.

Что она за мать? Мэрилин любила дочь и каждый день поражалась силе этой любви. Не уставала повторять Дэйзи, что любит: ее собственные родители никогда ей этого не говорили. Мастерила дочери бумажных куколок, красивых и изящных. Они устраивали чаепития с настоящими птифурами и таскали с кухни желейные бобы, прежде чем улечься читать перед сном. Но Мэрилин была рассеянной. Она не умела поддерживать дисциплину. В воспитании дочери придерживалась пути наименьшего сопротивления. Дэйзи все сходило с рук. Она вопила, когда Мэрилин ее причесывала, и Мэрилин переставала. Однажды, дожидаясь ее у школы, Мэрилин услышала, как одна чопорная домохозяйка сказала другой: «Бедная растрепка. У нее что, матери нет?»

Матери должны были вставать рано, раньше детей. Встречать их улыбкой, поцелуем и готовым завтраком. Но когда Дэйзи просыпалась, Мэрилин часто работала; ей приходилось подавлять раздражение, когда дочь ее прерывала. Мэрилин пыталась уговорить Дэйзи полчаса поиграть в куклы или почитать книжку, чтобы выиграть хотя бы немного времени. Иногда подкупала печеньем.

Нормальная мать после того странного звонка вернулась бы в Мэн уже в первый вечер. Вернулась бы к ребенку. Но Мэрилин этого не сделала. Мэрилин осталась.

В углу мастерской в Макдауэлле стояла аккуратно застеленная узкая кровать. В другом углу имелась дверь, ведущая в маленькую ванную, где были унитаз, раковина и ванна. Больше в комнате ничего не было. Для мольбертов оставалось много места. В окна струился естественный северный свет.

В предыдущие годы немало друзей и знакомых Мэрилин побывали в этой общине, и она знала, как тут все устроено. Молодые и одинокие, и даже немолодые и женатые, которым просто становилось скучно, на протяжении всей резиденции флиртовали и спали друг с другом напропалую, скандалили и выясняли отношения везде, кроме мастерских. На эту мыльную оперу уходил весь творческий запал, а потом наступала пора уезжать.

Однако Мэрилин не планировала в это ввязываться. За завтраками и ужинами в общей столовой она дружелюбно общалась с другими художниками, но в промежутках все время посвящала работе. Или уходила гулять в лес и думала о рисовании, что в некотором смысле было важнее самого рисования. В обычной жизни ей вечно не хватало времени на размышления. Она мало спала, не желая терять ни минуты. Каждый день около полудня приходил служащий по имени Пити и приносил корзинку с обедом. Он не стучался в дверь, а просто оставлял корзинку на пороге мастерской. Однажды Мэрилин встретила его, возвращаясь с прогулки, и сердечно поблагодарила.

– Это наша работа, – ответил он. – Мы заботимся о вас, как о малых детях, чтобы вы могли спокойно заниматься творчеством.

Мэрилин казалось, что ей преподнесли потрясающий дар. Уезжать не хотелось. Но она невыносимо тосковала по Дэйзи. Они созванивались через день. Писали друг другу письма. Дэйзи сообщила, что Герберт нарисовал на стене в коридоре океан – вид со двора на закате. Сказала, что питаются они в основном холодными спагетти, едят их даже на завтрак, и это их полностью устраивает. Почти каждый вечер в гости приходят Мэри и Ширли.

«Папа с Мэри сидят и разговаривают, а мы с Ширли играем в шашки», – писала Дэйзи. В следующий раз позвонив мужу, Мэрилин спросила, о чем он разговаривал с уборщицей, а тот ответил, что та на удивление начитанна.

Этот ответ показался ей странным, ведь сам Герберт не любил читать и никогда не ценил любовь к чтению в людях. В любом случае она всего лишь над ним подтрунивала. Она ни на секунду не поверила, что они с Мэри обсуждали литературу.

Чем именно они занимались, Мэрилин не знала. Ей было трудно представить, что Герберт клюнул на несчастную уборщицу. Как бы то ни было, Мэрилин научилась легко забывать об этих мыслях: она умела просто выключать их, хотя раньше, когда была моложе, ей этого не удавалось. Но теперь ей стало все равно.

Гораздо сложнее было справиться с тоской по дочери.

Близился восьмой день рождения Дэйзи, и Мэрилин решила, что не простит себе, если его пропустит. По правилам резиденцию нельзя было покидать, но Мэрилин была взрослой женщиной и могла поступать как хочет. Рано утром она тайком уехала. До Лейк-Гроув было всего два часа езды. Она решила, что успеет вернуться и никто ее не хватится.

