Наоми засиделась допоздна в домашнем кабинете, разбирая завалы бумажных и электронных писем, образовавшиеся за время ее отсутствия. Она ездила в свадебное путешествие на Ниагарский водопад.
Час назад прошел сильный дождь, и жара спала. Подул ветер, на окнах дребезжали жалюзи. Наоми нравился этот звук. Джерри на заднем дворе жарил лосося и кукурузу на гриле. Запахи просачивались в дом. У Наоми потекли слюнки.
Она взяла коричневый бумажный конверт, увидела в верхнем левому углу знакомый адрес кузины Барбары, и ей стало любопытно. Наоми отодвинула в сторону остальные бумаги. В конверте лежала грубо нарисованная карта – копия карандашного рисунка. Она изображала береговую линию с естественным выступом в середине, торчавшим, как нос на лице в профиль. Нос указывал на маленький неровный кружок – остров.
Символы на карте были Наоми знакомы. Стрелочки указывали на восток. Солнце с семью подчеркиваниями означало количество дней, проведенных в этом месте: семь. Вверху было напечатано слово: Савадапскви. Под ним Барбара приклеила несколько розовых листочков с клеевым краем и написала записку:
Отправитель утверждает, что это копия берестяной карты, которая хранилась в его семье несколько веков и в итоге была утеряна. Он не знает, где находится это место; возможно, его никогда не существовало. Этот человек канадец, абенаки из Оданака, но он считает, что его предки родом из Южного Мэна (поймешь из документов). Или северного Нью-Гемпшира. Насколько я знаю, города с таким названием в Мэне и Нью-Гемпшире нашего времени нет.
Савадапскви. Название показалось Наоми знакомым, но где она его слышала?
Она погуглила «Савадапскви, Мэн». И ничего не нашла.
«Савадапскви, Нью-Гемпшир». Тоже ничего.
На дне конверта обнаружилась маленькая плоская картонная коробочка для украшений. Наоми приподняла крышку и заглянула внутрь. На лоскуте хлопка лежали две полированные фиолетовые раковины моллюсков. В каждой была просверлена аккуратная круглая дырочка. На сложенном листке в линейку, похожем на записку, которыми они с девчонками обменивались в школе, Барбара написала: «С наилучшими пожеланиями невесте и жениху».
Наоми улыбнулась. Она была тронута. Неловко было получать подарки к третьему по счету бракосочетанию, но она пыталась бороться со своей реакцией. Наоми стала старше и мудрее. Верила: этот брак сложится. Кажется, что все молодожены так считают, но нет: в первые два раза в глубине души она знала, что это ненадолго. Наоми понимала это, даже когда шла к алтарю.
Как бы то ни было, она была благодарна кузине за поздравления. Она любила Барбару.
Они приходились друг другу троюродными сестрами и встречались всего несколько раз в жизни, но год назад начали вместе работать и с тех пор постоянно переписывались и созванивались пару раз в месяц.
Их матери, двоюродные сестры, росли вместе на Индейском острове. В конце 1940-х годов мать Барбары вышла замуж за белого; по законам того времени ей пришлось отказаться от гражданства пенобскотов, и ее будущие дети тоже лишились гражданства племени. Мать Барбары переехала в Калифорнию: муж был военным, и его направили туда. С тех пор эта ветвь семьи жила на западе.
Барбара рассказывала Наоми: в ее детстве в их доме не было ничего, что указывало бы на принадлежность матери к пенобскотам. Когда мать спрашивали: «У вас такая экзотическая внешность, откуда вы?» – она отвечала: «Из Мэна». (Наоми всегда казалось, что это очень хороший ответ на такой глупый вопрос.)
Но у матери Барбары сохранились некоторые личные ритуалы. Она ежедневно разговаривала с предками и воскуривала кедр и полынь, чтобы привлечь духов. Рассказывала детям сказки вабанаков о Глускабе и еноте Азбане, который хотел перекричать водопад. Не получив ответа, он прыгнул в него, желая доказать, что может крикнуть громче, и утонул. В каждой сказке содержался урок. Мораль сказки про енота: не задавайся.
Барбара ездила на Индейский остров только один раз, когда умерла их бабушка. Наоми помнила, что тогда они и увиделись впервые: троюродная сестра с другого конца Америки была на десять лет ее старше, носила джинсы и ботинки и казалась очень крутой.
