Без десяти пять в субботу Джейн отправилась к Женевьеве. Она волновалась и впервые за несколько недель надела платье. Даже губы накрасила. Не ради Женевьевы, а по случаю встречи с домом.
В сумочке лежала папка, содержавшая всю информацию о Литтлтонах, которую Джейн удалось собрать. Она чувствовала себя усердным ребенком, надеявшимся поразить учителя своими находками.
На полпути к дому Джейн притормозила на знаке «стоп» у парка Чэмберс. Какие-то ребята бросали мяч на парковке, хотя по обе стороны тянулись зеленые поля. Старшеклассники? Студенты? Джейн разучилась определять возраст. Все парни были высокими и стройными, детский жирок растаял под действием гормонов, а до среднего возраста, пивных животов и залысин был еще далеко. Они вели себя очень уверенно. В отличие от своих ровесниц, эти ребята не ощущали на себе постоянных оценивающих взглядов. Где-то неподалеку влюбленная девчонка наверняка писала в дневнике об одном из этих жирафов, а он даже не догадывался. Он думал лишь о мяче, взмывающем в воздух и летящем по направлению к перчатке.
Джейн поехала дальше по Шор-роуд и наконец увидела знакомую проселочную дорогу под сенью деревьев. На перекрестке совсем ничего не изменилось, только почтовый ящик был новый. Джейн порадовалась, что новые хозяева не замостили дорогу. Машина подскакивала на неровной каменистой тропе. Все было точно как раньше.
Ей не хватало Дэвида. Раньше она всегда приезжала сюда с ним. Десять лет они все делали вместе, а теперь она действовала в одиночку. Интересно, чем он сейчас занят? Скучает ли по ней или рад наконец от нее избавиться?
Последний раз они общались несколько дней назад, хотя общением это сложно было назвать: он написал, что переправит почту на адрес ее матери. Отрицать реальность было бессмысленно: они все сильнее отдалялись друг от друга.
Вдали показался дом. При новых хозяевах он стал скромнее, сократилось число вычурных декоративных элементов. Вместо старинных перил с лепниной на круговой веранде теперь были простые белые. Фасад, прежде выкрашенный в три цвета – лиловый с синими и зелеными деталями, – целиком покрасили в серый. В остальном особняк не изменился, но стал более опрятным. Новые владельцы заменили кровлю и окна. Амбар снесли и добавили круговую подъездную дорожку с бордюром из голубых гортензий.
«Дом причесали», – подумала Джейн. Ей не хватало лужайки, заросшей высокой, пожелтевшей от солнца некошеной травой. Старой подъездной дорожки, усыпанной галькой с пробивавшимися сквозь нее одуванчиками и лютиками.
В конце дорожки Джейн припарковалась и вышла. Только теперь она заметила, что к особняку пристроили флигель около семи метров длиной – громадный, аляповатый, с полным остеклением. Он выглядел совершенно неуместно: как будто два разных дома столкнулись лбами.
У Джейн вдруг упало настроение.
Женевьева встретила ее у входа. На ней были белые брюки, шелковый топ без рукавов и повязка на голове, чтобы волосы не падали на лоб. Неужели повязки опять в моде? А может, они никогда и не выходили из моды?
– Добро пожаловать! – воскликнула Женевьева с улыбкой. – Спасибо, что приехали. Прошу. Заходите.
Она вела себя приветливо, хотя, пожалуй, чересчур официально. Джейн решила, что они примерно одного возраста, но Женевьева говорила с ней как старшая с младшей. Она кого-то ей напоминала, но Джейн никак не могла понять кого.
Вытянув руку, Женевьева толкнула сетчатую дверь.
За порогом стоял ее сын. Он сжимал в руках пластиковый грузовик и настороженно глядел на гостью.
– Вы проделали огромную работу, – сказала Джейн.
Мать однажды посоветовала им с Холли: если не можешь сказать ничего хорошего, надо просто говорить правду, и люди воспримут это как комплимент.
– Спасибо, – ответила Женевьева.
Джейн улыбнулась.
– Жаль, фасад нельзя было менять, – продолжала Женевьева. – Мы переделали веранду, потому что ее достроили в более поздний период. Я не поклонница фестонов и украшений в стиле пряничного домика. Это так… вычурно. Совсем не в моем стиле, но городские власти не разрешают переделывать фасады исторических домов. Этот дом внесен в список исторических памятников. Слава богу, внутренняя отделка никак не регулируется.
Зайдя в дом, где раньше был коридор с настенной росписью океана на закате и много дверей, ведущих в разные комнаты, Джейн с ужасом обнаружила, что на первом этаже не осталось ни одной стены. Все покрасили в белый и поставили белую, бежевую и темно-синюю мебель. Взгляд Джейн уперся в дальнюю стену, которую почти полностью застеклили; раньше там был ряд старинных освинцованных окон и закругленный широкий подоконник. Теперь за стеклянной стеной виднелся океан.
Джейн редко плакала. Могла годами не проронить ни слезинки. Но в тот момент ей захотелось заплакать второй раз за неделю.
– Я как будто в другом доме, – наконец выпалила Джейн. Она не могла совсем никак это не прокомментировать.
– Мы старались, – ответила Женевьева.
Интересно, кто это «мы». Женевьева не была похожа на человека, который делает что-то руками. Джейн не могла представить, как она демонтирует старую сосновую кухню и ошкуривает деревянные полы. Она не смогла бы даже поменять лампочку под трехметровым потолком.