В Авадапквите Мэрилин зашла в пекарню и купила шоколадный торт и розовые свечи. Открыла дверь запасным ключом, который они хранили под ковриком, и тихонько прокралась в дом, чтобы не разбудить мужа и дочь и не испортить сюрприз. На кухне расставила свечи кружком по краю торта. Включила газовую плиту и подожгла все свечи от одной. Взгляд упал на два винных бокала у раковины.

Мэрилин на цыпочках поднялась и зашла в комнату дочери. Держа в руках торт, тихо пропела: «С днем рождения тебя». Ее собственная мать однажды так сделала; Мэрилин запомнила это навсегда и надеялась, что Дэйзи тоже запомнит и будет вспоминать об этом, когда вырастет.

У нее, конечно, останутся и другие воспоминания, не такие чудесные. Вечно рассеянная, опаздывающая, неорганизованная мать. Мать, которая никогда не вызывалась быть вожатой герлскаутов или сопровождать детей на школьную экскурсию. Любила работу так же сильно, как единственную дочь.

Дэйзи проснулась, увидела ее и завизжала от радости. Подбежала к Мэрилин и обняла за талию. Пришлось поднять торт высоко, чтобы не опалить Дэйзи волосы.

– Задуй свечи, – сказала Мэрилин. – И загадай желание.

Дэйзи задула, но сперва произнесла:

– Мое желание уже сбылось. Я хотела, чтобы ты вернулась.

Стрела пронзила сердце Мэрилин.

Она услышала шаги в коридоре: Герберт спустился по лестнице, затем опять поднялся и зашел.

– Что это значит? – спросил он. – Не могла предупредить, что приедешь?

– Спасибо за теплый прием, дорогой, я тоже по тебе скучала, – проговорила она.

– А можно торт на завтрак? – спросила Дэйзи.

Они хором ответили «да».

Остаток дня Дэйзи захотела провести на пляже.

Герберт весь день был какой-то дерганый. Нервничал и огрызался. Мэрилин вспомнила два винных бокала. Едва удержалась, чтобы не спросить, был ли кто-то с ним в спальне, когда она приехала. Мэрилин допускала такую возможность. Но ради Дэйзи решила ничего не говорить.

После ужина, когда настала пора уезжать, ей было физически больно расставаться с дочерью. Она обнимала ее так долго и крепко, будто знала, что они видятся в последний раз.

Два дня спустя Мэрилин работала в мастерской, когда к ней тихонько постучали. Она вздрогнула, открыла дверь и обнаружила на пороге Пити с виноватым лицом.

– Вас вызывают к телефону в главный корпус, – сказал он. – Это срочно. Что-то случилось у вас дома. Несчастный случай.

Дело было вечером; они шли по длинной тропинке, и Пити освещал путь фонариком.

Герберт звонил из больницы в Уинстоне. Сказал, что врачи сделали все возможное. Но не смогли спасти Дэйзи.

– О чем ты говоришь? – пролепетала Мэрилин.

Он пьян, решила она. Или сошел с ума. Дэйзи наверняка стоит рядом. Все это какая-то злая шутка, и, когда Мэрилин вернется, они у нее получат.

Но Герберт не умолкал. Он должен все объяснить, сказал Герберт. Сейчас он все расскажет и больше никогда не будет это повторять.

Тем вечером, после того как он уложил Дэйзи, пришла Мэри Флэнаган пропустить по рюмочке.

– А потом все как-то само получилось, – выпалил он, будто раньше такого никогда не бывало. Будто теперь его ложь имела какой-то смысл.

– Заткнись и рассказывай дальше, – ненавидящим тоном процедила Мэрилин.

Краем глаза она заметила Пити; тот ошарашенно на нее смотрел. Она не обратила внимания, что он остался в комнате.

– У тебя в кладовке на кухне была бутылка со стеклянными шариками, – сказал Герберт.

Мэрилин похолодела.

– Бутылка из-под молока. Да.

– Дэйзи весь день просила меня дать ей эти шарики, а я сказал «нет», – продолжил он, осекся и зарыдал.

Мэрилин замерла и закрыла глаза. Рука сжимала трубку.

Герберт шмыгнул носом, выдохнул и заставил себя продолжать.