Их прадед работал проводником у богатых туристов: показывал лучшие места для охоты и рыбалки и учил, где лучше ставить лагерь. Он погиб молодым от огнестрельного ранения в голову при подозрительных обстоятельствах.
Их прабабушка вырастила пятерых детей одна. У всех этих детей судьба сложилась непросто. Как большинство женщин с Индейского острова, прабабушка зарабатывала плетением корзин. Она специализировалась на миниатюрных корзинах из манника размером с ноготь большого пальца, но также плела корзины обычных размеров и разнообразных форм и занималась этим с утра до вечера.
До приезда на Индейский остров Барбара никогда не бывала на католических поминках и не видела, чтобы тело в гробу выставляли на всеобщее обозрение. Она даже не знала, что родственники матери католики. Их крестили в церкви Святой Анны; там же они проходили конфирмацию, венчались и ходили в воскресную школу. Хоронили католиков на кладбище с южной оконечности острова, заложенном еще в 1668 году, с прибытием первых французских миссионеров.
Тогда Барбара впервые ощутила себя частью большой дружной семьи. Ее родственники поддразнивали друг друга, знали все семейные байки, которые пересказывали уже сто раз. Она увлекалась бейсболом, но до того дня не догадывалась, что первый игрок Большой лиги из коренных американцев, Луис Сокалексис, вырос здесь, на Индейском острове, и еще в 1897 году вступил в команду «Кливлендские пауки» (которую потом переименовали в «Кливлендских индейцев»).
Барбара рассказала, что в самолете по пути домой, в Калифорнию, мама плакала. В Мэн они так и не вернулись.
Во время одного из долгих телефонных разговоров, которые они с Наоми часто вели в последние месяцы, Барбара призналась:
– Мама никогда не говорила о том, чем ей пришлось пожертвовать, когда она вышла замуж, но я знала, что это ее уничтожило. Эта политика была формой геноцида. Тесты на чистоту крови, которые сейчас используют для определения принадлежности к племени, по сути, медленно приближают к той же цели. Племена вырождаются; многие исчезнут через одно-два поколения. Я об этом читала. Это все основано на евгенике.
– Да, – ответила Наоми, – я знаю.
Два года назад мама Барбары умерла, и Барбара всерьез увлеклась своим индейским наследием. Нашла Наоми на фейсбуке, прочитала о ее работе и попросила разрешения помогать.
Барбара посмотрела на ютубе несколько лекций Наоми. Призналась, что ей нравится, как Наоми представляется на публике: «Наоми Миллер из племени пенобскотов, дочь Люсиль, внучка Беатрис, правнучка Рози, мать Рен».
Семейная преемственность, ощущение, что все они являются звеньями неразрывной цепи, – Барбара стремилась к этому всю жизнь.
Сначала Наоми с осторожностью отнеслась к предложению кузины. Она привыкла работать одна. Но Барбара всю жизнь трудилась в библиотеке и недавно вышла на пенсию. Ее опыт очень пригодился. Кузина могла найти кого угодно и что угодно. Быстро училась и, в отличие от Наоми, умела общаться в соцсетях. Там она находила истории и соединяла ниточки, которые Наоми никогда бы в голову не пришло соединить.
Можно было сколько угодно ругать интернет, но в данном случае он сотворил чудо. Соединил двух людей, которые иначе не нашли бы друг друга. Сколько времени удалось бы сэкономить, если бы тридцать лет назад, когда Наоми только начинала свою работу, интернет существовал!
Когда Наоми было двадцать два года, подруга, работавшая в совете племени, устроила ее в местную администрацию. Наоми стала секретарем вождя племени. Ее рабочий телефон значился во всех печатных изданиях о племени пенобскотов и в телефонном справочнике. Кто ей только не звонил. Люди просили номера сантехников и адвокатов по производственным травмам, умоляли вразумить их сыновей-подростков, которые прогуливали школу. Жаловались на соседский бамбук, проросший во двор, переживали из-за тощего бездомного кота, разгуливающего по району. Четырем старушкам было просто одиноко, они звонили поболтать.
Наоми выросла в доме в пятнадцати километрах к востоку от реки Пенобскот. Дом стоял не в самой резервации, а рядом. Но по работе она познакомилась со всеми жителями резервации.