Бессмысленно было говорить, что дом нравился Джейн прежним. Что она никогда не стала бы делать такой ремонт. В мире недвижимости преданность старине не ценили. Дом принадлежал Женевьеве, и она могла поступать с ним как угодно. Но зачем покупать исторический дом и стирать всю историю?
Женевьева настояла на экскурсии.
Они втроем поднялись наверх, где расположились несколько спален и две ванные комнаты. Тут все было сделано со вкусом и царил идеальный порядок. Нигде не валялась грязная одежда или игрушки. Все кровати были застелены, коврики в ванной сухие. Дом выглядел так, будто его приготовили к просмотру на продажу.
Джейн знала: Женевьева с сыном только что вернулись из «Святого Аспинкида». Несколько часов назад Эллисон прислала ей сообщение:
Эллисон
Женевьева съехала. Теперь уже точно. Я свободна!
Но никаких следов переезда Джейн тоже не увидела. Чемоданы не стояли на проходе. В коридоре не валялись скопившиеся нераспечатанные конверты.
Они обошли все комнаты на втором этаже и остановились в коридоре. Тут Бенджамин указал на стену и произнес:
– Это моя комната.
– Где? – спросила Джейн.
– Здесь, – ответил он и положил ладонь на стену.
И тут Джейн увидела то, чего раньше никогда не замечала. В стене имелась дверь, покрашенная в тот же цвет; если бы не тонкая полоска света внизу, Джейн никогда не догадалась бы о ее существовании.
– Круто, – искренне проговорила она. Вид тайной комнаты пробудил в ней Нэнси Дрю[25].
«Вот чем хороши старые дома, – подумала она. – Такие детали в новых постройках уже не встретишь». Разве наткнешься в новом доме на тайную комнату? Ради такого стоило потерпеть отсутствие центральной вентиляции (хотя Женевьева ее, конечно же, провела). Старые дома обладали индивидуальностью. Слава богу, хоть что-то в доме не пало жертвой современного ремонта.
– Хотите, покажу, как открывается дверь? – спросил Бенджамин.
– Да, конечно, – ответила Джейн.
Но Женевьева уже тянула их в другую сторону.
– Давайте выйдем на веранду, – сказала она. – Вечер сегодня чудесный. Я приготовила канапе.
На лестнице она взяла Бенджамина за руку.
– Все равно я там больше не сплю, – сказал он.
По пути на веранду Джейн извинилась и зашла в новый туалет на первом этаже. Женевьева называла его «дамской комнатой». На самом деле Джейн не надо было в туалет. Она просто хотела немного побыть одна. Туалет был маленький, без окон, с нелепыми обоями – черными, с узором из ярко-розовых фламинго, от которого у Джейн закружилась голова. Наверно, такие обои были в моде, иначе Женевьева их бы не выбрала, но Джейн они казались совершенно неуместными.
На стене висели две страницы из журнала «Побережье штата Мэн» в золоченой раме. Джейн не сразу сообразила, почему дом на фотографии кажется знакомым. Это был тот самый дом, где она сейчас находилась. Открытая кухня, белые стены. «История встречается с современностью в полностью отремонтированном пляжном доме 1846 года».
Джейн прочла текст. Женевьева и ее дизайнер вещали о том, сколько сил приложили, стараясь почтить исторический облик дома. «Странно, – подумала Джейн, – ведь это было не так». Они изменили его до неузнаваемости. Отдельная колонка была посвящена индейской плетеной корзинке, якобы изготовленной в середине девятнадцатого века в Южном Мэне. (Миссис Ричардс купила редкую корзину абенаков у торговца антиквариатом из Авадапквита. «Я увидела ее и тут же влюбилась. Корзинка была прекрасна. Я поняла, что должна ее купить», – вспоминает она.)
Джейн вспомнила корзины, которые видела на выставке в Портленде несколько дней назад. Их плели люди, в чьих семьях ремесло плетения корзин передавалось из поколения в поколение. Им было важно сохранить эту традицию. Отремонтированный дом Женевьевы казался неподходящим местом для такой вещи.
Теперь Джейн поняла, почему Женевьева так раздражала Эллисон.
И все же ей не верилось, что она здесь, в доме, который знала как свой собственный. Только теперь она не проникла сюда тайком, нарушая чужое право собственности: ее пригласили, она поднималась по лестнице, не боясь, что провалятся ступени. Она смывала воду в туалете и собиралась есть канапе на веранде. (Канапе – господи, неужели есть люди, которые подают гостям канапе?)
Джейн глубоко вздохнула. Открыла дверь туалета и направилась к задней части дома, где Женевьева и Бенджамин ждали ее на веранде.
Проходя по большому открытому пространству между белой кухней и белой гостиной, Джейн увидела на кофейном столике корзину.
Джейн приблизилась. Вдоль верхней кромки вился узор из темно-синих птиц. Корзина дышала историей. Интересно, где она была эти двести лет? Кто ее сделал и где.
Открылась раздвижная дверь. Джейн сжалась.
– Джейн? – окликнула ее Женевьева. – Идите к нам.
Джейн повиновалась.
Выйдя на залитую солнцем веранду, она произнесла:
– Я засмотрелась на корзину на кофейном столике.
– Что? Ах, эта корзина. Это антиквариат, – ответила Женевьева.
– Она прекрасна, – сказала Джейн.