– Наверно, она тайком спустилась и взяла их после того, как я ее уложил. Понесла наверх, но в темноте споткнулась. Шарики рассыпались, бутылка разбилась. Мэри испугалась, выбежала из спальни, завернувшись в простыню… Что было дальше, я не знаю. Узнала ли ее Дэйзи или нет… Но когда Мэри стала звать ее, Дэйзи побежала. Было темно, она не разбирала дороги… наткнулась на перила, и… – Герберт замолчал и захрипел, будто ему не хватало воздуха. – Черт. Прости, – сказал он. – Мэрилин, перила второго этажа рухнули, и она упала. Сломала шею.

Сказав главные слова, он зашелся рыданиями.

– Герберт, – проговорила Мэрилин. Тон собственного голоса ее удивил. Мягкий, вкрадчивый – она будто обманом пыталась выудить у него правду. – Ты уверен, что она мертва?

– Мне очень жаль.

– Дай мне врача, – потребовала Мэрилин.

Прошло несколько минут. К телефону подошел мужчина и торопливо подтвердил слова Герберта.

– Передаю трубку мужу, – сказал он. – Сочувствую вашей утрате.

– Спасибо, – пробормотала Мэрилин и повесила трубку. Колени подкосились, и она упала на пол.

Подбежал Пити, обнял Мэрилин и держал, пока ее сотрясали рыдания.

Она задержалась в Макдауэлле на три месяца дольше назначенного срока, потому что возвращаться было некуда. Она не рисовала, не мылась и не спала. Просто лежала в темноте. Пити по-прежнему каждый день оставлял корзинку с обедом под дверью мастерской. Он приносил ей завтрак и ужин. Но Мэрилин почти не ела и редко открывала дверь.

Она не собиралась возвращаться домой. Не собиралась больше никогда видеться с Гербертом. Тот приезжал в Макдауэлл, стучал кулаками в дверь, закатил истерику. Думал, сможет добиться своего, как обычно. Но ошибался.

В конце концов Мэрилин пришлось уехать. Она решила поселиться в Филадельфии, поскольку никого там не знала. Жизнь теплилась в ней благодаря горю и ненависти к Герберту, пылавшей так ярко, что впору было подсветить целый город. Не будь он таким закомплексованным нарциссом… Не будь он мерзким лжецом… Почини он эти дурацкие перила – ведь она тысячу раз его об этом просила…

Патологоанатом назвал причиной смерти несчастный случай. Полицию не привлекали: никто не заподозрил Герберта в преступном умысле. Мэрилин хоть и ненавидела его всей душой в те первые месяцы, была рада, что его не обвинили. Что стало бы с Дэйзи, если бы ее любимый папа оказался в тюрьме? Как воспитывать ребенка без отца? Потом Мэрилин спохватывалась и вспоминала, что Дэйзи больше нет. В этом весь смысл.

Так продолжалось некоторое время: она то забывала, то отказывалась верить, то снова вспоминала.

Когда Джейн Флэнаган оставила ей сообщение на автоответчике, Мэрилин сразу задумалась, из тех ли она Флэнаганов.

– Фамилия распространенная, – сказала Кейтлин. – Может, просто совпадение.

Заметив сомнение на лице Мэрилин, она добавила:

– А может, она хочет что-то рассказать вам о Мэри? Может, это ее мать? Или бабушка?

Через несколько лет после смерти Дэйзи Мэри Флэнаган каким-то образом сумела передать ей письмо через адвоката по разводам. Писала, что больше не пьет, проходит программу «Двенадцать шагов» и хочет загладить вину. Объясниться. Когда у них с Гербертом завязался роман, она оплакивала покойного мужа. Слишком много пила и постоянно была как в тумане. Она призналась, что была в доме утром в день рождения Дэйзи, когда Мэрилин явилась без предупреждения. Тогда она поняла, что Мэрилин – чудесная мать, и попыталась порвать с Гербертом. Мэри любила Дэйзи. Называла ее «ярким огонечком». Писала, что навсегда запомнит ночь, когда девочка умерла. Мэри напомнила, что у нее самой дочь и она не представляет, что пришлось пережить Мэрилин. Сказала, что Мэрилин была гораздо лучшей матерью, чем она сама. И теперь всякий раз, глядя на свою дочь, Мэри вспоминает Дэйзи. Эта трагедия причинила ей много страданий. Теперь она сама и ее бедная дочь расплачиваются за ее грехи, бла-бла-бла. Она поклялась вести честную жизнь отныне и навек. Словами не выразить, как она сожалеет о содеянном.

Мэрилин опешила от эгоизма этой женщины. Той, несомненно, стало лучше, когда она написала это письмо. Но оно лишь заставило Мэрилин ненавидеть Мэри Флэнаган сильнее.

В конце концов Мэрилин перезвонила Джейн, потому что хотела знать, зачем та ее искала.