Наоми проработала секретарем два года; поняв, что хочет двигаться дальше, она задумала уволиться и подать заявку в «Учителя для Америки»[47], потому что не знала, чем еще заняться. Но однажды у нее на столе оказался конверт. В нем лежали старые черно-белые фотографии людей в головных уборах из индюшачьих перьев. Индейцы стояли бок о бок и смотрели в объектив.
В приложенной записке говорилось, что некий Трип Бейкер обнаружил эти фотографии, убираясь на чердаке недавно умершего деда. Дед был профессором антропологии и фотографом-любителем. Должно быть, он побывал в резервации в 1920-е или 1930-е годы. На обороте фотографии имелась надпись от руки: «Индейцы племени пенобскот в традиционных костюмах».
Внук профессора написал, что недавно посмотрел фильм Кевина Костнера «Танцы с волками», и тот глубоко его тронул. Он решил, что не имеет права владеть этими фотографиями, и посчитал своим долгом вернуть их племени.
– Молодец, Трип, – сказала Наоми вслух. – Держи печеньку.
Но уже тогда у нее возникло чувство, что она наткнулась на что-то важное, что эти фотографии попали к ней неспроста.
Наоми получила ответы, показав снимки нескольким старейшинам. Один из них узнал на фото двух братьев своего деда. Личности других людей на фотографии тоже скоро установили.
До 1960-х годов ни у кого в племени не было фотооборудования. Все фотографии до этого периода были сделаны чужаками. Эти люди хранили их и выставляли, но не догадывались, что за люди на них изображены и какие истории кроются за каждым из этих лиц. Снимки полностью лишили контекста и превратили в символ, идею об экзотическом диком племени. То же касалось аудиозаписей. Язык пенобскотов, их песни, описание обычаев – белые делали эти записи и увозили с собой, а люди, для которых записи действительно что-то значили, оставались ни с чем.
Тогда Наоми поняла, что нашла свое призвание. Она решила, что будет находить различные предметы и воссоединять их с историей и потомками. Помогать чужакам и членам племени рассказать более полную и детальную версию событий. Наоми обрадовалась, когда несколько лет назад совет племени запретил посторонним фотосъемку на Индейском острове без личного разрешения вождя.
На лестнице послышались шаги; Джерри зашел в дом. Наоми еще раз взглянула на странное слово: Савадапскви. Теперь оно не давало ей покоя, как семечко, застрявшее между зубов, которое никак не получалось достать языком.
Наоми решила поискать слово в словаре и легко нашла у Генри Лорна Маста[48]; слово было подчеркнуто, то есть она уже искала его, хотя совсем об этом не помнила.
Джерри тихо постучал в дверь кабинета и вошел. Он принес ей холодное пиво.
– Ужин через пятнадцать минут, – сказал муж.
– Хорошо.
Он поцеловал ее в макушку, и Наоми будто пронзило током.
Она не ошиблась: этот брак будет долгим.
Когда Джерри ушел, Наоми глотнула пива, поставила зеленую стеклянную бутылку на стол и молча извинилась перед книгой, что использовала ее как подставку. Книга была скучная, но все же.
Под картой Барбара нашла несколько страниц, скрепленных степлером. Они были набраны шрифтом, имитирующим шрифт старинной печатной машинки. Или нет… вероятно, эти документы действительно были напечатаны на машинке, а после кто-то сделал множество копий. Наверху стояла дата и подпись: «Рассказ деда, перевел с французского и записал Франсуа, 3 октября 1987 года».
Кто такой Франсуа?
Тут Наоми заметила еще один клеевой листочек от Барбары, исписанный знакомым округлым почерком: «Обрати внимание, к нам редко поступают такие старые документы».
Наоми нахмурилась. Старые? Записи были датированы 1987 годом. Но она начала читать и вскоре поняла.
Рассказ деда, перевел с французского и записал Франсуа, 3 октября 1987 года
Это история наших предков, которая передавалась из поколения в поколение. Ее рассказывали тем, кто был достоин услышать. На протяжении веков она звучала в краю вабанаков у зимних костров в длинном доме[49], где вечерами собирались семьи.
Есть все основания предполагать, что прежде наш народ обитал на территории нынешних штатов Мэн и Нью-Гемпшир, и только потом нас вынудили переселиться севернее. Мы не знаем, как называлось то племя: абенаки, пеннакук или как-то еще. Но теперь мы называем себя абенаки и живем в резервации Оданак. Это история о том, как мы здесь оказались.
