В последующие две недели, не желая решать собственные проблемы, Джейн погрузилась в изучение загадки дома Женевьевы.
Эллисон повторяла, что Джейн зря согласилась ей помогать и не надо было этого делать ни за какие деньги.
Но Джейн впервые за все время их знакомства казалось, что подруга неправа. Женевьева заплатила ей ровно столько, сколько она получала в библиотеке Шлезингеров за месяц. Исследование помогло отвлечься от тягостных мыслей. Отыскивая ключи и постепенно приближаясь к разгадке, Джейн забывала обо всем на свете. Никакое другое занятие не позволяло ей не думать о времени и проблемах, в которых в противном случае она увязла бы с головой.
Джейн заходила на различные генеалогические сайты и в базы данных с рабочего профиля, радуясь, что никто не сменил пароль. Буквально через пару минут нашлись архивные записи о доме. Участок земли принадлежал одному из основателей города и в 1843 году перешел по наследству его внуку, капитану корабля Сэмюэлю Литтлтону, чье имя значилось на табличке возле парадного входа. По данным земельного реестра, строительство дома началось в 1846 году и завершилось два года спустя.
Джейн вздрогнула, увидев, что уже в 1860 году при переписи населения Сэмюэль значился мертвым, а дом перешел к его супруге Ханне. В то время с ними проживала служанка Элиза Грин.
Она нашла свидетельство о смерти Сэмюэля. Тот умер в тридцать четыре года, за год до начала Гражданской войны. «Как странно, – подумала Джейн, – он пропустил событие, определившее судьбу его поколения». Причиной смерти значилось утопление.
Жена Сэмюэля Ханна дожила до восьмидесяти лет. Трое из пятерых детей умерли в младенчестве. Их звали Альфред, Полли и Уильям.
Джейн почувствовала горе Ханны через архивные страницы. Рассматривая ее жизнь в деталях и вспоминая о том, о чем сама Ханна вспомнить уже не могла, Джейн испытывала сильные эмоции. Представляла бедную женщину, которая горевала по умершим детям и следом овдовела в столь молодом возрасте. Она не вышла замуж повторно: наверно, решила, что хватит ей бед на оставшуюся жизнь.
К утру понедельника Джейн прочла всю имевшуюся информацию о корабле Сэмюэля Литтлтона, «Провидение». В 1996 году Морской музей Мэна включил его описание в выставку о знаменитых мэнских штормах. Оно до сих пор висело на сайте музея.
Экипаж «Провидения» погиб в последний день трехлетнего плавания. Шторм застал судно в проливе, отделявшем океан от гавани; «Провидение» затонуло, когда ему оставалось плыть меньше часа. Гибель корабля стала большим ударом для общины. Близкие моряков наблюдали за происходящим с берега, но ничего не могли сделать. Уж лучше бы корабль затонул вне видимости, в открытом море.
Почему Джейн никогда не слышала эту историю? Наутро она позвонила в музей сразу после открытия и спросила, располагают ли они какой-либо еще информацией об этом происшествии. Говоривший с ней мужчина был добр и рад помочь. Он выслал ей фотографии картин из музейного собрания, что изображали крушение, и письмо Сэмюэля Литтлтона жене из того последнего рокового плавания. В его отсутствие она родила ребенка, сына, с которым Сэмюэлю не терпелось познакомиться. Он писал, что разлука дается ему тяжело, и распорядился взять Ханну и детей в следующее плавание – трехгодичное путешествие в Индонезию, которое так и не состоялось.
Джейн все записала. На закате, гуляя с Уолтером вдоль скалистого побережья, она думала о «Провидении» и представляла силуэт корабля на горизонте. Ее воображение рисовало Ханну Литтлтон, мечтавшую скорее увидеться с мужем и вместе отправиться в путешествие в неведомый край. Как изменилась бы ее жизнь и жизни детей, если бы Сэмюэль не погиб!
Узнав о Литтлтонах, Джейн вообразила их в лиловом доме и в комнатах, которые прежде считала своими. Вот Ханна и Сэмюэль стоят на крыльце и любуются видом. Или Ханна одна смотрит на горизонт и тревожится за мужа, ушедшего в долгое плавание. А вот она в старости: вспоминает свою жизнь и все, что потеряла.
Джейн представила, как дети Ханны сидят на подоконнике в гостиной с книгой или бегают босиком по лужайке, а может, решают рискнуть и спуститься по отвесной скале, пока мама не видит. Представила служанку Элизу: как та встает на стул и поднимается на цыпочки, чтобы протереть стеклянные фрамуги на двери, или опускается на колени и полирует деревянные полы, мечтая о выходном, который проведет на берегу с возлюбленным.
Она поискала контакты последних владельцев дома, тех, которые продали его Женевьеве. Решила, что им может быть известно больше о его истории. Их звали Мэрилин и Герберт Мартинсон; они развелись почти полвека назад. Герберт умер.
Мэрилин по-прежнему жила в Филадельфии. Джейн погуглила ее и выяснила, что в 1960-е она была известной художницей, хотя потом перестала рисовать. Прочла хвалебный пост в блоге о том, как Мэрилин исчезла из поля зрения и как жаль, что это произошло, ведь она подавала надежды.
Сейчас Мэрилин было восемьдесят восемь лет. Джейн нашла в онлайн-справочнике ее городской номер. Дважды позвонила и оставила сообщение на автоответчике. Она не сомневалась, что правильно набрала номер. Голос на автоответчике произнес: «Нас сейчас нет дома», но Джейн знала, что пожилые женщины часто говорят «мы», записывая сообщение на автоответчик, – ее бабушка много лет назад делала то же самое.
К утру среды Джейн выяснила все, что только могла, и поняла, что не сможет больше продолжать расследование без посторонней помощи. В десять утра она взошла по мостику на лодку Эйба Адамса. Она знала, что в это время он будет в гавани в перерыве между экскурсиями. С тех пор как они встретились на аукционе, Джейн стала часто натыкаться на него по утрам, когда гуляла с собакой, но обычно просто махала в знак приветствия и не останавливалась.
– Как дела, детка? Хочешь снова устроиться ко мне гидом? – поддразнил он, когда она подошла.
На Эйбе была его обычная униформа: ярко-синее поло с вышитым на груди названием лодки – «Великий побег»; оранжевый резиновый комбинезон на черных подтяжках и поношенная бейсболка с эмблемой «Ред Сокс».
Он опустил заслонку кузова голубого пикапа и положил туда стопку брошюр, прижав их камнем.
– Возможно, – ответила Джейн, – а ты нанимаешь?
– Тебя найму без собеседования, – ответил Эйб. – Видела бы ты ребят, которые сейчас у меня работают. Лодыри. Никто им не указ. Постоянно опаздывают, сценарий не учат, а просто читают по бумаге. Или выдумывают на ходу.
Джейн вспомнила маму Эллисон и вымышленного призрака времен Войны за независимость. Если задуматься, туристам в Авадапквите десятилетиями скармливали байки.
– Я помогаю подруге найти сведения о первых владельцах ее дома, – сказала Джейн. – Речь об одном из старых домов на утесах.
Она махнула вдаль.
– Везет твоей подруге, – ответил Эйб. – А ты молодец, что помогаешь.
Джейн не стала уточнять, что Женевьева ей не подруга. Что она ей платит. А сама Джейн занялась этой работой, чтобы не думать, как разрушила свою жизнь.
Ей нравилось говорить с Эйбом. Он никогда ее не разочаровывал и до сих пор воспринимал как девчонку, какой она была в школе. Считал ее умницей.
– Этот дом построил капитан корабля «Провидение», – сказала Джейн. – Корабль затонул; это известная история в наших краях.
Джейн не удержалась и рассказала Эйбу обо всем, хотя, возможно, не следовало: история о кораблекрушении могла его расстроить.
Эйб слушал ее и кивал. Кажется, он воспринял слова Джейн спокойно.