Когда она набирала номер, Кейтлин сидела рядом.

– Помни, ты можешь повесить трубку в любой момент, – сказала подруга. – Ты ей ничего не должна.

Но, к удивлению Мэрилин, Джейн Флэнаган даже не упомянула о Мэри. Сказала, что ее наняла новая хозяйка особняка. Ее действительно интересовали Литтлтоны и история дома: в сообщениях на автоответчике она говорила то же самое.

Но потом Джейн спросила о ком-то, чье имя начинается с Д.

Мэрилин похолодела.

Была ли это жестокая шутка? Простое любопытство? Или совпадение?

Она не стала выяснять и сразу повесила трубку. Она не собиралась больше говорить с Джейн Флэнаган и злилась на себя, что перезвонила.

Мэрилин не просто так не продавала Лейк-Гроув все эти годы. Сейчас она порадовалась, что не сказала Джейн всю правду. Мэрилин солгала, что после развода ни разу не была в том доме. На самом деле один раз она ездила туда – в первую годовщину смерти Дэйзи.

По просьбе Мэрилин Дэйзи похоронили на семейном кладбище Литтлтонов. В ее любимом месте с прекрасным видом на океан, возле других детей, с которыми Дэйзи в некотором роде была хорошо знакома. Мать Герберта обо всем позаботилась, кроме надгробия, которое Мэрилин пообещала взять на себя, но так и не поставила. И могилу не навещала.

Она тогда почти ничего не могла. Все утратило смысл. Ей хотелось лишь одного – снова оказаться рядом с дочерью. Врач прописал Мэрилин снотворное. Она принимала его постоянно: не хотела просыпаться.

Через год после смерти Дэйзи Мэрилин отправилась в Авадапквит. Выехала еще до рассвета, не останавливалась ни на бензоколонке, ни на берегу, чтобы в последний раз взглянуть на пляж. Прибыв на место, она сделала все как запланировала. Написала записку и оставила ту на ветровом стекле. В записке содержались инструкции для того, кто обнаружит тело. Она хотела, чтобы ее похоронили рядом с Дэйзи. Представляла, как их тела обратятся в прах, смешаются с землей и камнями и снова станут единым целым, как уже было, когда Дэйзи жила внутри нее и Мэрилин совсем не надо было заботиться о безопасности дочери.

«Вряд ли в ближайшее время кому-то придет в голову заглянуть в амбар», – подумала Мэрилин. Участок по-прежнему принадлежал ей и стоял в отдалении от дороги. Но в Филадельфии кто-то должен был заметить отсутствие Мэрилин и оповестить власти: управляющий дома, почтальон. Тогда ее начнут искать и, возможно, приедут сюда. Она переживала, что ее съедят дикие животные или тело подвергнется распаду и станет неузнаваемым. Но придется рискнуть.

Во время бракоразводного процесса Герберт, с которым она не виделась, снова удивил. Судья упомянул о долге по закладной: мол, они заложили Лейк-Гроув, чтобы купить второй дом в Авадапквите. Он назвал адрес, которого она никогда не слышала.

– Это ошибка. Лейк-Гроув принадлежит нам по праву собственности, – сказала она.

– Да, но потом вы взяли под него кредит, – ответил адвокат, видимо, решив, что Мэрилин ничего не понимает в финансах. – Вы же сами подписали документы.

Он протянул ей бумаги и, увидев выражение ее лица, пробормотал:

– О боже. Он подделал вашу подпись.

Оказалось, Герберт купил дом Мэри Флэнаган. На деньги Мэрилин.

Герберту стало стыдно, что его поймали с поличным, и он согласился отдать Лейк-Гроув Мэрилин и выплатить долг. До нее дошел слух, что он снова собрался жениться, обручившись с одной из бывших студенток. Мэрилин не без злорадства представляла, как ежемесячные выплаты по закладной станут ложкой дегтя в бочке меда молодоженов.

Впрочем, Мэрилин не собиралась больше жить в Лейк-Гроув и даже переступать порог этого дома. Она намеревалась использовать его лишь как могилу для себя и Дэйзи. Пусть особняк рушится к чертям. Ей было все равно.

В последний визит Мэрилин не удержалась и заглянула в окно кухни. Целый год сюда никто не заходил. Внутри все выглядело так же, как прежде. Она увидела кладовку и стул у высоких полок. Мэрилин тут же поняла, кто принес его туда.

Она подошла к могиле Дэйзи и приложила ладонь к прохладному прямоугольнику земли. Без слов сказала, что скоро они снова будут вместе.