Все началось летом на побережье, в месте под названием Савадапскви, на утесе, нависшем над океаном.
На этом утесе юноша по имени Манедо, наш прадед в двенадцатом колене, поцеловал жену, Канти, нашу прабабку в двенадцатом колене, и сказал: «Жди меня здесь».
Четыреста лет назад, стоя на этом утесе, можно было повернуться направо, налево и посмотреть назад и увидеть только сосны. Тогда там не было ни домов, ни лесопилок, ни верфей, ни города. Их построят потом.
Этот утес много значил для Манедо и Канти. Летом племя вставало лагерем у ближайшей реки. Согласно обычаю, в свадебный вечер старейшины приводили молодоженов на этот мыс и сооружали для них небольшой вигвам. Невеста с женихом заходили в вигвам и оставались наедине. Они проводили там некоторое время и лишь тогда могли считаться супругами. Это место легко было отыскать, потому что мыс торчал над морем, как толстый палец, а напротив виднелся маленький остров.
Первые ночи с супругом стали самыми счастливыми в жизни Канти. Прежде чем они покинули утес и вернулись к племени, Манедо подарил ей ожерелье из раковин моллюсков, белых с фиолетовым отливом и нанизанных на шнурок, как бусины. Женщины в нашей семье до сих пор носят такие ожерелья. Их принято дарить на свадьбу.
Через год после бракосочетания Канти и Манедо снова вернулись на этот утес. Манедо попрощался с женой, оставил ее на утесе и спустился на берег, где его ждали друзья. Он должен был скоро вернуться, но Канти волновалась.
С утеса она видела, как четверо мужчин сели в каноэ и поплыли по волнам по направлению к большому судну, стоявшему на якоре у маленького острова. На друзьях были оленьи шкуры. Они выкрасили лица охрой и начертили голубые полосы над подбородками, губами и носами – для защиты и привлечения духов.
За две недели до этого, когда прибыл корабль, предки сперва приняли его за остров. Плавучий остров, подобных которому еще не видели. Они не понимали, как такой огромный корабль не тонет. Соседи рассказывали о белокожих рыбаках, что появлялись и исчезали. Но абенаки никогда их не видели и не верили соседским россказням. Пока рыбаки не приплыли к ним.
Люди на корабле были странно одеты и странно пахли. Их белые щеки покрывал черный мех. Чужаки высадились на скалистый остров и возвели там белый крест. Много дней они плавали вдоль берега на каноэ, исследовали реку, болота и ручьи. А когда наконец высадились на берег, приветствовали племя с улыбкой. Они привезли подарки: курительные трубки, украшения, павлиньи перья, переливающиеся всеми цветами радуги. Старейшины племени посовещались у костра и решили, что чужаки пришли с миром.
Стояло начало лета, самое праздное и приятное время. Сев завершился. Погода была теплая и благодатная. Пышно зеленели деревья. Океан сверкал на солнце. Гости хвалили их край. Страна изобилия, говорили они. Ваша клубника, твердили они, в два раза больше нашей и вдвое вкуснее. Чужаки дивились устрице, внутри которой обнаружились четырнадцать жемчужин, осетру длиной с двух маленьких мальчиков, лососю, который сам выпрыгивал из воды и будто умолял его поймать.
Белые хотели знать все слова на местном языке. Они показывали на дерево, океан или кролика и спрашивали, как это называется. Один человек записывал слова в книгу. Потом белые спросили, как называется их племя, и они ответили, что их зовут Люди Зари, потому что солнце на их берегу восходит раньше, чем повсюду, и тысячелетиями они видят его первыми.
По вечерам наши предки приглашали гостей на берег праздновать. Перед закатом расстилали на песке оленьи шкуры, разводили в ямах огонь и ставили на него котелки, жарили на вертелах утку и оленину. Танцевали, пели, били в барабаны. Набивали трубки гостей табаком, не боясь истощить свои запасы.
Гости тоже приносили дары. Угощали предков галетами, дарили отрезы ткани и стеклянные бусы, такие красивые, что ими мечтали обладать все женщины, хотя громкие голоса мужчин и их ружья пугали, так как никто из племени прежде не видел огнестрельного оружия.