Женевьева пожала плечами.
– Вам так не кажется? – спросила Джейн.
– Нет, нет, что вы, она мне нравится. Но… это же просто корзина. Если бы муж знал, сколько я за нее заплатила, он бы мне никогда не простил, – ответила Женевьева. – Думаю об этом всякий раз, когда ее вижу.
Джейн тут же захотелось узнать, сколько стоила корзина.
Как любопытно: в каждом браке были свои секреты и компромиссы, казавшиеся постороннему человеку невозможными. Джейн никогда не пришло бы в голову просить у Дэвида разрешения что-то приобрести; она не стала бы прятать от него покупки. Она поняла, что осуждает Женевьеву. С другой стороны, у той все еще был муж. В отличие от Джейн.
– Я купила ее у торговца антиквариатом в городе. Его зовут Томас Кросби, – сказала Женевьева.
Она выжидающе посмотрела на Джейн, будто думала, что та его знает.
– Он специализируется на искусстве аборигенов, – продолжала она. – В шестидесятые и семидесятые у него была большая галерея, но сейчас он работает с клиентами индивидуально. Не афиширует. Ему, наверно, лет сто. Хотите вина?
Она взяла бутылку.
– Нет, благодарю, – ответила Джейн. Ей хотелось подробнее поговорить о корзине и уточнить, что Женевьева имела в виду под «не афиширует».
– Садитесь, – настойчиво проговорила Женевьева и поспешно добавила «пожалуйста», видимо испугавшись, что ее слова прозвучали как команда золотистому ретриверу.
На старом деревянном столе под синим полотняным зонтиком Женевьева расставила блюдо с крекерами и прошутто, сыры на сланцевой сервировочной доске, три маленькие белые тарелки, сине-белые полотняные салфетки с узором из зигзагов и два пустых винных бокала.
– Вы точно не соблазнитесь холодным пино-гриджио?
– Нет. Спасибо. Я не пью, – ответила Джейн.
Ей нравилось, как звучат эти слова; Джейн редко удавалось произнести их в присутствии незнакомого человека, чье мнение не имело для нее никакого значения.
– О, – ответила Женевьева, – извините.
– Не извиняйтесь.
– Тогда давайте пить минералку, – сказала Женевьева.
– Вы можете выпить вина. Я не против, – ответила Джейн.
– Уверены?
– Да.
– Вас устроит «Сан-Пеллегрино»?
– Можно мне воду из-под крана? – спросила Джейн.
Женевьева кивнула, зашла в дом и крикнула Бенджамину через плечо:
– Играй там, где Джейн может тебя видеть!
Странно, подумала Джейн. Женевьева совсем ее не знала. С другой стороны, Джейн не представляла угрозы: что плохого может сделать женщина средних лет? Вероятно, она внушала доверие самим своим видом.
Джейн вдохнула соленый воздух. Океан был так близко, что она чувствовала влагу на щеках.
Хоть вид остался прежним. Таким же потрясающим, каким Джейн его помнила. Может, даже стал лучше – из-за пристройки веранда оказалась ближе к воде.
Стоило ей об этом подумать, как она заметила: сбоку, где прежде высились величественные сосны, теперь был бассейн.
Он выглядел тут совершенно неуместно. Бассейны на берегу океана любили ставить в Хэмптонсе. В Мэне никто так не делал, даже самые богатые приезжие.
Подошел Бенджамин с грузовичком в руках.
– Вам повезло, что у вас есть бассейн, – сказала Джейн.
– Да, но мы не купаемся, – ответил мальчик.
– Почему?
– Это опасно.
Какой пугливый ребенок, подумала Джейн. Хотя, может, он имел в виду, что ему одному нельзя плавать, без присмотра взрослых.
На острове напротив сегодня не грелись тюлени. Теперь Джейн не могла смотреть на него и не вспоминать об индейцах, похищенных Пемброком. Высаживался ли он на этом берегу? Она подумала, не рассказать ли Женевьеве, но решила, что той будет неинтересно.
Вернулась Женевьева и принесла стакан воды с тонким ломтиком лимона на краешке. Протянула его Джейн. Стакан оказался на удивление тяжелым. Внутри мелодично позвякивали кубики льда.
Себе Женевьева налила вина.
Бенджамин сел рядом. Женевьева дала ему свой телефон с мультиком, и он уставился в экран, перестав замечать что-либо вокруг.
Оглядывая разложенное на столе угощение и вазу с голубыми гортензиями в центре стола, Джейн поняла, кого ей напоминала Женевьева: попечительниц библиотеки Шлезингеров, богатых домохозяек с безукоризненными манерами, умных, образованных, утонченных. Им всем было от семидесяти до восьмидесяти лет, их с малых лет готовили к карьере великосветских хозяек, и они все делали намного элегантнее, чем Джейн, даже подавали стакан воды.
По странному совпадению Женевьева произнесла:
– Хочу кое в чем признаться. Я искала вас на фейсбуке. Рассказываю об этом лишь потому, что у нас есть общая подруга. Присцилла Бингем.
– Присцилла, – задумалась Джейн. – Ах да, она состоит в консультативном совете бывших выпускников Гарварда при библиотеке.
– Логично, мы с ней знакомы по книжному клубу для выпускниц «Семи сестер»[26], – сказала Женевьева. – Мир тесен.
Джейн кивнула.