– Да, – наконец ответил он. – Я помню эту легенду: слышал в детстве. Кажется, с тех пор никто о ней не упоминал.
Джейн никогда не переставала удивляться: какое-нибудь происшествие могло повлиять на целое поколение, но следующее поколение уже о нем не помнило. Винить в этом кого-то было бессмысленно: невозможно помнить обо всем, что случилось. Веками люди спорили, какие события считать важными; в истории оставались войны, великие географические открытия и цари. Но как быть с остальными? Неужели их истории ничего не стоили?
Поиск ответов на эти вопросы принимал различные формы. Религия, попытки наладить контакт с мертвыми, архивная деятельность, которую Джейн выбрала своим занятием. Сколько раз она сидела на чердаке очередной покойницы, чья жизнь по той или иной причине считалась примечательной, и разбирала фотографии из путешествий, коробочки с молочными зубами, неумело нарисованные пейзажи и любовные письма, пытаясь найти во всем этом порядок и смысл.
Эйб рассказал о «Либерти», баркасе эпохи Войны за независимость. Его выбросило на берег в соседнем Уинстоне, и постепенно корабль погрузился в пески. Но примерно раз в десять лет во время шторма песок сносило, и останки корабля показывались на поверхности. Он достал телефон и показал фотографии. Обшитый досками остов на берегу выглядел так, будто свалился с неба; вдали виднелись дощатый настил, галерея с сувенирными лавками, бары, закусочные, заколоченные на зиму и припорошенные снегом.
– Это семь лет назад, – сказал Эйб. – В феврале две тысячи восьмого. Может, помнишь, тогда дул сильный северо-восточный ветер. Детишки играли на пляже. Волны поднялись выше головы, песок со снегом летели в лицо, и вдруг откуда ни возьмись появился корабль. Ребята до смерти перепугались.
Джейн рассмеялась.
– Поговори с Лидией Бизли, она заведует местным историческим обществом, – добавил Эйб.
– Не знала, что в Авадапквите есть историческое общество, – ответила Джейн. – А где это?
– В помещении бывшего фотомагазина Лидии. Теперь у нее магазин игрушек. У самого выхода на пляж.
– А.
Ей казалось, что историческое общество должно находиться где-то вроде библиотеки.
– Но я бы на твоем месте не особо рассчитывал что-то узнать, – добавил Эйб. – Скажи, что я тебя прислал. Думаю, вы найдете общий язык.
Когда через десять минут Джейн добралась до магазина игрушек, Лидия ее уже ждала.
– Эйб позвонил и предупредил, что ты придешь, – сказала она. – Заходи.
У Лидии были седые волосы до плеч с густой прямой челкой, отрезанной как по линейке. На ней были узкая песочная юбка до колен, отглаженная серая двойка с кардиганом и полотняные сандалии.
Джейн проследовала за ней через две комнаты, где на полках стояли всевозможные игрушки. Куклы-младенцы в розовых коробках, аксессуары для кукол – колясочки, стульчики для кормления, пластиковые бутылочки с пластиковым молоком. Целый раздел настольных игр. Книги с картинками, марионетки, водяные пистолеты и игрушки для пляжа. Пазлы, наборы для рукоделия, карнавальные костюмы, чтобы было чем заняться в дождливый день. Плюшевые игрушки занимали целую стену.
– Какой чудесный у вас магазин, – сказала Джейн.
– Спасибо. У тебя есть дети?
– Нет.
– У меня тоже. Раньше тут был фотомагазин и студия фотопечати, – ответила Лидия. – Я увлекаюсь фотографией. На самом деле в детях я ничего не смыслю. Скажи мне кто двадцать лет назад, что у меня будет детский магазин, я бы не поверила. С другой стороны, если бы мне сказали, что мой бизнес прогорит, потому что все будут фотографировать на телефон, я бы тоже не поверила.
Лидия проводила Джейн в тускло освещенный кабинет, где выстроились серебристые картотечные шкафы. Тут царила совсем другая атмосфера, чем в соседних комнатах, заставленных игрушками всех цветов радуги. Повсюду были стопки книг и документов. Одну стену занимали встроенные книжные шкафы со старыми томами в темных кожаных переплетах. На другой стене, обшитой деревянными панелями, висели черно-белые фотографии в рамках с видами Авадапквита столетней давности. На этих снимках еще не было высотных домов. На одном из изображенных участков сейчас выросло шесть или семь кондоминиумов. Джейн принялась разглядывать фотографии и мысленно перенеслась в прошлое.
– Прости за беспорядок, – сказала Лидия. – Это должно было быть временное помещение, но… – Она покачала головой. – Впрочем, лучше даже начинать не стану.
Джейн промолчала, но Лидия продолжила, будто та умоляла ее объяснить:
– Много лет назад городской совет проголосовал за выделение особого помещения под историческое общество, но его так и не выделили. Мы даже нашли идеальное место – бывший мини-отель «Лоси» с большим зеленым двором на Элм-роуд. Большая ровная лужайка идеально подходила для проведения мероприятий на свежем воздухе. Но в последний момент совет попечителей проголосовал иначе, и там сделали дом престарелых с боулингом на траве. Идиоты.
– Жаль, – ответила Джейн. – Было бы здорово, окажись в городе такое место.
– Стыдно его не иметь, – ответила Лидия. – Большинство людей даже не в курсе, что весь архив здесь.
Джейн рассказала о доме Женевьевы и желании хозяйки отдать дань уважения его владельцам.
– Я живу в доме тысяча семьсот пятьдесят третьего года, – сказала Лидия. – Бывшему мужу приходилось пригибаться на втором этаже: там очень низкие потолки. Но я не хочу там ничего менять. Этот дом нас всех переживет. Я себя владельцем не считаю; я лишь временно о нем забочусь.
– Я вас понимаю, – ответила Джейн.
– Жаль, что таких, как ты, мало, – продолжала Лидия. – Иногда меня очень злит, что никому не интересны мои попытки сохранить прошлое. Я занималась мемориальными скамейками на Прибрежной тропе: мы поместили на каждую скамейку табличку с именем известного человека, который жил в этих краях или бывал здесь проездом. Думаешь, кто-нибудь пытается погуглить эти имена и вообще читает таблички?
– Я читаю, – ответила Джейн.
Лидия улыбнулась.
Джейн прекрасно понимала, о чем говорит Лидия. Конечно, были люди, заинтересованные в бережном отношении к истории и ее сохранении. Но Джейн казалось, что гораздо больше людей не понимают, зачем это нужно. История имеет значение, лишь если важна для живых.
Ей вспомнилось, как они с Дэвидом ездили в командировку в Нашвилл. Пока муж участвовал в конференции, Джейн побывала в Доме-музее Эндрю Джексона, потому что в любом новом городе всегда первым делом искала ближайший музей или дом, когда-то принадлежавший известному человеку, или записывалась на пешеходную экскурсию. Бабушка говорила, что она не умеет отдыхать, раз на отдыхе занимается тем же, чем на работе.
Поскольку Джексон был рабовладельцем, она рассчитывала, что экскурсия пройдет в серьезном и даже мрачном ключе. Группа состояла из старшеклассников на школьной экскурсии и туристов, убивавших время до начала концерта кантри-музыки. Никто даже не засомневался, когда гид заявил, что большинство рабов Джексона остались верны ему и после Гражданской войны, поскольку тот, хоть и отличался суровостью, любил их как родных детей. Когда речь зашла о беглых рабах, которых травили собаками – собаками, вырывавшими куски мяса из икр, – половина подростков скривились, будто смотрели сцену автокатастрофы в кино. Другая половина продолжили пялиться в телефоны. У входа в бывшие бараки, где жили рабы, две женщины громко обсуждали, куда пойти на барбекю.
Самую бурную реакцию вызвало упоминание о том, что во времена Эндрю Джексона многие мыли голову всего раз в год. Собравшиеся от мала до велика ужаснулись, услышав такое.
Подобная реакция не удивила Джейн, а, скорее, расстроила. Вечером в баре отеля она жаловалась Дэвиду, что большинство людей, если задуматься, совершенно аморальны. Их больше волнует вчерашний выпуск «Холостяка», чем тот факт, что они живут в стране, основанной рабовладельцами и построенной рабами.
Возможно, она судила слишком строго. Функция образования – научить человека замечать то, чего не видят другие. Джейн выросла в семье, где политику и социальную справедливость никогда не обсуждали; эти темы считались легкомысленными, гораздо больше значения придавалось повседневным бытовым проблемам. Но в Уэслианском колледже многие из выбранных Джейн курсов были посвящены литературе маргинальных сообществ. Там еще двадцать лет назад говорили о репарациях, гендерной флюидности, о том, что люди с привилегиями должны выступать в защиту тех, кто этих привилегий лишен. С тех пор она смотрела на мир другими глазами.
Дэвид всегда твердил, что Джейн повезло работать с людьми, которые считали своим долгом бороться с прошлым, раскапывать его и выносить на свет даже самые неприглядное и неизвестное.
Он был прав. Она испытывала благодарность, когда кто-то приходил в библиотеку Шлезингеров узнать о женщине, чье имя затерялось во времени. Архив насчитывал более четырех тысяч документов и артефактов. Запросы на информацию об Анджеле Дэвис или Джулии Чайлд поступали каждую неделю. Но Джейн больше нравилось, когда посетители спрашивали о ком-то, о ком она сама не знала. Большинство документов находились в хранилище, и Джейн всякий раз радовалась, когда им приходилось совершать небольшое путешествие и оказываться в библиотеке.
Несколько месяцев назад молодая женщина запросила архив Дороти Дигнэм, хранившийся в собрании, посвященном женщинам в рекламе, о котором редко кто-то вспоминал. Несколько часов незнакомка сидела и осторожно перелистывала страницы. Архив совершенно ее захватил; в какой-то момент она даже ахнула. Оказалось, она открыла дневник, а из него выпали сухие лепестки полевого цветка, пролежавшего там сто лет.
Джейн хотелось рассказать Лидии о своей работе в библиотеке Шлезингеров. Наверняка той будет интересно. Но не хотелось объяснять, почему она сейчас не на службе. Поэтому Джейн завела разговор о Сэмюэле и Ханне Литтлтон. Лидия в общих чертах знала их историю.
– Твоя подруга живет в большом викторианском особняке? Бледно-лиловом? – спросила она.
– Да! – ответила Джейн. – Он мне всегда нравился. Давным-давно, в старших классах, я часто туда ходила и все там облазила.
– Шикарный дом. Я рада, что твоя подруга решила дать ему новую жизнь. Предыдущие владельцы привели его в такое запустение. Преступная халатность.
– Вы их знали?
Лидия покачала головой:
– Они не местные. Приезжали на лето, привозили с собой толпу знакомых и ни с кем не общались. А однажды просто уехали и больше не вернулись. Видимо, им дела не было, что дом стоит и мозолит всем глаза. Слышала, они развелись со скандалом, а особняк никак не могли поделить. Одно время даже поговаривали, будто городские власти собираются его конфисковать. Литтлтоны, считай, в одиночку владели Авадапквитом. И до сих пор владеют. Им принадлежит большинство домов в заливе, хотя многие члены семьи переехали. Но кое-кто еще здесь. Могу познакомить, если хочешь.
– Спасибо, – ответила Джейн. – Было бы здорово.
– Этель Трой тоже была из этой семьи, – заметила Лидия. – Литтлтон – девичья фамилия ее матери.
Джейн вопросительно вскинула брови, показывая, что не знает, о ком говорит Лидия, и та пояснила:
– Этель тоже жила в том доме.
Лидия подошла к полке и достала старинную книгу в зеленом кожаном переплете.
– Я об этой Этель, – сказала она. – Посмотри фотографии. Сейчас еще кое-что найду. Я буду искать, а ты пока смотри.
Она протянула Джейн книгу. Тисненая надпись на обложке гласила: «История Авадапквита, Мэн. Этель Трой».
Книга вышла в маленьком издательстве в Кенненбанкпорте в 1949 году.
Во введении содержалась основная информация о городе:
Авадапквит (на языке абенаки – «где прекрасные утесы встречаются с океаном») был основан в 1642 году. Вскоре после этого англичанин Эфраим Литтлтон получил от государства 100 акров земли под строительство лесопилки на реке Авадапквит. Я горжусь тем, что этот великий человек – мой предок, заложивший основы кораблестроения в нашем городе, которое впоследствии стало основным источником дохода для местного населения.
Джейн записала имя: Эфраим Литтлтон. Очевидно, тот был родственником Сэмюэля, хотя степень родства оставалась неясной.
Далее в книге указывались имена еще десяти человек, ставших хозяевами лесопилок в Авадапквите. Шестеро из десяти носили фамилию Литтлтон.
Меня переполняет гордость, когда я думаю о своих храбрых предках, прокладывающих себе путь в новом мире вопреки опасностям, которые всегда подстерегали их в двух шагах. Коварные краснокожие хорошо знали эти леса, знали, умели прятаться и нападали на честных рабочих и их семьи. В первые годы поселения многие невинные жители Авадапквита, включая самого Эфраима Литтлтона, пали жертвой дикарей. Его дом и лесопилку сожгли в один и тот же день. Говорят, он находился внутри одного из зданий.
Джейн снова записала в блокноте: «Сэмюэль – потомок основателя города, убитого во время нападения индейцев».
Она пролистала главу о первом суде, учрежденном в 1644 году. Одно из первых постановлений гласило, что «всякая жена, которая неуважительно отзовется о муже, на его усмотрение может быть помещена на три часа в колодки и после выпорота кнутом».
В 1658 году для наказания за тот же проступок в городе воздвигли «позорный стул», которым «всякий муж мог пользоваться по желанию в свое удовольствие».
Далее Этель Трой описывала принцип действия этого приспособления, никак не комментируя ситуацию. «Преступницу» пристегивали к стулу ремнями; стул каким-то образом подвешивали к шесту с противовесом и окунали в ледяную воду столько раз, сколько посчитает нужным пострадавшая сторона.
Короче говоря, мужчина имел право наказывать жену за любое слово, которое ему не понравилось.
– Кошмар, – пробормотала Джейн и стала читать дальше.
Легенда гласит, что британский первооткрыватель Арчибальд Пемброк увидел Авадапквит с моря в 1605 году. В этом плавании путешественник неоднократно высаживался на берег и вернулся в Англию, по приказу своего благодетеля сэра Джона Фернсби прихватив с собой несколько пленных дикарей. Пленным краснокожим велели описать родную землю. Их подробные описания прекрасной плодородной земли, богатой природными ресурсами, произвели впечатление на Фернсби. Он немедленно снарядил новую экспедицию, и через несколько лет в Новую Англию прибыли первые колонисты.
Джейн вздрогнула: она узнала имя. Арчибальд Пемброк. Именно он, по слухам, высадился на острове напротив дома Женевьевы, и там ему воздвигли памятник, хотя за годы, что Джейн жила в Кембридже, шторм разрушил памятник и его смыло волнами. В легенде говорилось, будто Пемброк дал название этому острову и многим другим местам вдоль побережья, где высаживался по пути, точь-в-точь как описывала Этель. Джейн сама неоднократно упоминала имя Пемброка, когда вела экскурсии на катере Эйба. Но о пленных индейцах она не знала. Интересно, что с ними случилось.
Ей также стало любопытно, откуда Этель узнала, что Пемброк высаживался в Авадапквите. Возможно, та все выдумала, но со временем люди вроде Эйба Адамса поверили в ее версию событий и начали распространять как факт. Лидия сказала, что Этель одно время жила в доме Женевьевы. Возможно, поэтому она и выбрала для своей истории остров, который было видно из окон.
Джейн перечитала отрывок, отмечая слова, которые использовала Этель: краснокожие, дикари. Ее это совсем не удивило. Сравнив два текста, написанные даже с разницей в десять лет, можно увидеть явственные различия и понять, как изменилась культура. А тут речь шла о тексте почти вековой давности: естественно, за это время многое изменилось. Язык передавал не только мысли автора, но и предрассудки и стереотипы целой эпохи и отдельного ее представителя.
Перевернув страницу, Джейн увидела фотографию памятника Пемброку и две других, изображающих монументы примерно такого же размера. Надписи на трех памятниках были сделаны одинаковым шрифтом; все три датированы 1930 годом. Джейн пригляделась. Один из памятников находился в Йорке, городе в нескольких километрах к югу от Авадапквита. Надпись на камне гласила:
В память о самом чудовищном нападении индейцев в американской истории. В день Сретения Господня 1692 года индейцы абенаки оставили снегоступы на этой скале и на заре январского утра прокрались в Йорк, захватили в плен и убили триста спящих жителей.
Третий памятник, если верить книге, находился в Уинстоне, соседнем городе к северу.
В память об основании Уинстона. В 1630 году индейцы продали свою землю у устья этой великой реки и переселились на территории к северу.
Подпись к фотографиям сообщала, что все три монумента были установлены на деньги Мэнского общества охраны старины в рамках программы «Историческая тропа индейцев», объединяющей памятные места по всему штату Мэн.
Один из памятников увековечивал чудовищное преступление, совершенное против невинных колонистов, пока те спали. Другой – мирную передачу земли. Джейн полагала, что обе эти истории – выдумки; ей хотелось узнать, как все было на самом деле.
Она открыла рот, собираясь сказать об этом Лидии, но та воскликнула:
– Вот она!
И протянула Джейн брошюрку, державшуюся на двух скрепках.
Брошюрка, выпущенная в 1952 году, называлась «Дома Авадапквита, Мэн». В ней описывалась краткая история старейших домов региона.
Джейн нашла дом Женевьевы на сорок седьмой странице. Там коротко повторялась история капитана Литтлтона, погибшего во время кораблекрушения, его жены Ханны и двух детей, которых ей пришлось воспитывать в одиночку.
Она перевернула страницу и увидела черно-белый набросок дома. На лужайке перед ним стояло несколько плетеных кресел.
Образец раннего викторианского стиля. Текущий владелец – Этель Трой (с 1916 года); в доме проживают Этель и ее сестра Хани.
Снова Этель Трой. А теперь еще сестра Хани. Джейн записала имена к себе в блокнот и перевернула страницу.
В особняке много лет работает принадлежащая сестрам гостиница «Лейк-Гроув Инн», рассчитанная на 15 постояльцев.
«Лейк-Гроув Инн».
Впервые за несколько дней Джейн вспомнила о Клементине и девочке, чье имя начиналось на букву Д.
В гостинице с девочкой вполне могло произойти что-то плохое. Она могла приехать с кем-то из постояльцев. Возможно, была даже не из этих краев, и отыскать ее мать не представлялось возможным при всем желании.
Джейн захотелось рассказать обо всем Лидии и признаться, что Д обратилась к ней через медиума и просила передать своей матери, что в Лейк-Гроув ее больше нет. Но что-то подсказывало Джейн, что этого делать не стоит. Некоторые люди верят в мистику, другие нет. Лидия с ее сухой деловитой манерой явно принадлежала к последним.
Вместо этого Джейн произнесла:
– Тут говорится, что сестры Трой управляли гостиницей «Лейк-Гроув Инн». Я пыталась найти место с таким названием для другого своего проекта. Может, это оно?
– Тут несколько мест с таким названием, – заметила Лидия. – Загородный клуб. И… еще что-то точно есть.
– А само озеро Лейк-Гроув[20]? Его же не существует?
– Никогда об этом не задумывалась, – ответила Лидия.
Джейн вернулась к брошюре и выяснила, что сестры провели в доме капитальный ремонт, установили водопровод и электричество. Почти тридцать лет гостиница пользовалась большой популярностью: бизнес процветал даже в период Великой депрессии. Во время Второй мировой войны особняк забрали под нужды армии. Постояльцев больше не пускали. Сестер тоже временно выселили, им пришлось снимать маленькую квартиру в городе. Во дворе построили радарную станцию, где круглосуточно дежурили солдаты, караулившие немецкие подводные лодки.
Джейн обратила на это внимание, и Лидия сказала:
– Это очень интересно.
Тут дважды позвонили в дверь.
Лидия недовольно застонала.
– Пойдем со мной, поговорим в магазине, – сказала она. – Можешь взять книги.
В магазин зашли две семьи. Отец в плавках и шлепанцах с тремя маленькими сыновьями и две женщины с девочкой чуть постарше мальчиков, хотя Джейн всегда затруднялась определять возраст детей. Наверно, ей было около девяти или десяти лет.
Лидия поздоровалась. Она была дружелюбна, однако не сдержалась и недовольно вздохнула, когда мальчики опрокинули крутящуюся стойку с миниатюрными именными номерными знаками.
Джейн все еще думала о Д и прикидывала, как Лидия могла бы ей помочь. Значит, в доме Женевьевы раньше находилась гостиница «Лейк-Гроув». Не об этом ли месте говорила Д? Может, Джейн не просто так тянуло к особняку все эти годы? И не случайно Женевьева привлекла к расследованию именно ее?
Сам факт, что у нее возникла такая мысль, немало встревожил Джейн. Должно быть, встреча с Клементиной совсем сбила ее с толку.
Они стояли за прилавком. Джейн тихо проговорила:
– Это может показаться странным, но здесь, в Авадапквите, умерла девочка. Ее имя начиналось с буквы Д. Она умерла в Лейк-Гроув.
– В загородном клубе? Или в гостинице?
– Точно не знаю.
– А когда это было? – спросила Лидия. – И как она умерла?
– Я не знаю.
Джейн испугалась, что Лидия посчитает ее сумасшедшей, но та, кажется, так не думала.
– В восьмидесятые в доме возле загородного клуба произошло тройное убийство. Убили молодого ловца лобстеров, его невесту и их приятеля. Ножевые ранения. Это было как-то связано с наркотиками. Убийцы были наркоманами.
Отец мальчиков и две женщины покосились на нее. Лидия даже не думала говорить шепотом.
Джейн тут же погуглила тройное убийство. Но среди жертв не оказалось никого, чье имя начиналось бы на Д. И Лидия перепутала: убийство произошло не в доме возле загородного клуба «Лейк-Гроув», а рядом с общественным полем для гольфа на другом краю города. Джейн сама поражалась, как сильно ей хотелось, чтобы одной из жертв оказалась Д и загадка разрешилась. Если бы это подтвердилось, значит, Клементина не врала – мать и бабушка Джейн действительно продолжают существовать и по-прежнему находятся рядом.
Вечером Лидия переслала Джейн электронное письмо от Роуз Литтлтон, которой написала от ее имени. Та жила в Авадапквите и приходилась Сэмюэлю Литтлтону дальней родственницей. Роуз приложила к письму родословную Литтлтонов на несколько сотен страниц и сказала, что не располагает информацией о Сэмюэле, однако сведения о нем должны быть в архивах Исторического общества штата Мэн в Портленде.
Джейн тут же написала знакомому по аспирантуре, который там работал.
В прошлый раз они с Эваном виделись три или четыре года назад на конференции архивариусов в Майами. Конференция была посвящена адаптации к меняющимся технологиям – распространенной теме для обсуждений и причине беспокойства в среде архивариусов. Современные люди почти перестали писать бумажные письма, и тем более никто их не хранил. Каждый человек снимал по тысяче фотографий в месяц, но их никогда не печатали. Одним нажатием кнопки стиралась переписка за целый год без возможности восстановления.
Но эта проблема была далеко не нова. Тексты, написанные женщинами, – любовные письма, дневники, – в массе своей всегда выбрасывались. Их сжигали сами создательницы, выбрасывали и теряли дети.
В библиотеке Шлезингеров сотрудники старались выяснить, о чем думали женщины прошлого и что они чувствовали. Но порой даже многотомная автобиография не раскрывала такие интимные детали. Дневник отнюдь не всегда являлся изложением самых сокровенных мыслей и чувств: изливать душу на страницах начали относительно недавно. Джейн считала, что современные люди оставляют после себя куда более честные жизнеописания, чем люди прошлого. Посты в блогах, записи в соцсетях, электронные письма – все это складывалось в картину жизни. Но как ее сохранить? В этом крылась главная трудность.
Эван ответил на ее сообщение через несколько минут, написал, что точно не знает, есть ли у него информация о Литтлтонах, и пригласил приехать лично на следующий день и вместе поискать, поскольку послезавтра открывалась большая новая выставка, к которой он готовился несколько месяцев. А после этого он отправлялся в отпуск на неделю с семьей, которой совсем перестал уделять время, пропадая на работе и готовясь к выставке.
Джейн с удовольствием поехала в Портленд: она была рада сменить обстановку. Ей нравился этот город, его шумные улицы, оживленный порт и очаровательные старые дома из красного кирпича. Музей занимал три корпуса; в одном из этих зданий родился и вырос Генри Уодсворт Лонгфелло.
На парковке Джейн осенило, что кто-нибудь наверняка доложил Эвану, что она больше не работает в библиотеке Шлезингеров. В мире архивариусов все друг друга знали. И любили сплетни. Она пожалела, что раньше об этом не подумала. Иначе бы не поехала.
Эван поприветствовал ее в лобби. С университета он набрал килограммов десять, а на макушке появилась умильная маленькая лысина.
Он спросил, как дела в библиотеке.
Джейн вслушалась в его голос. Кажется, он не притворялся. Наверно, действительно ни о чем не знал.
– Отлично, – ответила она. – Много дел.
На этой неделе она должна была представлять научную работу на ежегодной конференции по женским исследованиям в Лондоне. Джейн почти дописала ее, когда все рухнуло. Конференция в том числе была посвящена вопросу адаптации женских архивов к современному миру. В библиотеке Шлезингеров об этом часто говорили. Ей так хотелось обсудить это с коллегами из других культур, выслушать их идеи и поделиться ими с командой.
Мелисса должна была поехать с ней. Джейн так ждала возможности побыть с начальницей один на один. Долгих разговоров за ужином. В первые годы работы в библиотеке они сблизились именно благодаря таким поездкам. На службе Мелисса поддерживала здоровую профессиональную дистанцию. Но смена места способствовала более расслабленному и свободному общению.
Джейн стало любопытно, взяла ли Мелисса кого-то с собой вместо нее. Она поклялась не заходить на сайт конференции и не проверять состав участников, хотя знала, что, скорее всего, не удержится.
Интересно, продолжал ли Дэвид иногда видеться с Мелиссой и Перл? Обсуждали ли они Джейн, говорили ли о том, какой ужасной она оказалась и как их всех одурачила, притворяясь нормальной?
– А этот капитан корабля, которого ты ищешь, – сказал Эван, – это по работе?
– Нет, – ответила Джейн. – Подруга попросила узнать.
Она последовала за ним в большую научную библиотеку.
– Я немного поискал, – сказал Эван, – и вот что нашел.
Он показал ей газетные статьи о кораблекрушении, которые Джейн уже читала.
Она попыталась скрыть разочарование.
– Спасибо, что согласился встретиться накануне выставки, – сказала она.
– Не за что.
– О чем она, кстати?
– О, тема очень интересная, – ответил Эван. Его лицо осветилось, как у Джейн, когда на работе возникал новый проект и ей не терпелось кому-нибудь об этом рассказать. Эван радовался, как влюбленный мальчишка. Джейн скучала по этому ощущению.
– Это выставка об истории индейцев вабанаки[21] – коренном населении штата Мэн, – продолжал Эван. – История, рассказанная ими самими. Мы стремились поместить в центр экспозиции коренных мэнцев, а не показывать их глазами колонистов, и таким образом деколонизировать музейную деятельность. Как тебе прекрасно известно, в большинстве музеев коренных американцев изображают в лучшем случае в виде манекенов в набедренных повязках, пляшущих вокруг вигвама с копьями и убивающих чучело буйвола.
«Он прав, – подумала Джейн. – А в худшем – хранят их головы в ящиках, как в Гарварде».
– Уверен, заслугой нашего поколения станет работа по деколонизации музеев, которые прежде занимались накоплением украденных богатств и формированием стереотипов, – сказал Эван.
Джейн вспомнила фотографии из книги Этель Трой и памятники, воздвигнутые Обществом охраны старины.
– Надеюсь, ты прав, – пробормотала она.
– Я потому и уволился из «Исторических домов Новой Англии» – они этого не понимали, – продолжал Эван. – Правда, теперь они тоже подхватили новую моду. Новый директор ратует за инклюзивность и более широкий взгляд на историю. Мне не обидно, нет. Ну ладно, может, чуть-чуть.
Прежде чем перейти в портлендский архив, Эван работал в организации «Исторические дома Новой Англии» – небольшой компании с огромным бюджетом и кучей миллиардеров в совете директоров. Организация занималась покупкой исторических домов в Мэне, Нью-Гемпшире, Массачусетсе и Вермонте и переоборудованием их в дома-музеи.
– Хочешь посмотреть выставку? – спросил Эван. – Она почти готова. Станешь первым посетителем.
– С удовольствием, – ответила Джейн. Они вместе прошли по длинному коридору. – А как у тебя возникла идея выставки? – спросила она.
– У нас в постоянной коллекции есть кошелек тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, расшитый бусинами, – начал рассказывать Эван. – На бирке написано: «Этот кошелек изготовлен Моллокет, последней из пеквакетов». Слышала о ней?
Джейн покачала головой.
– Чуть дальше к северу ее имя известно каждому. Там ее называют Молли Окет. Ее именем названы школы и предприятия. В Бетеле устраивают праздник в ее честь. Но эта бирка… она не давала мне покоя. Молли Окет прославилась, потому что была последней в своем племени. А ведь это очень опасная идея, и она безнадежно устарела. Мол, индейцы жили на этих землях, а теперь их нет. Австралийский историк Патрик Вулф говорил, что поселенческий колониализм – структура, а не событие. Он продолжает существовать, и его существование поддерживает идея о том, что коренного населения больше нет. А ведь оно есть! Оно никуда не делось. И если мы хотим бороться с колонизацией, надо рассказывать истории народов, которые все считают давно исчезнувшими. Меня очень вдохновила поездка в музей Аббе в Бар-Харборе. Была там?
Джейн покачала головой.
– Это целый музей, посвященный истории и культуре вабанаков. История рассказана без прикрас, но музей не производит гнетущего впечатления, как раз наоборот. Нечто подобное я стремился создать здесь. У меня есть знакомая из племени пенобскотов, Наоми Миллер; она помогала готовить выставки в музее Аббе. Я связался с ней, и мы предложили ей грант и должность культурного советника. Она привела с собой других потрясающих людей. И вот результат.
Джейн вспомнила историю, которую прочитала вчера: о том, как Пемброк заставил пленных индейцев описывать своему благодетелю красоту и богатства их родного края. Она рассказала об этом Эвану. Тот не слыхал о Пемброке, но обещал вернуться в научную библиотеку и проверить, есть ли там что-нибудь о нем.
Они остановились перед распахивающимися дверями. Вывеска гласила: «Голоса вабанаков: прошлое, настоящее, будущее».
– Заходи, – сказал Эван, – я скоро подойду.
В выставочном зале тихо работали несколько человек. Двое рабочих на подъемнике вешали на стену большую картину. Две женщины склонились над документом.
Джейн знала, как заняты организаторы и как много дел обычно накануне открытия выставки. Она постаралась не путаться под ногами.
Первый раздел знакомил посетителей с конфедерацией вабанаков, состоявшей из четырех племен, признанных на федеральном уровне: малеситов, микмаков, пенобскотов и пассамакуоди. Состояли в конфедерации и другие племена, которые были полностью искоренены и не имели официально зарегистрированной племенной земли.
На территории, ныне занимаемой штатом Мэн, когда-то проживало двадцать индейских племен. На интерактивной карте штата можно было нажать на любой город и посмотреть, какой народ жил там раньше. Надпись на экране гласила:
Вопросы для размышления. Где сейчас потомки этих людей? Вынужденно переселены? Куда они делись?
Джейн нажала на Авадапквит, и на экране выскочило окошко с текстом:
На протяжении десяти тысяч лет эта земля принадлежала индейцам племен пеннакук и абенаки. После пришествия первых поселенцев в конце XVII и начале XVIII века члены племен, выжившие после войны и болезней, бежали в Канаду и встали на сторону французов. Сейчас в Квебеке две резервации абенаков, но в Мэне не осталось ни одной. Племя абенаки не признано правительством США.
Следующий раздел был посвящен истреблению племен. На выставке была представлена страница из дневника преподобного Томаса Смита, унитарианского пастора Первой приходской церкви, проживавшего в восемнадцатом веке на территории нынешнего Портленда. В 1755 году лейтенант-губернатор учредил награду за пленных и мертвых индейцев: пятьдесят фунтов за живого мужчину старше двенадцати лет и сорок фунтов за скальп; двадцать пять фунтов за живую женщину, девочку или мальчика младше двенадцати лет или двадцать за скальп. Смит собрал вооруженный отряд и отправился ловить, убивать и снимать скальпы с индейцев племени вабанаки, включая женщин и детей. Он писал, что выручил сто девяносто восемь фунтов – «моя доля за скальпы».
Далее говорилось, что индейцев, пойманных живыми в ходе этих налетов, по-видимому, продавали в рабство в Вест-Индию. В Первой приходской церкви возле кафедры до сих пор имелась табличка в память о преподобном Смите, пасторе, прослужившем в церкви самый долгий срок с момента ее основания. В 1880-е годы федеральное правительство попыталось запретить индейские ритуалы, называя их «оскорблением благопристойности и морали». Запрет на религиозные ритуалы существовал до 1978 года.
Цитата из Генри Дэвида Торо[22] описывала мэнских индейцев пенобскот:
На перевозе мы прошли мимо Индейского острова. Уходя с берега, я заметил малорослого оборванного индейца, похожего на прачку: у тех тоже бывает обычно удрученный вид девочки, плачущей над пролитым молоком… Эту картинку следовало бы поместить на первой странице истории индейца, вернее, истории его истребления.
На выставке приводились документы из государственных клиник Новой Англии, проводивших индианкам принудительные стерилизации и аборты. Детей забирали у родителей и отправляли в федеральные интернаты для обучения «цивилизованным манерам»; на деле дети часто подвергались жестокому обращению, оставались без надзора и погибали. На табличке была надпись:
Знали ли вы, что в 1960-е примерно треть всех детей коренных американцев забирали у родителей и помещали в детские дома? Индейские семьи до сих пор ощущают последствия этой практики.
Следующий раздел был посвящен участию пенобскотов и пассамакуоди в Войне за независимость на стороне американцев. Джордж Вашингтон обещал племенам помощь и защиту неприкосновенности земель: без конфедерации вабанаков американцам никогда бы не удалось удержать территории, позднее названные штатом Мэн. Однако после победы в войне о договоренностях забыли. Вашингтон стал одним из богатейших землевладельцев в Америке, отняв у коренных народов принадлежавшее им по праву.
В течение последующих двухсот лет пенобскоты и пассамакуоди прозябали в нищете под надзором «уполномоченных по делам индейцев», назначенных государством. На Индейском острове, где находилась резервация пенобскотов, до конца 1960-х не было водопровода. И только в 1967 году представителям коренных народов в штате Мэн разрешили голосовать на выборах.
В 1980 году в рамках процесса о выплате неустоек индейцам Мэна федеральное правительство заплатило племенам чуть больше восьмидесяти миллионов долларов за украденные земли. Процесс между штатом и племенами длился много лет. И хотя племена были рады деньгам, многие коренные американцы считали, что описанные в постановлении суда требования штата препятствуют независимости племен и укрепляют их подчиненное положение.
Джейн перешла к разделу, посвященному настоящему. Тут у организаторов возникал проблеск надежды. Одна секция была посвящена возможным поправкам в Акт о компенсации за земли. В другой описывалось популярное общественное движение, участники которого следовали ценностям коренных американцев с целью ликвидировать ущерб, нанесенный природе человеком, и противостоять климатическим изменениям. Земля рассматривалась как друг и союзник, а не как имущество. Участники движения призывали к возвращению земель, но не для того, чтобы возместить ущерб за обиды прошлого, а чтобы действовать. При желании Соединенные Штаты могли вернуть племенам национальные парки и принять меры для поддержки независимости племен.
Реку Пенобскот загрязняли с момента прибытия колонистов на американскую землю. В какой-то момент лесопилок стало так много, что бревна лежали в реке от берега до берега и речная навигация прекратилась. Англичане морили пенобскотов голодом: они построили плотины, чтобы рыба не шла на нерест и индейцы лишились источника пропитания. В последние годы в реку стали сбрасывать нелегальные отходы местной бумажной фабрики. Рыбу и росшие вдоль берега растения теперь нельзя было употреблять в пищу.
Борясь с несправедливостью, недавно в ходе переписи населения народ пенобскотов пожаловал реке статус гражданина и индивида. Тысячелетиями река Пенобскот была для племени источником пропитания. По берегам росли лекарственные травы; индейцы считали реку духовным и культурным символом. Река – предок каждого человека в племени, говорили они. Поэтому она обладает «всеми правами, обязанностями и властью, какие даны другим членам племени пенобскотов по рождению». Пенобскоты обязаны почитать и защищать реку, как своих товарищей.
Джейн перешла к последнему разделу, содержащему коллекции фотографий современных лидеров индейской общины и новаторов из Мэна и других штатов Новой Англии. Снимки сделал молодой фотограф из племени микмаков. Джейн увидела портрет женщины по имени Джесси Голубка Берд, принадлежавшей к племени машпи-вампаноагов из Массачусетса. Ее предки приветствовали пассажиров «Мейфлауэра» сразу после прибытия. В 1990-х годах, когда Берд было чуть больше тридцати лет, ей начали сниться сны о предках. Те взывали к ней на языке вампаноагов, которого она не знала. Никто не говорил на нем уже полтора века. Берд была соцработницей и матерью пятерых детей. Она взяла на себя обязательство возродить язык и привлекла к работе лингвиста из Массачусетского технологического института. Теперь она возглавляла двуязычную школу на Кейп-Коде.
На следующей фотографии был изображен эффектный индеец пассамакуоди по имени Гео Соктомах Нептун. Высокий, с бритой головой, весь в татуировках и с ярким макияжем, он щеголял индейским головным убором из перьев. На табличке была надпись: «Индейское поселение в Мэне, мастер по плетению корзин, участник шоу, „два духа“».
Джейн поискала в сумочке блокнот и записала имена. Шестеренки в голове закрутились.
Все это происходило всего в паре сотен километров от ее родного города, но она совсем ничего об этом не знала. В той части Мэна, где жила ее семья, почти не встречались коренные американцы. Джейн впервые пришло в голову, что Литтлтоны, как основатели города, возможно, были к этому причастны. Ведь до них в Авадапквите как будто никто не жил.
Она приблизилась к черно-белому портрету женщины в блейзере с короткими темными волосами. Внезапно подошел Эван и произнес:
– Она крутая.