Мэрилин села в машину и медленно заехала в амбар. Крепко закрыла двери и села на водительское сиденье, оставив включенным двигатель и настроив приемник на канал классической музыки. Она приняла все оставшееся снотворное из пузырька, лежавшего в сумочке, запив таблетки красным вином из термоса. Скоро она воссоединится со своей девочкой… или обратится в ничто. Что бы ни случилось, Мэрилин избавится от боли. Наконец она уснула, надеясь, что никогда не проснется.

Но она проснулась. Как и почему – неясно.

Какая-то неведомая сила ее остановила, растрясла и разбудила. Нашептала, что скоро она умрет – и это безвозвратно.

Мэрилин вышла из машины.

Несколько лет спустя она прочла об ограблении музея Гарднер в Бостоне. В газете приводили список украденных шедевров. Ей почему-то запомнилась картина Рембрандта «Мужчина и женщина в черном». Она изображала мужчину и женщину, которые смотрели в разные стороны; их разделяло расстояние примерно в один метр. Композиция казалась странной. Картину просветили рентгеном и выяснили, что в пустом пространстве когда-то был ребенок. Он умер, и супруги попросили Рембрандта закрасить его, чтобы не вспоминать о горе всякий раз при виде картины.

Как глупо полагать, что достаточно закрасить ребенка, чтобы о нем забыть. Разве пустое место на картине не будет напоминать об утрате? И все же Мэрилин понимала эту пару. Возможно, именно поэтому она никогда больше не возвращалась в Лейк-Гроув, хотя Дэйзи была там похоронена.

Мэрилин никогда никому не рассказывала о попытке самоубийства, только Лайонелу много лет спустя.

Он обнял ее и произнес:

– Я рад, что ты нашла в себе силы жить.

Он был сокровищем, ее Лайонел.

Со временем Мэрилин оправилась. Начала преподавать живопись. Завела друзей и стала приглашать их на ужины. Но ни с кем не сближалась. В глубине души она была одинока. Никогда не говорила о случившемся. Не писала картин. Эта часть ее жизни закончилась.

В семьдесят три года Мэрилин упала с лестницы и сломала бедро. Она тогда почти начала считать себя старухой. Но потом появился Лайонел. Ее сосед, с которым в детстве они жили на одной улице. Он недавно овдовел; они случайно встретились в очереди к физиотерапевту в Филадельфии. Его жена была из Филадельфии. Все эти годы они с Мэрилин жили в паре километров друг от друга и даже об этом не догадывались.

Они прожили вместе десять прекрасных лет. Съездили в Китай, где жил сын Лайонела. В Новую Зеландию, где Мэрилин всегда мечтала побывать.

Три года назад Лайонел умер. Мэрилин оставила пригородный дом в традиционном американском стиле его детям, а сама переехала в городскую квартиру, которая все это время пустовала. Ей было одиноко; это чувство ей не нравилось, но за свою жизнь она с ним свыклась. Бывало, Мэрилин целыми днями ни с кем не разговаривала. Могла специально пойти в аптеку, лишь бы с ней кто-то поздоровался.

Дэйзи сейчас была бы взрослой женщиной. Горе никуда не ушло. Каждая жизненная глава лишь приносила новую боль. Что бы ни случалось, Мэрилин первым делом думала: «Вот бы рассказать Дэйзи». Будь Дэйзи рядом, она бы о ней позаботилась. У нее были бы внуки.

Но вместо этого ее спутницей на последнем этапе стала Кейтлин. Она сопровождала Мэрилин в пятой и последней жизни.

За годы домом Лейк-Гроув не раз интересовались потенциальные покупатели. Мэрилин всегда отказывалась продавать. Отвечала, что дом не продается. А вот последней паре повезло: они просто дождались нужного момента. Они-то думали, что получили дом благодаря своей настойчивости и навыкам переговоров, но на самом деле просто пришло время.

Однажды утром, совсем скоро, Кейтлин позвонят душеприказчики, как когда-то позвонили никудышному племяннику Этель и Хани Трой в 1959 году. Скажут, что Мэрилин больше нет, а ей завещано небольшое состояние.

Мэрилин по-прежнему было больно думать, что тело Дэйзи лежит там. Она так долго не хотела расставаться с домом отчасти потому, что таким образом надеялась обеспечить ребенку защиту. Но, кроме Кейтлин, у нее не осталось никого; она была ей как внучка. Иногда Мэрилин даже притворялась, будто она и правда ее родная внучка. Дочка Дэйзи. А порой по-настоящему в это верила. Бывают же петли во времени и всевозможные загадки Вселенной; вдруг это действительно так.