Далее разговор зашел о спектаклях Американского репертуарного театра. Офис Джейн находился напротив. У Женевьевы тоже был годовой абонемент. Они сошлись во мнении, что новый моноспектакль Анны Дивер Смит великолепен, а вот экспериментальный кукольный мюзикл не понравился ни той ни другой.
Они поговорили о том, какие хорошие рестораны в Кембридже недавно закрылись и в какие новые места стоит сходить. Джейн порекомендовала итальянский ресторан «Джанна», а Женевьева сказала, что владелец – друг ее мужа.
– Они с женой планируют приехать к нам в гости, – заметила она. – Заходите на ужин, когда они будут здесь.
Что бы Джейн ни думала о Женевьеве, ей был приятен этот разговор, напоминавший о прежней жизни и старых знакомых. Иногда Джейн казалось, что мир, который она выстраивала годами, за последние несколько месяцев испарился бесследно, будто кто-то щелкнул выключателем, навсегда погасив свет. Но теперь она познакомилась с Женевьевой, которая тоже жила в этом мире и ничего не знала о проступках Джейн. Идеальное сочетание.
– А теперь расскажите, что вы узнали, – наконец произнесла Женевьева. – Я умираю от нетерпения.
– А мне не терпится рассказать, – ответила Джейн.
Она рассказала обо всех членах семьи Литтлтон, объяснила, кто они и что с ними стало. После каждого имени Женевьева кивала, будто уже знала их и мысленно вычеркивала из списка.
– Я оставила самое интересное напоследок, – сказала Джейн.
Женевьева наклонилась к ней.
Джейн достала из сумки телефон.
– Фотография, – объявила она.
Фотограф запечатлел Ханну Литтлтон, с улыбкой глядевшую на мужа. На ней было темное платье с высоким воротником. У нее было худое лицо со впавшими щеками; она зачесала волосы наверх и заколола, но не аккуратно, а будто в спешке.
Мэрилин Мартинсон прислала фотографию после того, как они с Джейн поговорили, но не ответила, когда Джейн ее поблагодарила.
Джейн не стала уточнять, откуда у нее фотография. Ей почему-то казалось, что зря она позвонила Мэрилин. Это определенно выходило за рамки того, о чем просила ее Женевьева. Лучше об этом не распространяться, решила она. Особенно учитывая, что Мэрилин после разговора фактически бросила трубку и больше не подходила к телефону и не перезванивала.
Женевьева мельком взглянула на фотографию и тут же показала снимок сыну, который скучающе на него посмотрел.
– Присмотрись к этой женщине, сынок, – попросила Женевьева. – Присмотрись внимательно. Она никого тебе не напоминает?
Бенджамин не отреагировал, Женевьева отдала Джейн телефон и спросила:
– А про Элизу удалось что-то выяснить?
Джейн растерялась.
– Служанку?
– Нет, думаю, она была чьей-то сестрой.
– Хм, – задумалась Джейн. – В семье жила служанка, Элиза, но она не приходилась Литтлтонам родственницей. А вы знали, что здесь была гостиница? Уже после Литтлтонов. Она называлась «Лейк-Гроув Инн».
Эта информация, казалось, совсем не заинтересовала Женевьеву.
– Слышала, что предыдущий владелец бросил вывеску гостиницы в подвал. Посмотрите, может, она еще там, – сказала Джейн.
– Точно нет, – отмахнулась Женевьева. – Я все вывезла на свалку. – Она не спеша отхлебнула вина. – Мусорщик приезжал двенадцать раз. Прежние владельцы оставили после себя кучу хлама.
В доме были прекрасные ковры и мебель. Картины в рамах на стенах. Старинная посуда. Кукольный домик. В кладовке все полки доверху были заставлены красивым стеклом. Неужели новой хозяйке не захотелось ничего оставить?
– Но вернемся к Элизе, – оборвала ее мысли Женевьева. – Вы уверены, что она не приходилась Литтлтонам родственницей?
– Да, уверена, – ответила Джейн. – Потомки Литтлтонов до сих пор живут здесь, в Авадапквите. Их дальняя родственница прислала мне генеалогическое древо, я могу проверить, если хотите, но в то время люди не нанимали в служанки членов семей.
– А как вы думаете, у этой родственницы не может быть фотографий Элизы? Или, может, у кого-то еще из потомков?
– Фотографии служанки давно умерших предков? Сомневаюсь.
– Тогда не надо ничего выяснять, – отвечала Женевьева. – Признаюсь, я прежде всего надеялась раздобыть фото Элизы.
– Но зачем оно вам?
– Показать Бенджамину.
Ответ Женевьевы ничуть не прояснил ситуацию для Джейн, но она не стала допытываться.
– Вряд ли мы найдем фотографию Элизы, учитывая, в какое время та жила.
Женевьева, кажется, расстроилась, но потом приободрилась.
– Вряд ли? Но это все-таки возможно?
Джейн с досадой усмехнулась:
– Вы очень настойчивы, Женевьева, вам это говорили?
– Виновна, – ответила та. – Вы готовы ужинать? У нас сегодня лосось.
– Вы не говорили, что приглашаете меня на ужин, – возразила Джейн. – Не хочу навязываться.
– Прошу, – сказала Женевьева, и Джейн почудилось, что она в отчаянии. – Прошу, Джейн, останьтесь.
В девять вечера они все еще сидели на веранде за деревянным столом.
Они полюбовались великолепным закатом. Солнце ушло, сгустились сумерки. Резко похолодало. Налетели комары, жаждущие человеческой крови. Потом совсем стемнело. Небо усыпали звезды; вышел месяц. А они с Женевьевой так и сидели на прежнем месте. Когда Джейн выходила из дома, она думала, что уедет максимум на час. Оставила одинокую куриную грудку размораживаться на кухне.
Лосось Женевьевы оказался безупречным. Она подала его со свежим укропом. Джейн была поражена. На десерт был черничный пирог – вкуснее Джейн в жизни не пробовала.
Ужин закончился час назад. С тех пор беседа несколько раз заходила в тупик. Они обсудили всевозможные культурные темы, Литтлтонов, а когда пришло время говорить о себе, ни та ни другая не захотели ничего рассказывать.
При всем своем богатстве и хорошем воспитании Женевьева испытывала неловкость в общении, и Джейн ее прекрасно понимала.
Но всякий раз, когда Джейн хотела откланяться, Женевьева внезапно спрашивала ее мнение об образцах плитки для постирочной на втором этаже или задавала очередной вопрос об Авадапквите. Джейн впервые почувствовала себя экспертом по истории городка: обычно она ощущала себя посторонней, хотя в Авадапквите жили три поколения ее семьи.
Бенджамина спать не укладывали. Он сидел на диване в гостиной и по второму кругу смотрел на планшете тот же мультик.
Женевьева то и дело поглядывала на него через раздвижные двери. Иногда вставала и подходила к нему, приносила то воду, то мягкий плед.
– Значит, вы работаете в Кембридже, а здесь живете летом? – спросила она и прищурилась, видимо показывая, что задумалась.
– Здесь живет моя мать, – ответила Джейн. – Точнее, жила. Она умерла чуть больше года назад.
– О нет. Соболезную.
– Спасибо.
– Она, наверно, была совсем молодая, – заметила Женевьева, – отчего она умерла?
– Рак легких.
Женевьева покачала головой:
– Мой двоюродный брат тоже умер от рака легких. Так несправедливо. Он даже не курил.
Мать Джейн курила постоянно, сколько Джейн ее помнила. Вероятно, Ширли сама была виновата в своей болезни, но Джейн почему-то воспринимала ее как жертву. Жертву табачных компаний, подсадивших ее на никотин в тринадцать лет. Культуры, в которой превыше всего ценилась худоба.
– А ваш отец? – спросила Женевьева. – Он тоже здесь живет?
– Он бросил нас, когда моей сестре было два года, а я только родилась, – ответила Джейн. – Больше мы его не видели. Он даже открытки на дни рождения не присылал. Если честно, я даже не знаю, как он выглядит.
На глазах Женевьевы вдруг выступили слезы. Внезапно, как будто она резала лук.
– Простите. – Она вытерла глаза. – Меня тоже растила мать-одиночка. Не представляю, каково это – потерять мать.
Женевьева словно хотела, чтобы Джейн, чья мать умерла, утешила ее из-за того, что ее собственная мать тоже умрет когда-нибудь в отдаленном будущем.
– Мне пора, – сказала Джейн.
– Прошу, не уходите, – ответила Женевьева. – Вы еще не рассказали, что связывает вас с этим домом. Эллисон что-то говорила в день, когда мы познакомились. Помните?
– Да, – кивнула Джейн, – я случайно наткнулась на него, когда училась в старших классах. Дом тогда пустовал, и я стала часто сюда приходить. Одна. Сидела на лужайке и читала. Потом мы с мужем приходили сюда уже вдвоем.
– Не знала, что вы замужем, – спохватилась Женевьева и зажала рот рукой. – Вы могли бы прийти сегодня вместе. Теперь мне неловко, что я не пригласила вашего мужа.
– Не чувствуйте себя неловко, что не пригласили кого-то, о чьем существовании не догадывались, – сказала Джейн. – К тому же Дэвида нет в городе. Мы… решили разойтись на время.
Она никому не говорила об этом вслух, кроме Эллисон и Холли. Ей до сих пор было трудно в это поверить.
– В браке всякое бывает, – сказала Женевьева.
Джейн решила, что это идеальный ответ. Женевьева не стала ее жалеть, фамильярничать, допытываться. Не спросила, почему и давно ли они разошлись, как не стала спрашивать, почему и давно ли она не пьет. У чопорности Женевьевы оказалось неожиданное преимущество – деликатность.
– Вы правы, – ответила Джейн, – бывает всякое.
Впрочем, в последнее время она начала понимать, как все произошло. За последние полтора года в ее жизни случалось слишком много неожиданностей. Все, что казалось незыблемым, просто рушилось. Джейн не успевала пережить один удар, как за ним следовал другой.
Мать сгорела за полгода. Прошел всего год с ее смерти. Джейн часто волновалась, что не испытывает горе. Но теперь понимала, что сразу после похорон начала больше пить и опаздывать на работу. Пару раз даже брала отгулы из-за похмелья. Раньше такого не бывало.
Иногда после нескольких бокалов она ни с того ни с сего срывалась на Дэвида. А когда на следующее утро принималась извиняться, он говорил: «Твоя мама умерла. У тебя был сложный год».
Джейн ценила его поддержку, хотя догадывалась, что муж спускает ей с рук то, что не должен терпеть. Он предложил ей пойти к психотерапевту; она отказалась, и он не стал настаивать. Джейн боялась, что, если будет продолжать в том же духе, в конце концов он просто разлюбит ее. И что тогда? Дэвид никогда ее не бросит. Он слишком верен. В его большой семье никто сроду не разводился. Он стыдился, что его первый брак закончился разводом. Джейн знала: муж сделает все, чтобы сохранить брак. Будет игнорировать очевидное. Поэтому ушла сама. Ушла, потому что любила его и знала, что ему без нее лучше. По крайней мере, без нее прежней.
Повисла тишина. Джейн буквально слышала, как Женевьева думает. Видимо, она хотела как-то поддержать Джейн в ситуации с ее браком, но ничего не приходило в голову.
В итоге в ответ на ее секрет Женевьева решила поделиться своим. После долгого молчания она внезапно произнесла:
– Вы решите, что я ненормальная, но мне кажется, в доме есть привидение.
Джейн растерялась. Такого она от Женевьевы никак не ожидала.
– Понимаю, как это звучит, но с тех пор, как мы въехали, тут творится какая-то чертовщина. Не знаю, как еще объяснить.
– Что вы имеете в виду под «чертовщиной»?
– Шарики.
– Шарики?
Джейн вспомнила, что видела в коридоре наверху рассыпанные стеклянные шарики и осколки стекла. Это было в тот единственный раз, когда она осмелилась подняться на второй этаж вместе с Эллисон.
– Перед нашим приездом из дома вывезли весь старый хлам и провели генеральную уборку, – сказала Женевьева. – Работали профессионалы. Тут ничего не осталось. Но эти шарики… они просто возникают словно ниоткуда. А однажды вдруг появилась трещина в стене. Электричество мигает. Вещи падают с полок. И тут есть привидение.
Джейн попыталась сдержать улыбку. У нее чуть не вырвалось: «Так бы сразу и сказали». Но она сомневалась, что у Женевьевы есть чувство юмора.
– Бенджамин видел девочку. Призрака. Она приходила в его комнату. Это была Элиза, я почему-то уверена, – выпалила Женевьева. – Сестра Элиза.
– Почему вы так решили?
Женевьева замялась, будто размышляя над ответом.
– Предчувствие, – наконец ответила она. – После того как Бенджамин мне об этом рассказал, мы сразу уехали в отель. Сегодня первый день ночуем дома.
– Ясно, – ответила Джейн.
– Я обещала, что он больше не будет спать в той комнате. Он видел ее только там. И только когда оставался один. А я все равно нервничаю. Эта девочка… она злится, – сказала Женевьева. – И кажется, я знаю почему. Я кое-что сделала.
– Что? – спросила Джейн, а сама подумала: «Ужасный ремонт?»
Женевьева промолчала.
– Так вот зачем вам фотография Элизы.
– Да. – Женевьева глубоко вздохнула и запрокинула голову. Казалось, она сбросила тяжелый груз с души. – Пол, мой муж, должен сегодня приехать и остаться на две недели. Поэтому я не побоялась вернуться. Он сказал, что приедет в семь, но он всегда опаздывает. – Женевьева будто хотела пожаловаться еще, но потом добавила: – Он слишком занят на работе. Редко сюда приезжает.
Значит, она попросила Джейн задержаться не просто потому, что ей было приятно ее общество. Женевьева боялась привидений. А лосось, пирог и кукуруза в початках, наверно, предназначались мужу. Женевьева подкупила ее едой, чтобы не пришлось оставаться одной. Можно подумать, Джейн знала, как обращаться с призраками, если те появятся.
– Знаете, что самое странное? – сказала Женевьева. – Бенджамин не боится эту девочку. Кажется, они подружились. Когда мы жили в отеле, он сказал, что она никогда нам не навредит. Она просто хочет найти свою маму.
– Свою маму? – повторила Джейн.
– Пол тогда очень смеялся. Сказал: вот что бывает с балованными детьми. Они начинают видеть призраков, которые просятся к мамочке.
– Женевьева, – Джейн похолодела, – я должна сказать вам что-то странное.
– Что?
– Как бы это объяснить… – начала Джейн. – Так. Ладно. Эллисон подарила мне сеанс у медиума.
Лицо Женевьевы не изменилось. Джейн думала, что она удивится. Может, Женевьева не знала, что значит медиум?
– Медиума зовут Клементина. У нее… есть способности. Она умеет говорить с мертвыми, – пояснила Джейн.
Женевьева по-прежнему не реагировала. Она просто кивала. Неужели одна только Джейн считала это странным?
– Эта Клементина пришла ко мне домой и заявила, что связалась с духами моей матери и бабушки. Но там была еще девочка, точнее, ее дух. Имя девочки начиналось с буквы Д. Она упомянула Лейк-Гроув. – Джейн показала на дом. – Лейк-Гроув или «Лейк-Гроув Инн» – этот дом. Она пыталась связаться с матерью.
– Господи, – ахнула Женевьева, – у меня аж волосы дыбом встали.
– Что скажете? Это не может быть совпадением?
– Я даже не верю в привидения, – ответила Женевьева.
– Я тоже.
– А вы знаете, что это за девочка с именем на букву Д?
– Понятия не имею, – ответила Джейн.
– Может, фамилия Элизы начиналась с буквы Д? – спросила Женевьева. Она почему-то не хотела отказываться от своей безосновательной теории.
– Нет, – сказала Джейн. – Ее звали Элиза Грин.