Через несколько дней гости сказали, что хотели бы отплатить племени за гостеприимство. Они пригласили четверых мужчин, включая Манедо, на корабль отобедать и обменяться подарками.
Каноэ приблизилось к кораблю; с борта спустили лестницу. Мужчины по очереди забирались наверх, хватали чужака за руку и исчезали в брюхе корабля. Последним поднялся Манедо. Он вскарабкался по лестнице и, прежде чем один из чужаков помог ему подняться на борт, в последний раз повернулся в сторону утесов, где стояла его жена.
Канти смотрела на корабль с утеса, хотя смотреть было не на что. Часами она стояла там и плела корзину для дома. Продольные нити из коры, поперечные – из шерсти и кукурузной шелухи. Постепенно под ее пальцами образовывался узор из птиц, летящих ровным косяком. Она унаследовала дар плетения корзин от предков и вскоре планировала передать его своему ребенку. Она почти доплела корзину, когда наконец заметила в океане движение. По телу разлилось облегчение. Но, подняв голову, Канти увидела совсем не то, что ожидала. Манедо с друзьями не спускались по лестнице и не возвращались на каноэ.
Корабль сдвинулся. Он разворачивался. Облегчение сменилось страхом. Канти закричала, но никто ее не слышал. Вскочила, поддерживая руками живот. Она еще не освоилась с этой новой непривычной тяжестью. Она побежала.
Каждое утро с тех пор, как увезли Манедо, Канти выходила на утес и неподвижно сидела на одном месте. Волны нашептывали имена предков. Те твердили, что Манедо вернется. Нужно просто ждать.
Сестры по очереди спали рядом с ней на месте мужа, пока не родился ребенок – красивая девочка с густыми черными волосами. Ее назвали Нуной.
Племя устроило пир, чтобы отпраздновать рождение. Были песни и танцы. Мерный и гулкий барабанный бой напоминал биение сердца. Но Канти чувствовала, как внутри разливается яд. Она не любила дочь, хотя знала, что должна. Родственники твердили, что ребенок похож на Манедо. Может быть, поэтому Канти казалось, будто она выменяла ребенка на мужа.
Это чувство не покидало ее, хотя она мечтала от него избавиться.
Собирая бобы и раскладывая их сушиться на зиму и таская Нуну на колыбельной дощечке из ясеня, которую смастерил для нее Манедо, Канти умоляла предков помочь ей полюбить ребенка. Она взывала к ним, собирая самые крупные семена растений, посаженных год назад, высушивая кукурузу и смалывая ее в муку, чтобы было что есть в голодные месяцы, когда на зиму племя уходило вглубь от побережья. Канти готовилась к будущему, в котором не хотела жить.
Голову заполонили страшные мысли. Она не могла думать ни о чем другом. Страдал ли ее муж, голодал ли? Что они с ним сотворили? И что еще сотворят? Ходили разные слухи. Поговаривали, что Манедо и его друзей убили. Что белые поднялись по реке и захватили в плен еще пятерых, а потом продали всех девятерых в рабство ирокезам.
Неизвестность сводила с ума. По ночам Канти бродила по утесам в одиночестве.
Похолодало. Однажды утром захлопали крыльями дикие голуби. Птицы готовились лететь на юг. Значит, племени тоже пора было сниматься с места.
Канти умоляла мать и сестер взять дочь, а ей самой позволить остаться. Она обещала мужу дождаться его. Когда Манедо вернется, то будет в ней нуждаться.
Старейшины сказали, что горе лишило ее благоразумия. Если они оставят ее одну на утесах, она умрет.
С восходом зимней луны Пебонкас они поняли, что пора уходить.
На свадебном утесе Канти оставила Манедо корзину с припасами: сушеной рыбой, олениной, тыквой и сладкими желудями белого дуба. Она шла и оставляла за собой след из ракушек, указывающий направление пути.
Припасы съели дикие звери. След из ракушек засыпало снегом.
С тех пор по весне Канти приходила на утес, как только ее племя возвращалось в Савадапскви. Она стояла и смотрела на маленький остров, не теряя надежды увидеть мужа. Иногда приводила с собой дочь и рассказывала об отце. Иногда приходила одна и думала спрыгнуть, представляла, как тело разбивается о скалы и ее отчаянию приходит конец. Но что, если она умрет, а Манедо вернется?