Джейн, к своему стыду, не знала, кто это. Она прочла надпись на табличке: «Донна Лоринг, член Палаты представителей».
– Прекрасный политик, – продолжал Эван. – Одно время работала старшим советником по делам племен при губернаторе, затем представителем пенобскотов в законодательном совете штата. Первая женщина-пенобскот, ставшая начальником полиции. Служила во Вьетнаме. Боролась за независимость племен несколько десятков лет. Благодаря ей в штате Мэн приняли закон, обязавший государственные школы включить в программу историю и культуру коренных американцев.
– Ого, – сказала Джейн, – я не знала. У нас в школе ничего такого не было. Кажется, об индейцах вспоминали только в День благодарения.
– Да уж, – ответил Эван. – Но пока этот закон применяется не везде. И все равно, я считаю, это прогресс. А еще Донна Лоринг продвинула новый закон о запрете индейских маскотов в государственных школах Мэна. Чтобы спортивные команды не называли себя «индейцами», «вождями» и тому подобное. Такое только в Мэне и осталось.
Он, кажется, очень гордился Донной Лоринг.
Эван протянул ей книгу.
– Ладно, пусть мне не удалось найти ничего нового про твоего капитана Литтлтона, но это может быть интересно, – сказал он. – Некоторые первооткрыватели оставили после себя целые тома с описанием путешествий. Но в случае с Пемброком сохранилось всего одно письмо, зато очень длинное. Его написал член экипажа корабля Пемброка в тысяча шестьсот пятом году. Письмо адресовано человеку, который финансировал экспедицию, и в нем несколько раз упоминается о похищении. – Эван открыл книгу на странице, отмеченной желтым листочком с клеевым краем. – Видишь? Он пишет, что они обманом заманили индейцев на борт, и это было «важнейшей целью нашего плавания». Естественно, все было спланировано.
Джейн взяла у него книгу и просмотрела.
Упомянутый моряк описывал, как матросы заманили индейцев на борт, якобы чтобы подружиться с ними, и загнали в трюм. Каждого индейца вязали впятером-вшестером: они оказались очень сильными, их пришлось тащить вниз за длинные волосы. Пленников связали и увезли в Англию.
В письме заложников называли «образцами», а также были их имена. Джейн переписала имена в блокнот, хотя пока не представляла, зачем ей эта информация. Но в работе она часто следовала этому методу. У нее был нюх на важные истории, и Джейн знала, что даже если пока что-то кажется непонятным, со временем она во всем разберется.
По пути к выходу им встретилась высокая женщина в темно-синем брючном костюме; она выглядела лет на пятьдесят с небольшим, длинные черные волосы были стянуты в хвост.
– А вот гениальная женщина, которая все это организовала, – сказал Эван. – Наоми Миллер, это Джейн Флэнаган. Мы вместе учились в аспирантуре. Джейн посмотрела выставку. Она под впечатлением.
– Мягко говоря, – добавила Джейн.
– Спасибо, – сказала Наоми.
– Вам нужно познакомиться поближе, – сказал Эван. – Наоми принадлежит к племени пенобскотов. Выросла в Центральном Мэне, в резервации пенобскотов на Индейском острове. Это про нее я рассказывал. Она частный консультант. Благодаря ей у нас в коллекции появились экспонаты, которых нам не хватало. Она сотрудничает с разными организациями. А нам помогает заполнить пробелы. Наоми работает с племенами конфедерации вабанаков и помогает им вернуть имущество, которое сейчас находится в музейных коллекциях, – фотографии, аудиозаписи и другие предметы. Индейские артефакты есть у многих коллекционеров и в музейных собраниях, но белые люди не догадываются, что они значат, кто их изготовил и зачем. Задача Наоми – это прояснить.
– Это очень интересно, – сказала Джейн. – Я хочу узнать больше. Если у вас найдется немного времени, я бы с радостью выпила с вами кофе.
– Соглашайся, Наоми. Джейн работает в Гарварде, им твоя помощь точно не помешает. А еще у них глубокие карманы, – пошутил он. – Думаю, вы друг другу понравитесь.
Эван был на взводе. Наверно, мало спал в последнее время, готовясь к выставке.
– С удовольствием, – ответила Наоми.
– Джейн тоже из Мэна, – сказал Эван. – Она выросла в… Авадапквите, верно?
– Да, – удивленно отозвалась Джейн. – У тебя хорошая память.
– «Где прекрасные утесы встречаются с океаном»!
– О боже, теперь ты просто выпендриваешься.
Эван лукаво на нее посмотрел.
– Кстати, – добавил он, – Наоми только что обручилась.
– Поздравляю, – сказала Джейн.
Наоми покачала головой, как бы показывая, что не такой это для нее важный повод.
– Пышной свадьбы не будет, – объяснила она. – Это мой третий брак. Как там говорят? «Повторный брак – триумф надежды над опытом»[23]. Можно сказать, это мой девиз.
Она широко улыбнулась.
Джейн улыбнулась в ответ. Она прекрасно понимала, зачем Наоми это сказала. Джейн и сама частенько проделывала этот трюк – заявляла о своих неудачах прежде, чем кто-то другой ей на них намекал. Или чтобы намекнуть окружающим: ей известно, что они о ней думали, даже если они не думали ничего.
В паре метров от них стояла девочка с папкой. На вид ей было лет двенадцать. Она вмешалась в их беседу тонким детским голоском:
– Триумф надежды над опытом. Похоже на описание взаимоотношений племен и штата Мэн.
– Ха, – усмехнулась Наоми, – а ты права.
Наоми как будто расслабилась, когда девочка вмешалась в беседу. Она нравилась Джейн. Как и она сама, эта женщина ощущала себя намного свободнее, говоря о работе, призвании и окружающем мире, чем о личной жизни.
– Джейн, познакомьтесь с моей стажеркой на лето, Лорин, – сказала Наоми. – В прошлом году она была стипендиаткой в Гарварде.
Так значит, это не ребенок одного из сотрудников, которого не с кем оставить дома. Эта девочка – взрослый человек.
– Джейн работает в библиотеке Шлезингеров, – сказал Эван.
– О! – воскликнула Лорин. Ее глаза загорелись. Она, кажется, собиралась спросить: «А вы знаете такого-то и такого-то?»
Джейн почувствовала себя беглой преступницей, которую вот-вот схватят.
– Приходи завтра на открытие, – продолжал Эван. – Донна Лоринг выступит с речью. И у нас будет потрясающая барабанная церемония.
Джейн замерла.
– Я бы рада, но…
Эван отмахнулся, будто говоря «можешь не объяснять».
Джейн поздравила их с началом выставки и сказала, что ей пора.
В коридоре она поблагодарила Эвана. Они обнялись на прощание, и ей почему-то стало грустно расставаться, хотя они, можно сказать, были почти чужими. Но все-таки Эван принадлежал к ее кругу. Джейн привыкла проводить время с такими как он. С коллегой по офису Марго: в свободное от работы время та устраивала марафоны по написанию статей в «Википедии» о малоизвестных женщинах, оставивших след в истории. С Мелиссой, которая читала две книги в неделю чисто для себя. И с Дэвидом. Их интеллект и любознательность всегда служили точкой соприкосновения.
На выходе из музея Джейн задержалась в сувенирной лавке. Под новую выставку отвели целый столик. Здесь продавали плетеные корзины, миниатюрные каноэ, барабаны и мокасины, изготовленные индейскими ремесленниками из Мэна. Джейн купила несколько книг, в том числе мемуары Донны Лоринг «В тени орла». Книга «Украденные черепа и пропавшие духи» Чипа Колуэлла, куратора отделения антропологии Денверского естественно-научного музея, была посвящена возвращению музейных экспонатов племенам. Она также купила томик стихов современного поэта вабанаки Джейсона Грундстрома-Уитни и внушительную антологию индейских писателей Новой Англии «Голоса рассветного края».
К тому времени, как Джейн вернулась к машине, голова гудела от идей. Она вспомнила, что сказал Эван: что музеи и учреждения должны пересмотреть свое отношение к этой странице американской истории. Джейн подумала об Историческом обществе Авадапквита и книгах, в которых упоминались «дикари» и «краснокожие». Ее родному городу нужна была такая выставка, хотя на самом деле ему требовалось намного больше – прежде всего нормальное помещение под архивы, а не закуток в глубине магазина игрушек.
Вспомнила Джейн и Гарвардский музей естественной истории со зловеще пустыми стеклянными витринами.
Сотрудники библиотеки Шлезингеров еще много лет назад приняли устав по максимально этичному использованию архивных материалов американских индейцев организациями, не имевшими отношения к племенам. Однако на данный момент в архиве библиотеки отсутствовали материалы американских индейцев.
Это объяснялось вовсе не тем, что библиотека не пыталась эти материалы заполучить. Просто некоторые племена не желали делиться архивами или предпочитали передавать их в Национальный музей американских индейцев. С точки зрения коренного американца доступ к этим документам могли иметь далеко не все и лишь в особых обстоятельствах. Это противоречило общему убеждению архивистов, что собранная информация могла принести максимальную пользу, лишь будучи доступной всем исследователям.
Джейн считала реальной проблемой, что коренные американки в архиве Шлезингеров упоминались лишь в архивах белых женщин. Хотя речь шла об информации из первых рук, когда историю менее привилегированной женщины рассказывала женщина более привилегированная, ситуация значительно усложнялась. Сотрудники библиотеки это понимали. Они неоднократно обращались к известным коренным американкам, но ни одна не согласилась отдать свои документы в архив.
Джейн импульсивно написала письмо Мелиссе и посоветовала обратить внимание на Наоми Миллер и портлендскую выставку, а также предложила поговорить с коренными американками, представленными на выставке: возможно, кто-то из них согласится передать документы в архив.
Джейн вернулась домой, а Мелисса все не отвечала. Тогда Джейн поняла, что зря ей написала. Мелисса ясно дала понять, что не хочет с ней разговаривать. Просто Джейн загорелась идеей и потеряла голову, на миг забыв о своем положении.
Странное это было чувство – всем сердцем надеяться, что тебе позволят вернуть прежнюю жизнь.
Вечером Джейн позвонили. Номер с филадельфийским кодом. Сначала она не взяла трубку.
Джейн разбиралась в шкафу с постельным бельем, складывая его содержимое в мусорные мешки. Один предназначался для секонд-хенда, второй – на выброс. Сестра так и не забрала коробки. И не извинилась за свое поведение.
Телефон не умолкал. Наконец Джейн вспомнила: предыдущая владелица лилового дома, продавшая его Женевьеве, жила в Филадельфии.
Она успела ответить за секунду до того, как звонок переключился на голосовую почту.
– Алло? – сказала Джейн.
– Джейн Флэнаган? Это Мэрилин Мартинсон.
Она говорила отрывистым деловитым тоном.
– Здравствуйте! – воскликнула Джейн с преувеличенной жизнерадостностью, компенсируя полное отсутствие энтузиазма у Мэрилин. – Спасибо, что перезвонили.
– Я не могу долго говорить.
– Хорошо, – ответила Джейн. – Тогда сразу к делу. Как я написала в письме, я провожу исследование, связанное с вашим старым домом в Мэне. Меня наняла новая владелица, Женевьева Ричардс. Вы продали ей дом.
Молчание.
– Алло? – спросила Джейн, решив, что их разъединили.
– Я слушаю, – ответила Мэрилин.
– Отлично. Хорошо. В общем…
– Что вы хотите знать? – спросила Мэрилин.
Джейн напомнила себе, что собеседнице почти девяносто лет. Она наверняка привыкла по пятьдесят раз в день разговаривать с мошенниками, которые звонят и говорят, что она выиграла бесплатный круиз, задолжала налоговой или ее несуществующего внука похитили и хотят выкуп. Неудивительно, что она такая недоверчивая.
– Меня интересуют первые владельцы дома, – выпалила Джейн. – Литтлтоны.
– Ясно. – Голос Мэрилин смягчился. – Вы пишете статью?
– Нет, Женевьева хочет узнать для себя. Ей важно отдать дань уважения людям, построившим дом. Говорит, что не считает себя хозяйкой дома: она лишь временно о нем заботится.
Вообще-то так сказала Лидия Бизли, и Джейн тут же засомневалась в уместности этих слов. Ведь при Мэрилин дом пришел в упадок.
– С ними связана интересная история, – сказала Мэрилин. – Глава семьи был капитаном корабля. Корабль затонул у берега Авадапквита в день, когда должен был вернуться в гавань.
Джейн боялась: если она скажет, что ей это уже известно, чары разрушатся и Мэрилин больше не захочет с ней говорить. Повисло молчание, затем Мэрилин продолжила:
– У меня хранятся письма Ханны. Попробую их найти. Письма были не от Сэмюэля, а от ее брата, который воевал на Гражданской войне.
– Буду очень благодарна, если вы мне их покажете, – сказала Джейн.
– Да, и еще у меня есть шелковая шляпка, которая, наверно, принадлежала Ханне. И их с Сэмюэлем фотография.
– Потрясающе! – воскликнула Джейн. – Я именно это искала. А вы не могли бы снять фотографию на телефон и прислать мне? Она все еще у вас?
– Да, – ответила Мэрилин. – Она у меня. Пришлю. Письма тоже сфотографирую и пришлю. Продиктуйте свой адрес почты.
Джейн продиктовала.
– У меня всегда было такое чувство, будто я их знаю. Литтлтонов, – продолжала Мэрилин. – К бедняжке Ханне я особенно привязалась. На фотографии она казалась такой счастливой и влюбленной. Не догадывалась, какое горе ее ждет. Она пережила ад. Думаю, этот дом проклят. Если женщина там поселилась, ее ждет одиночество.
– Так было со всеми?
– Да. Началось с Ханны. Со мной случилось то же самое. Вскоре после покупки Лейк-Гроув я развелась, хотя невелика потеря, знаете ли. Но все же. А до меня там жили сестры. Уж не знаю, правда это или нет, но мне рассказывали, что дом купил жених одной из этих сестер и вечером накануне новоселья сбежал.
Джейн подумала о Женевьеве и ее муже. Распространится ли проклятие на них?
– Вы назвали дом «Лейк-Гроув», – заметила она.
– Да. Мы всегда так его называли, – ответила Мэрилин. – Когда мы въехали, на доме висела табличка: «Лейк-Гроув Инн». У сестер, которые жили там до нас, была гостиница с таким названием.
– Да, – подтвердила Джейн, – я видела старое фото.
– Видели? Наверное, эта вывеска до сих пор валяется в подвале. Вдруг новым владельцам она нужна. Мы продали дом со всеми вещами, почти ничего не забрали.
Джейн вспомнила настенную роспись с изображением заката в коридоре. Интересно, закрасила ли ее Женевьева? Джейн надеялась, что нет.
И спросила Мэрилин, не она ли расписала стену.
Та ответила, что это сделал ее бывший муж.
– А вы из-за развода больше не возвращались в дом? – не удержалась и спросила Джейн. Она хотела понять.
– Да, – ответила Мэрилин. – Я не хотела туда возвращаться, но и продавать дом не собиралась. Герберт, бывший муж, умолял его продать. Но я знала: если оставлю дом, это обойдется ему в копеечку. Я хотела, чтобы он заплатил.
Джейн опешила от столь чистосердечного признания и решила попытать счастья.
– А вы не знали никого с именем на букву Д, кто жил бы в этом доме? Или девочку, чье имя начиналось бы на Д?
Джейн решила, что Мэрилин ее не расслышала. На заднем плане раздался чей-то голос.
– Мне пора, – сказала Мэрилин. – Вернемся к этому позже.