– Надо пригласить эту Клементину сюда. Вдруг она еще что-то расскажет.
– Хорошо, – согласилась Джейн. – Я позвоню ей в понедельник.
– А можете позвонить прямо сейчас?
Джейн вспомнилось, как Женевьева требовала подать ей сэндвич в отеле Эллисон, где не было обслуживания в номерах.
– Она мне не подруга, – сказала Джейн. – Разве можно в субботу вечером звонить по работе незнакомым людям, с которыми встречался раз?
Женевьева пожала плечами.
Интересно, эта женщина когда-нибудь работала?
В этот момент вспыхнул экран телефона Женевьевы. Она улыбнулась.
– Пол только что проехал по мосту в Нью-Гемпшир. Скоро будет.
Джейн поняла, что теперь ее наконец отпустят домой.
Женевьева вручила ей контейнер с остатками ужина, рассыпалась в благодарностях за проделанную работу и дала белый конверт, в котором лежал чек на десять тысяч долларов.
Прежде чем поехать домой, Джейн немного посидела в машине на подъездной дорожке, закрыв двери и глядя на дом Женевьевы.
Мэрилин Мартинсон сказала, что дом проклят. Обитающие здесь женщины заканчивают жизнь в одиночестве.
Джейн выросла в семье без мужчин. Рождение Джейсона стало потрясением для всех. Разве мог у них в семье родиться мальчик? На самом деле женщины в их семье всегда боялись, что отпугивают мужчин. Какой смысл привязываться, если такова твоя судьба?
Свет горел во всех окнах и на крыльце особняка. Пола ждали дома.
Даже бассейн подсвечивался снизу. Покрытая рябью вода отбрасывала блики на лужайку.
Позже, сидя на диване в доме матери, Джейн погуглила торговца антиквариатом, продавшего Женевьеве индейскую корзину. Томаса Кросби, у которого в городе когда-то была галерея.
Она написала Эллисон и спросила, знакомо ли ей это имя, но вместо ответа та прислала вопросительный знак. Джейн подумала, что мать Эллисон должна его знать, а потом сообразила: Бетти уже ничего не помнит. Ее болезнь лишила их не только будущего, но и накопленной за годы мудрости. Прежде в памяти Бетти хранилась настоящая сокровищница имен, дат, историй и мелкой вражды между поколениями местных жителей.
Эллисон спросила, как прошла встреча.
Джейн
Хорошо, Женевьева странная.
Эллисон
Мягко говоря.
Джейн рассказала, что, похоже, они с Женевьевой искали одно и то же привидение – девочку, которая хотела связаться с матерью.
Эллисон
Погоди, хочешь сказать, она переехала в отель из-за привидения?
Джейн
Да.
Эллисон
Ахахахахахахахахах. Ладно, но тут я с ней согласна, вам надо позвать Клементину.
Джейн отложила телефон и продолжила поиск на компьютере.
У Томаса Кросби не было ни собственного сайта, ни профиля в соцсетях. Ей встретилось краткое упоминание в «Бостон глоуб» от 2004 года: о нем писали как об одном из многих белых, наживавшихся на продаже индейских артефактов. Он унаследовал коллекцию от двоюродного прадеда. Его некогда популярная галерея в Мэне более тридцати лет притягивала ценителей со всей страны, но в 1992 году он закрыл ее без объяснений и с тех пор не раз привлекался к суду по связанным с галереей делам.
Интересно, знала ли об этом Женевьева.
Кросби упоминался еще в трех статьях из «Портсмут Геральд»: во всех трех говорилось о коренном американце из Нью-Мексико, который много лет судился с Кросби, добиваясь, чтобы тот отдал ему четыре статуи бога войны, принадлежавшие его племени – зуни.
«Коренные американцы верят, что некоторые предметы живут духовной жизнью, – говорил этот человек в интервью. – Мы воспринимаем это буквально. Священные объекты для нас – живые существа. Это не просто воровство. Для нас это равноценно похищению человека».
Джейн порылась в сумочке и нашла блокнот, где записала имена индейцев, похищенных Пемброком. Аморет, Таханедо, Манедо, Саффакомит. Что-то побудило ее их записать.
Четверо мужчин, чьих имен она раньше не знала, увез из родного дома человек, имя которого она повторяла сотни раз.
Даже в школе, проводя вечерние экскурсии на катере Эйба и показывая туристам маленький остров, Джейн сомневалась, что Пемброк высаживался в Авадапквите. Теперь она подумала: допустим, он действительно здесь побывал. Возможно, именно отсюда он похитил этих индейцев. Или они побывали здесь на пути к другой незнакомой земле.
Джейн написала письмо Наоми Миллер, женщине из племени пенобскотов, с которой их познакомил Эван в историческом обществе. Эван сказал, что она работает консультантом; значит, ей должно быть известно все о коренных американцах Мэна. Джейн попросила Наоми помочь навести справки о четырех мужчинах из конфедерации вабанаков, которые, возможно, жили в Авадапквите. Джейн ее предупредила: факты могут оказаться неприятными, так что она готова понять, если Наоми не захочет заниматься этим делом, и на всякий случай добавила: «Если вы заняты, можете не отвечать, ничего страшного».
Утром Наоми перезвонила, хотя было воскресенье.
– У меня есть несколько минут. Я в машине, – сказала она. – Мне проще говорить, чем переписываться.
– Хорошо, – ответила Джейн, хотя сама ненавидела телефонные разговоры.
– Расскажите, что за история вас интересует, – попросила Наоми.
– В моем родном городе давным-давно ходит легенда, что в начале семнадцатого века здесь высаживался американский мореплаватель, малоизвестный, но все же. Я всегда сомневалась, что это правда.
Наоми рассмеялась.
– Ясно.
– Думаю, на самом деле он не высаживался в Авадапквите, но существовал на самом деле, и недавно я узнала, что в одной из экспедиций он похитил группу индейцев. Я записала их имена. Скорее всего, мы ничего не узнаем, но, может, вы подскажете, где копать, и я попытаюсь выяснить, жили ли в этих краях люди с такими именами.
– Хм, – Наоми задумалась, – скорее всего, я не смогу вам помочь. Я не лингвист. Я и свой-то язык не очень хорошо знаю – язык пенобскотов. Он очень похож на язык абенаки, который в семнадцатом веке был основным в этом регионе. Проблема в том, что первооткрыватели записывали имена на слух и чаще всего неправильно. Например, «Квенитев» означает «длинная река». А им послышалось «Коннектикут». Скорее всего, этих людей звали иначе.
– Понимаю, – согласилась Джейн. – Логично.
– Взять хотя бы ваш город – Авадапквит. Туристам рассказывают байку, что это название значит «где прекрасные утесы встречаются с океаном». Правильно я говорю? Но на самом деле это слово ничего не значит. Такого слова вообще нет.
Джейн оторопела.
– Даже не знаю, что сказать. С одной стороны, я в шоке, с другой – совсем не удивлена, – ответила она.
– После нашей встречи я специально проверила, потому что Эван упомянул эти прекрасные утесы и мне стало интересно. Я никак не могла успокоиться, – продолжала Наоми. – Со мной так бывает. Никогда не перестаю думать о работе.
– Я такая же, – утешила ее Джейн.
– Есть подозрение, что Авадапквит – неправильно услышанное слово «савадапскви», – сказала Наоми. – На языке абенаки это означает «скала, торчащая над морем». Но такое на открытке не напишешь.
Джейн стало любопытно, знала ли об этом Эллисон. И вообще кто-нибудь. Она впервые об этом слышала.
– Мы с племенем пенобскотов сейчас работаем над составлением карты, – объяснила Наоми. – Пытаемся восстановить традиционные географические названия и создать новую карту Мэна. Наш народ никогда не давал местам случайные имена. Их придумывали наши предки для описания элементов ландшафта и передачи информации. Со сменой названий информация терялась.
– О боже, – пробормотала Джейн. Ее внезапно озарило. – Скала, торчащая над морем! Авадапквит действительно стоит на утесах. Но есть одна скала, которая сильнее других выступает в море! Там находится старый дом, историю которого я сейчас изучаю, а напротив – остров, где якобы высадился наш первооткрыватель. Так, может, это все-таки правда? И город назвали этим словом, потому что именно с этой торчащей скалы похитили людей?
– Нет, – мягко возразила Наоми. – Коренные американцы не стали бы называть целый город в честь места похищения. Обычно название соответствовало месту, где проводилась важная ежегодная церемония или собрание.
– А, – ответила Джейн, – тогда понятно. Ваша карта меня заинтересовала. Я хотела бы подробнее узнать об этом проекте.
– Вся моя работа заключается в восстановлении того, что когда-то принадлежало моему народу, – ответила Наоми. – Мы возвращаем себе себя. Мне постоянно что-то присылают: истории, семейные легенды, артефакты, памятные вещицы. Я пытаюсь передать их потомкам, тем, для кого эти истории и вещи что-то значат. Но все это лишь часть масштабного проекта по возвращению себе языка, земли и независимости.
– А как вы занялись этой работой? – спросила Джейн. Наоми казалась ей невероятно интересным человеком. Она могла бы говорить с ней целый день.
– Все началось случайно, – ответила Наоми. – Один парень, кажется, его звали Трип, прислал мне старинные фотографии пенобскотов. Фотографии несколько десятилетий хранились у его деда. Задумайтесь: дед, белый, всего однажды побывал в этих краях и видел лица наших предков. А мы никогда их не видели.
У Джейн засигналил телефон: звонок по второй линии. Она взглянула на экран: звонила Женевьева. Джейн переключила ее на автоответчик.
Через несколько секунд Женевьева прислала сообщение, напоминая, чтобы первым делом в понедельник Джейн позвонила Клементине. Вскоре пришло второе сообщение, где Женевьева указывала, что нужно передать Клементине, с точностью до слова.
Эта женщина действительно бывала настоящей занозой.
– Джейн? – проговорила Наоми.
– Простите, – ответила та. – Одна назойливая клиентка все время звонит и пишет.
– Боже, – усмехнулась Наоми, – что ей нужно?
– Она хочет, чтобы я вызвала к ней домой медиума, которая сейчас, кажется, в Лагере Мира.
Сказав об этом, Джейн почувствовала себя глупо. Но Наоми ответила:
– Лагерь Мира? Всегда хотела туда съездить.
– Правда? – удивилась Джейн. – А я только этим летом узнала о существовании такого места.
Женевьева прислала еще одно сообщение.
– Я подъехала к дому брата, пора заканчивать. Удачи с вашей назойливой клиенткой. Давайте пообедаем в ближайшие дни.
– С удовольствием, – ответила Джейн.