Двое из четырех мужчин вернулись, и у Канти появилась надежда. Через несколько лет после исчезновения приплыл первый – на борту корабля из Англии. Корабль привез около ста мужчин, женщин и детей, планировавших основать на берегу поселение. Возвращенец снова поселился в племени, но каждый день отправлялся к англичанам и торговался с ними, продавая еду и шкуры. Он приходился вождям близким родственником и потому был идеальным посредником; он, кажется, гордился своей новой властью в племени и у англичан и был единственным, кто говорил на обоих языках и понимал намерения обеих сторон.
Можно лишь гадать, что чувствовала Канти, глядя на этого человека. Она не сомневалась, что Манедо никогда не стал бы помогать собственным похитителям. Поведение его друга казалось ей предательством, хотя, вероятно, тот просто раньше остальных догадался, что иначе им не выжить.
Следующая зима выдалась суровой. Весной, вернувшись на побережье, племя Канти обнаружило, что многие англичане умерли от голода и болезней. Пожар уничтожил их дома и оставшиеся припасы. Выжившие сели на корабль и уплыли домой.
На третье лето вернулся второй исчезнувший, Таханедо, двоюродный брат и лучший друг Манедо. Он сказал Канти, что их держали в месте под названием Лондон. Там они жили в доме очень богатого и влиятельного человека. Они были его пленниками, но с ними обращались как с гостями: кормили, держали в тепле, выделили собственное просторное жилье. Но им не разрешали покидать дом и ходить по улицам в одиночестве. Их заставляли выступать перед зрителями, надевать оленьи шкуры и наносить боевую раскраску, демонстрировать умение обращаться с луком и стрелами. Ими хвастались как экзотическими сувенирами из далеких краев.
Никогда в жизни Таханедо не видал места, подобного Лондону. Там были дома с гору высотой. Некоторые люди расхаживали в мехах и прекрасных драгоценностях и жили в домах, где комнат было больше, чем человек в семье. Но у большинства людей не было ничего. Они выпрашивали еду на улице и спали под открытым небом в холоде и сырости. Лежали прямо под ногами, и прохожие перешагивали через них, будто их там не было. Англичане, сказал Таханедо, – свирепое и жестокое племя. Преступников вешали на площади, а когда те почти находились при смерти, но все еще были в сознании, вынимали из петли и выпускали им кишки, отрубали голову и детородный орган и вырезали сердце, а останки разрубали на куски. За этим действом наблюдала ликующая толпа.
Человек, захвативший их в плен, с самого начала предупредил Манедо и Таханедо, что вернет их домой, как только выполнит свой план. Но сначала он хотел узнать все о жизни в Краю Зари. Названия птиц и ягод на местном языке. Местонахождение островов, рек и безопасных гаваней. Имена их врагов и друзей. Он спрашивал, как в племени принимают решения, выбирают вождей и отмеряют дни и годы. Он хотел знать все, хотя англичане не понимали элементарных вещей, которые были понятны любому из них.
Так, они не понимали, зачем видеть и почитать созданное Творцом. Все, что их окружало, англичане воспринимали как сырье для изготовления вещей. Таханедо с Манедо слышали, как моряки говорили о деревьях в Краю Зари, но не называли их деревьями. Они называли их мачтами для кораблей весом четыреста тонн.
Их похитители нашли Савадапскви случайно. Они искали другое место. Но, прибыв в этот край и увидев его изобилие, решили, что это бог привел их туда и хочет, чтобы они остались. Они не понимали, что земля – не просто место. Земля – живое существо.
Через год похититель Манедо и Таханедо сказал, что они могут возвращаться домой. Корабль довез друзей до Пуэрто-Рико, но там его захватили враги англичан, испанцы. Всех, кто был на борту, заковали в кандалы. Манедо и Таханедо разлучили и продали в рабство. Прошло несколько лет. Таханедо смирился, что умрет рабом в краю, где не знал ни души. Но однажды за ним пришли и освободили. Однако, получив свободу, Таханедо не смог найти Манедо. Никто не знал, куда он делся и жив ли.
Вскоре племя Канти снова увидело на горизонте корабли. После этого им не стало покоя. Что случилось дальше, хорошо известно. Англичане приезжали толпами, решив поселиться в Краю Зари, чего бы это ни стоило. Они верили, что их бог наслал болезнь, чтобы стереть племя с лица земли в новом мире, который англичане должны были построить. В первой волне эпидемии выжил каждый четвертый. И хотя англичане убивали племя, местные стали от них зависеть. Из привезенного белыми металла изготавливали наконечники для копий, рыболовные крючки, ножи и иглы. Теперь всю работу делали в три раза быстрее. В племени появились чугунные котелки и огнестрельное оружие, и жизнь изменилась.
На торговом посту англичане угощали местных ромом. Старейшины считали, что это обманное зелье призвано сбить людей с толку и отнять у них принадлежавшее по праву. Мужчины возвращались домой, спотыкаясь и утратив ясность рассудка, чего раньше с ними никогда не случалось. Скот белых людей бродил по земле племени и уничтожал посевы кукурузы. Англичане рубили деревья, и вырубленный лес становился непригодным для жизни. Они уничтожили леса, в которых их народ охотился тысячелетиями. Исчезли земледельческие угодья по берегам рек. Кукуруза там больше не росла. В самой реке, где тысячелетиями плавали каноэ, теперь от берега до берега лежали бревна с лесопилок.
На тридцать седьмую весну со дня исчезновения Манедо племя, как обычно, вернулось на побережье. Лесная тропинка привела Канти на утес, где когда-то стоял их вигвам. Канти уже не рассчитывала найти там мужа, но ощущала его присутствие в этом месте, как не ощущала больше нигде. Там они в последний раз держались за руки.
Не успел на горизонте показаться океан, как она испытала потрясение. Там, где прежде была густая завеса листвы, образовалась просека. В середине стоял бревенчатый дом. Канти подошла ближе и увидела у двери кожаное ведро и поленницу.
На пороге показался мужчина и наставил на нее ружье. Закричал, но Канти не поняла ни слова.
Она бросилась к своим, как много лет назад, когда бежала звать на помощь в день, когда увезли Манедо. Теперь она была главой семьи, но все равно испугалась. Отыскала Таханедо и все ему рассказала. Он пошел в вигвам и вернулся с ножом в руке.
Она отвела его к дому.
Мужчина по-прежнему стоял на пороге с ружьем наготове. Он будто их ждал.
Они с Таханедо стали перекрикиваться на английском. Наконец мужчина зашел в дом. Канти спросила, что он сказал.
– Сказал, что ты нарушила его частную собственность. Он получил разрешение на строительство лесопилки на реке, и в рамках соглашения ему выделили эту землю на строительство дома. Он платит налог четыре фунта.
Канти ничего не поняла. Дом стоял на священном утесе. Это была ее святыня, она принадлежала ее племени. Почему этот человек решил, что земля теперь его?
До приезда англичан даже войны происходили в определенное время года. Теперь набеги могли случиться в любой момент. Англичане и индейцы то вступали в кровавые распри, то умудрялись спокойно сосуществовать, то пытались наладить дипломатические отношения. Как только казалось, что наладился мир, кто-то нападал без предупреждения. Так длилось несколько десятилетий. Потерь было столько, что облик племен изменился полностью. Теперь каждое племя состояло из фрагментов – выживших, которые объединились и образовали новое племя.
Сквандро, сахем[50] племени сококис с реки Сако, мирно сосуществовал с англичанами все пятьдесят лет с тех пор, как они пришли на землю его народа. Он был хорошим человеком. Ему подарили белую девочку, которую отняли у родных и продали в рабство; Сквандро отыскал ее семью и вернул девочку.
Однажды английские моряки встретили жену Сквандро, плывшую на каноэ с новорожденным младенцем. Один матрос слышал, что дети индейцев с рождения умеют плавать. Другие ему не поверили. Они перевернули каноэ, чтобы проверить, кто прав. Младенец утонул, как ни пыталась мать его спасти.
Сквандро был вынужден мстить. Начался бунт, продлившийся три года. Племена объединились против общего врага. Белые убили старейшину патуксетов Витаммо, отрубили ей голову и выставили на всеобщее обозрение насаженной на копье. Они натянули сеть на реке, чтобы рыба не доплывала до деревень индейцев. Запретили торговлю дробью и порохом, чтобы индейцам стало сложнее охотиться. Англичане пытались уморить их голодом, хотя вокруг водилось много зверья и рыбы. Тогда погибло много народу.
Стоит ли удивляться, что однажды, когда англичане ушли в поля и уплыли на рыбалку, люди Канти перекрыли подступы к деревне поселенцев, где остались женщины и дети, и сожгли деревню дотла? Индейцы переходили от одного дома к другому и в ярости орудовали факелами.
В тот день впервые за много лет Канти пошла на утес и стояла, глядя вдаль, как прежде. Она больше не боялась мужчину в доме. Старость избавила ее от страха.
Тот мужчина сгинул. И дом сгинул. Его сожгли дотла накануне утром. Пепел все еще дымился. Позже муж ее дочери рассказал, что лесопилку тоже сожгли. Это было символическое послание: индейцы желали сообщить, что не потерпят английский образ жизни, который сделал их собственную жизнь почти невозможной.
Муж ее дочери не только говорил по-английски, но и умел писать на этом языке. Канти казалось, что ее дети принадлежат к другому миру, в котором ей самой нет места. С рождения они видели столько страданий. Если бы матери ее поколения знали, что грядет, стали бы они производить на свет детей?
К моменту подписания мирного договора индейцы убили и прогнали из поселений шесть тысяч англичан. Кое-кто из пленников пытался бежать. В наказание им отрезали уши и носы, а потом сожгли у столба.
Из коренного народа же не осталось почти никого. Все умерли или попали в рабство на Барбадос, Бермудские острова, Ямайку и в Испанию. Канти не могла представить все эти места, но они всегда казались знакомыми, ведь именно там, скорее всего, находился ее муж, живой или мертвый.
Она давно перестала о нем говорить. Знала, что никто не поймет ее тоску. Канти часто представляла, как изменилась бы жизнь, останься он дома. В мире, где насилие и убийства, болезни и смерть встречались на каждом шагу, ценность человеческой жизни была невелика. Но для нее всем миром был Манедо. И ей казалось, что такая сильная любовь, как у нее, должна была его спасти.
Немногие из оставшихся в живых после войны ушли на север, в Канаду, где, по слухам, французы заключили с их народом союз.
Нуна с мужем и детьми хотели уйти, но не могли оставить Канти. Она умоляла их ее покинуть. Канти слышала, что французы намного добрее англичан. Англичане хотели забрать у них землю, а французам нужно было другое – их души для Христа. Католические миссионеры с севера помогали индейцам, давали им еду и кров.
В день своей смерти Канти заставила дочь пообещать, что та уйдет. Канти верила, что в Канаде, которую сама она никогда не видела и не увидит, ее семья будет в безопасности.
Она была рада умереть. И так прожила слишком долго, дольше остальных.
В последние мгновения перед смертью Канти закрыла глаза и мысленно перенеслась на утес, в то время, когда Нуна была еще у нее в животе, а Манедо спускался на берег на встречу с друзьями. Она еще раз увидела его на берегу. Он обнял друзей, и они уже собирались сесть в каноэ, когда Манедо вдруг решил не плыть. Он пошел обратно и скрылся в лесу. Поднялся на утес, признался, что испугался и вернулся сказать ей об этом. Они потрясенно смотрели, как чужой корабль увозит их друзей. Но они были вместе.
Дочь похоронила Канти на том утесе, укрыв березовой корой. На Канти было свадебное платье и ожерелье из раковин. Ее милая дочь проявила к ней доброту, хотя сама при жизни видела от Канти мало ласки. Нуна без слов поняла, что мать вернулась туда, где больше всего хотела быть. Где жили все ее воспоминания, навек отпечатавшиеся в земле, как прожилки кварца в скальной породе.
Манедо просил дождаться его на утесе. И Канти сдержала обещание.
К последней странице был приклеен еще один розовый листочек, на котором Барбара написала заглавными буквами:
ДУМАЕШЬ, ЭТО ПРАВДА? ЕСЛИ ДА, РЕЧЬ О БОЛЬШОМ ОТКРЫТИИ.
Наоми коснулась кончиком пальца раковин, лежавших на столе.
Взглянула на карту. Снова уставилась на знакомое слово. Савадапскви.
Было ли все описанное правдой? Жестокие кровопролитные войны между индейцами и англичанами имели место, это исторический факт. Похищение четырех коренных жителей? Возможно. В те страшные годы такое случалось сплошь и рядом.
Что до истории женщины, Канти… Что ж. Женские истории никто никогда не записывал; никого не интересовали их чувства. