Шины заскрипели по гравию. Она остановилась и выглянула в окно. Прибыли первые посетители, а ведь до открытия оставалось еще полчаса. Что ж, Джейн могла впустить их и пораньше. Ей не терпелось показать кому-нибудь новую выставку. Она была посвящена жизни шейкерских женщин в Мэне.

Как обычно, малышка проснулась в пять. А сейчас, в половине девятого, наверно, уже спала дома с няней. Джейн тоже с удовольствием бы прилегла. Еще никогда в жизни она так не уставала.

Через три недели Мэри исполнялся год. И два года как Джейн бросила пить. Так уж совпало. Два этих чуда – отказ от алкоголя и рождение дочери – были связаны. Одно невозможно было представить без другого.

Машина остановилась у дома. Вышла пара; обоим супругам было около шестидесяти. Они зашагали по лужайке. Джейн установила два стола со скамьями в нескольких метрах от края обрыва. Старики сели рядом за один из них.

Они увидят выставку первыми. Джейн готовила ее несколько недель. Много раз ездила в Общину Субботнего озера и просмотрела подробные архивы общины за двести лет. Сама ферма оказалась очень красивым и странным местом.

Она наткнулась на фотокопии рисунков девятнадцатого века, сделанных ясновидящими девочками. Прекрасные многоцветные картины, которые якобы не могли нарисовать дети в столь юном возрасте. Считалось, что это послания от духов, переданные через этих девочек. Рисунки не должны были увидеть посторонние. Большую часть давно уничтожили. Но оставшиеся продавали по десять тысяч долларов. Их выставляли в музеях, что привело бы в ужас любого шейкера.

В мире осталось всего три шейкера, и все они жили на Субботнем озере. Самой старой жительнице общины было девяносто четыре года. Она попала к шейкерам, став сиротой. Еще двое, мужчины чуть старше пятидесяти, присоединились к общине уже взрослыми. Один из них, брат Майкл, был кем-то вроде самопровозглашенного представителя группы. Он говорил спокойным деловитым тоном.

– Теперь к нам приезжают только туристы, – сказал он Джейн. – И то случайно, проездом или в дождливый день. Кто-то слышал про шейкерскую мебель, кто-то знает одну из десяти тысяч наших песен. И все в курсе, что шейкеры соблюдают целибат. По пути к машинам туристы шутят, что это была не очень удачная идея, мол, вот теперь их и осталось трое. И каждый считает, что он первый так удачно пошутил.

Джейн улыбнулась.

– Но почти никто глубоко не задумывается о нашей вере. Она была революционной с самого начала и до сих пор такой остается. Пацифизм. Равенство полов и рас. Нашей целью была утопия. Представьте, каким стал бы мир, если бы все к нам прислушались.

Но этого не случилось. Постепенно поселения шейкеров приходили в упадок. И все же этот человек не терял оптимизма. Матушка Анна Ли, основательница шейкеров, предсказывала, что число шейкеров сократится и ребенок сможет пересчитать их на пальцах одной руки. Но потом община возродится.

До выставки Джейн ничего не знала о шейкерах. Даже не догадывалась, что в Мэне до сих пор есть община. Потом ее ассистентка Джесси случайно обнаружила, что Элиза Грин, служанка Литтлтонов, воспитывалась у шейкеров в Общине Субботнего озера. Тогда-то у Джейн и возникла идея выставки.

А мысль открыть музей появилась через несколько недель после первого собрания анонимных алкоголиков, два года назад, хотя тогда Джейн еще этого не понимала. Лидия взяла ее на работу: помочь разобраться с архивами городского исторического общества и подыскать постоянное помещение для архива и проведения выставок. Зарплата была в несколько раз меньше, чем в библиотеке Шлезингеров, но Джейн все равно была рада. Уверяла себя, что это временно.

Она в последний момент сказала Холли, что не хочет продавать мамин дом. Пообещала со временем выкупить долю сестры. К ее облегчению, Холли обрадовалась.

А Эллисон и вовсе пришла в восторг.

– Ты останешься с нами! – воскликнула она.

– Это временно, – ответила Джейн. Эти слова стали ее мантрой.

Следующей зимой на ежегодной городской ярмарке в последние выходные перед закрытием магазинов и ресторанов на зиму Джейн встретила Присциллу Бингем из совета бывших выпускников при библиотеке Шлезингеров.

– Джейн! – воскликнула Присцилла. – Рада тебя видеть.

Джейн захотелось убежать и сгореть от стыда, но она глубоко вздохнула и совладала с собой.

– Как дела, Присцилла? – спросила она.

– Хорошо. Мы с сестрами приехали на выходные за покупками к Рождеству. Ты тоже?

– Я здесь живу, – ответила Джейн, хотя ей самой пока с трудом в это верилось.

– О, завидую! – воскликнула Присцилла. – А мы только что смотрели дом, который продает подруга подруги. Шикарное место. В Бостоне все только о нем и говорят. Владелица хотела устроить там бассейн, но рядом с домом места не нашлось, и она снесла старое кладбище, представляешь?

– Женевьева, – пробормотала Джейн.

– Да, вы знакомы?

– Да.

– Странная женщина. – Присцилла покачала головой.

Тут Джейн вспомнила: Женевьева рассказывала, что они с Присциллой знакомы. Она хорошо о ней отзывалась.

– Не знала, что дом продается, – заметила Джейн. – А вы хотели его купить?

– Нет-нет. Мы просто смотрели. Моя подруга Лесли Дэвенпорт узнала про кладбище прошлым летом, когда была у Женевьевы в гостях. Ну она всем и рассказала. И понеслось. А теперь хозяева решили продать дом. Насколько я знаю, покупатели не выстраиваются в очередь.

Попрощавшись с Присциллой, Джейн нашла дом в интернете. Лейк-Гроув действительно выставили на продажу за три миллиона долларов.

Женевьева купила особняк чуть больше года назад и почти все это время делала ремонт. Она там даже толком не жила.

Джейн не могла выбросить из головы встречу с Присциллой. Джейн еще не дошла до того этапа «Двенадцати шагов», где бывшие алкоголики заглаживают вину, но почувствовала, что виновата перед Женевьевой и хочет перед ней извиниться. Чем раньше, тем лучше.

Но решилась позвонить только в марте и удивилась, когда Женевьева ответила.

Джейн объяснила, что больше не пьет, и извинилась за причиненное беспокойство.

– Я поступила ужасно, когда ворвалась к тебе в дом и обвинила тебя на глазах друзей, – сказала она. – В трезвом состоянии я никогда бы так не поступила.

Женевьева молчала.

– Надеюсь, ты не поэтому решила продать дом, – добавила Джейн.

Женевьева вздохнула.

– Я просто хочу о нем забыть, – ответила она. – Лучше бы я его вообще никогда не видела. Мне стыдно за свой поступок, Джейн. Но знай, я заплатила сполна. Теперь все считают меня ненормальной. Даже собственный муж. Самые близкие знакомые от меня отвернулись.

Близкие знакомые. Эллисон бы рассмеялась над этим странным выражением. А Джейн вспомнила, как в Лагере Мира Женевьева сказала, что мечтает о такой дружбе, как у них с Эллисон. Вопреки всему ей стало жаль Женевьеву. У неудачников есть одно преимущество: они с пониманием относятся к чужим провалам. Если не прощают их, то, по крайней мере, не судят строго.

– Возможно, от нас отвернулись одни и те же люди, – заметила Джейн. – Можем сверить списки.

Джейн призналась, почему оказалась в Авадапквите прошлым летом, сообщила, что ее брак официально распался и она осталась без работы.

– Ох, жалко как, – сказала Женевьева. Кажется, она искренне сочувствовала Джейн. – И что будешь делать?

Джейн объяснила, что пытается собрать средства на новое помещение для местного исторического общества.

Они попрощались на хорошей ноте и договорились созваниваться.

Лейк-Гроув пытались продать до конца лета, после чего снизили цену в два раза. Мало кто мог себе позволить дом на курорте, а те, кто могли, наверняка знали, почему Женевьева с Полом решили его продать, и не хотели впутываться в скандал.

Через год после того, как дом выставили на продажу, Женевьева внезапно позвонила Джейн и предложила разместить в Лейк-Гроув новое историческое общество.

Пол согласился продать особняк с огромной скидкой, если город купит его быстро. Кроме того, продав дом городу, Женевьева с Полом получили бы налоговые льготы. И еще они хотели, чтобы историческое общество носило их имена.

Джейн понимала, что они придумали способ спасти лицо. Решали проблему единственным известным им способом – заткнув людям рты деньгами. Джейн пообещала перезвонить.

Лидия пришла в полный восторг. Она обожала старинные дома. В бывшем жилом доме совершенно иная, теплая атмосфера, сказала она. Выставочные экспонаты в подобной обстановке приобретут особую значимость.

Городской совет отверг их предложение и отказался финансировать покупку дома даже со скидкой. Но Джейн одновременно отправила запрос в «Исторические дома Новой Англии» – организацию, где прежде работал ее друг Эван. Эта компания выкупала старые поместья, фермы и дома и открывала в них музеи. Она написала эмоциональное письмо, начав его с цитаты, о которой никогда не забывала. Цитата принадлежала профессору из Бейтского колледжа, где Джейн проучилась совсем недолго: «Большинство имен со временем никто не вспомнит».

Джейн подробно описала свой план: музей будет посвящен реальным женщинам, которые когда-то жили в этом доме; жизнь каждой из них будет представлена в историческом контексте.

«Историческим домам Новой Англии» очень понравилась эта идея. Они назначили Джейн директором нового музея.

Джейн была признательна Лидии и отчасти Женевьеве, ведь благодаря им у нее снова появилась цель. Хотя Женевьева по-прежнему испытывала Джейн на прочность. Однажды она заявилась без приглашения и привела с собой съемочную группу с местного телевидения. Она наняла пиарщика, и тот оплатил ей сюжет в телепрограмме «Хроника», в котором говорилось о ее чрезвычайной щедрости и преданности делу сохранения истории. Потом в «Бостон глоуб» напечатали статью с заголовком «Хозяйка дома исправляет ужасную ошибку рабочих». И наконец, как они и договорились, Женевьева повесила над табличкой с именем Сэмюэля Литтлтона табличку с собственным именем, где говорилось, что «музей появился благодаря щедрости Пола и Женевьевы Ричардс». Джейн морщилась от такого абсурдного самолюбования, но ради музея стоило потерпеть.

Джейн вернула в дом вещи прежних владельцев. На средства города выкупила траурное кольцо Ханны Литтлтон. А в антикварном магазине на Тихоокеанском шоссе обнаружила вывеску «Лейк-Гроув Инн», хотя Женевьева клялась, что ту вывезли на свалку.

Джон Ирвинг, мусорщик, которого Женевьева наняла вывезти старый хлам, вручил Джейн три коробки с вещами, которые ему не удалось продать. Среди них оказался портрет сестер Трой – тот, что несколько десятилетий провисел над камином. Двадцать стеклянных чаш и винных кубков необычных форм и размеров – теперь Джейн знала, что они служили натурой для картин Мэрилин Мартинсон. Джейн расставила их в кладовой, где они находились изначально. А на среднюю полку поставила хрустальную вазу и следила, чтобы в ней всегда стояли маргаритки[51].

Джейн попыталась узнать, как сложилась жизнь у выживших детей Сэмюэля и Ханны Литтлтон. Джеймс Литтлтон стал директором школы в Нью-Гемпшире. Фрэнсис вышла за меховщика из Монреаля и переехала на север, к канадской границе. Она дожила до ста двух лет. Согласно некрологу, у нее было десять детей, девятнадцать внуков и тридцать пять правнуков. Ее никто никогда не называл полным именем – Фрэнсис. Все знали ее как Фэнни.

Роуз Литтлтон, дальняя родственница Сэмюэля, которая по-прежнему жила в Авадапквите, дала Джейн контакт одной из правнучек Фэнни, врача из Торонто по имени Мэйбл. Та передала музею две нефритово-зеленых фарфоровых тарелки и одну суповую миску и приложила записку, где объяснялось, что это остатки сервиза, привезенного Сэмюэлем Литтлтоном из плавания в Европу. Мэйбл также рассказала, что родная сестра Ханны Литтлтон была уникальной женщиной по тем временам: Агнес Кросби вела газетную колонку и возглавляла движение за трезвость. Томас Кросби, коллекционер индейских артефактов, продавший Женевьеве ее корзину, оказался дальним родственником Агнес: ее супруг Леонард приходился ему двоюродным прадедом, и именно от него Томас унаследовал свою злополучную коллекцию и страсть к коллекционированию.

Теперь и у Агнес в музее был свой уголок – в бывшей гостиной, где разместился зал, посвященный Ханне.

Джейн с самого начала решила, что в дополнение к постоянной экспозиции в музее будут временные выставки, так или иначе относящиеся к прежним жительницам Лейк-Гроув. Идеи этих выставок возникали у нее неожиданно. Узнав о существовании музея, пожилые жители Авадапквита и генеалоги-любители стали приносить ей старинные вещи и рассказывать истории. В частности, много любопытных слухов ходило о сестрах Трой. Одна старая женщина, которая выросла в Авадапквите, а теперь жила в одном из соседних маленьких городков, рассказала, что муж Этель вовсе не бросил ее и не сбежал от призыва, как гласила легенда, а был пьяницей и дебоширом. Этель с Хани убили его, спрятали труп в потайной комнате на втором этаже и однажды ночью в полнолуние сбросили с утеса.

– Вот тебе и еще одно привидение, – заметила Эллисон, когда Джейн ей обо всем рассказала.

– Да уж, дом ими просто кишит, – ответила Джейн.

После отъезда Бенджамина призрак Дэйзи – а Джейн была уверена, что Бенджамину являлась именно она, – больше не появлялся. Однако всякий раз, когда Джейн приводила на работу Уолтера, тот подбегал к краю утеса, останавливался на торчащем мысу и начинал лаять, приплясывать на задних лапках и бегать кругами. Всегда в одном и том же месте. Он будто с кем-то здоровался. И хотя Уолтер лаял на все подряд, Джейн почему-то вспоминала слова Клементины: «Животные чувствуют присутствие духов».

Иногда Джейн задумывалась, появляется ли в доме дух бабушки. Ей казалось, что женщины, которые жили здесь в разное время, общаются друг с другом. Если поразмыслить, у них было много общего. Ее бабушка и Элиза Грин мыли одни и те же окна и натирали воском одни и те же полы, только с разницей в сто лет.

Однажды на собрании анонимных алкоголиков Джейн встретила женщину лет восьмидесяти, которая знала ее бабушку.

– Мало кто ходил на собрания, когда мы только открылись, – сообщила она. – Мы с Мэри были первыми.

На первых собраниях Джейн боролась с желанием уйти. Она думала, что ей здесь не место. У остальных дела обстояли намного хуже. Одна женщина отсидела большой срок: ехала пьяной за рулем и спровоцировала аварию, в которой погибли трое, включая ее родного брата.

Но когда Джейн рассказала группе свою историю, никто не ответил: «Вы не сделали ничего такого, вам тут делать нечего». Все сочувственно кивали и понимающе морщились, как она сама, когда слушала чужие истории.

Теперь Джейн ходила на собрания четыре раза в неделю. В погожие дни совмещала собрания с пробежкой и прибегала потная, с гулко бьющимся сердцем. Иногда думала о том, что ее мать и бабушка когда-то сидели в той же комнате и рассказывали истории о своей жизни, которых она никогда не узнает. Джейн по ним скучала. Она бы многое отдала за возможность познакомить их с дочерью.

Без пятнадцати девять к музею подъехала машина Джесси. Помощница вошла через кухню: теперь это был служебный вход.

– Там живые люди, видела? – сказала она. – Готова провести первую официальную экскурсию? Я-то знаю, тебе не терпится задушнить всех историей шейкеров.

Джейн улыбнулась:

– Точно.

Обычно они были в музее одни. Джесси исполнилось двадцать четыре года. Когда они познакомились, она работала в модной кофейне в бухте. Как-то утром протянула Джейн латте через стойку, и та заметила у нее на запястье татуировку, цитату Эмили Дикинсон: «Миг, что исчезнет навсегда, – вот сладость бытия»[52].

Джесси недавно окончила колледж Эмерсон, где изучала гендерные исследования и американскую историю. Она хотела стать писательницей. На день рождения в девять, десять и одиннадцать лет родители возили ее в садовый домик Луизы Мэй Олкотт в Конкорде, Массачусетс.

Джейн обрадовалась, что в мире еще остались такие девушки. По крайней мере, одна. Лидия сказала, что бюджет позволяет нанять ассистентку, и Джейн тут же подумала о Джесси. На всех этапах карьеры Джейн помогали женщины, которые разглядели в ней что-то и решили дать шанс. Обычно это были те, кто всего добился самостоятельно. Тоже своего рода протекция, частный закрытый клуб, но женский. Женщин связывало отсутствие связей: поэтому они и помогали друг другу продвигаться по карьерной лестнице.

На первых порах Джейн и Джесси много путешествовали по Новой Англии, ходили по музеям и набирались вдохновения.

Одна выставка тронула Джейн до слез. Она была посвящена коренным американцам и эпигенетике, новой сфере исследований, утверждавшей, что последствия коллективной травмы – геноцида, рабства, колониализма – передаются из поколения в поколение на клеточном уровне. Коренные американцы называли это «раной души». Некоторые верили, что именно коллективная травма объясняет распространение наркомании, психических заболеваний, самоубийств и сексуального насилия в сообществах коренных американцев в наши дни.

Джейн подумала: если травма действительно передается на клеточном уровне от одного организма к другому, можно ли предположить, что она оставляет след и на земле, где произошло травматичное событие? Может, отсюда и берутся сверхъестественные явления и призраки?

В Новой Англии повсюду можно было увидеть таблички и статуи в честь чего-то или кого-то, кто был здесь первым. Первая в Америке обсерватория для наблюдения за погодой, первая шоколадная фабрика, первый паб. Но до того, как на этой земле образовалось новое государство, здесь тоже что-то было. До «первых в Америке» были другие первые, но никто о них уже не помнил. В своем музее Джейн хотела донести до посетителей, что американская история – это прежде всего история коренных американцев. И как бы ее ни занимала судьба женщин, живших в Лейк-Гроув, Джейн отдавала себе отчет, что они были здесь не первыми.

В сотрудничестве с Наоми Миллер она сделала выставку о коренных американках Авадапквита и попыталась представить, как они жили. Джейн изучала язык абенаки: Наоми сказала, что без знания языка невозможно понять, как в племенах передавалась устная история. «История» на языке абенаки называлась словом оджмогован, означавшим не статичное событие из прошлого, а активное и продолжающееся коллективное действие. Непрерывно развивающийся цикл, который постоянно дополнялся.

И тут Джейн нашла параллели. Она узнала, что уже несколько лет в Общине Субботнего озера проводился ежегодный фестиваль ремесел и музыки вабанаков. Шейкеры и вабанаки нашли у себя много общего и ощущали родство.

В своем стремлении рассказать более сложную, всестороннюю и полную историю Америки Джейн была не одинока. В архивной сфере тоже все постепенно менялось. Она подписалась на несколько рассылок с новостями индейской культуры и однажды увидела в почтовом ящике письмо с анонсом конференции по инклюзивному языку и исправлению архивов[53] в библиотеке Шлезингеров.

Джейн обрадовалась и не удивилась, узнав, что Мелисса ступила на ту же территорию, что и она сама. В библиотеке Шлезингеров собрали комитет с целью оценки и изменения описательных практик, выявления предрассудков, замены неточных и оскорбительных слов и привлечения новых голосов. Если бы конференция проходила в другом месте, Джейн бы поехала. Но она не хотела встречаться с Мелиссой. По крайней мере, пока.

Джейн выглянула в окно и увидела супружескую пару за столом для пикника. Похоже, они знали, что музей открывается в девять, и дожидались открытия. Уважали правила. Они ей уже нравились.

Мужчина взял женщину за руку. Джейн ощутила укол зависти. Отвернулась и подумала о Дэвиде.

Тот навещал ее раз в пару недель. В последнее время чаще. Джейн заметила, но ничего не говорила: не хотела нарушать установившееся между ними хрупкое равновесие.

Вскоре после того, как она окончательно переехала в дом матери, Дэвид привез ее вещи из старой квартиры. Они общались по-дружески. Теперь им было незачем скандалить. Они подали на развод и рассчитывали, что все пройдет быстро. Ни у Дэвида, ни у Джейн не было никаких претензий. Она даже удивилась, как легко, оказывается, расторгнуть брак. Их ничего не связывало, кроме взаимного желания быть вместе.

Дэвид хотел, чтобы она забрала свои вещи, особенно бабушкино кресло, которое Джейн возила с собой повсюду с тех пор, как начала жить отдельно. Дэвид предложил привезти его на своей машине. Джейн представила, как он бросит все на крыльце и сбежит. Но, к ее удивлению, Дэвид позвонил в дверь. Она пригласила его зайти. Они сели в гостиной и разговорились.

Наконец Дэвид сказал, что ему пора. Но не ушел, а поцеловал ее. Они занялись сексом на диване. Строго говоря, незащищенный секс с будущим бывшим мужем через три месяца после того, как Джейн бросила пить, был довольно опрометчивым поступком. Но она всегда будет считать, что ей несказанно повезло. Ведь в тот день была зачата Мэри.

С тех пор они с Дэвидом ни разу вместе не спали. Он присутствовал при родах, и Эллисон тоже. В первые недели после рождения Мэри иногда спал на диване в детской и кормил дочь по ночам, чтобы Джейн могла отдохнуть. У нее бушевали гормоны, уход за младенцем казался незнакомым языком, который срочно надо выучить, и, когда Дэвид уезжал, Джейн всякий раз плакала. Ей хотелось, чтобы он остался навсегда или больше не приходил.

Но постепенно она свыклась с новой жизнью. Более или менее. У них с Мэри установился свой распорядок. Представить рядом кого-то третьего было уже сложно. Когда Дэвид их навещал, Джейн уже не испытывала противоречивых эмоций. Они наслаждались компанией дочки, а когда та засыпала, сидели на веранде и делились новостями. Иногда он целовал ее на прощание, иногда нет. Предсказать это было невозможно.

Джейн чувствовала, что Дэвид все еще переваривает случившееся и пытается разобраться, что можно простить и с чем можно примириться. Они любили друг друга и прямо друг другу в этом признавались. У них родилась чудесная дочь. И даже если бы все осталось как есть, это их вполне устраивало. Когда они были женаты, ей не верилось, что у них будет обычная семья. Муж, жена и дети. А вот сценарий расставания казался вполне реальным. Но Джейн никак не могла предположить, что все сложится так, как сложилось. Совершенно непредсказуемо.

Старинные часы в фойе пробили девять. Джейн открыла парадную дверь.

Пара направилась ко входу. Джейн помахала.

На кухне зазвонил ее мобильный. И сразу перестал. Джейн решила, что Джесси его выключила. Но на самом деле та ответила, увидев имя на экране.

– Джейн! – взволнованно позвала она спустя минуту. – Это Наоми. Хочет рассказать кое-что интересное.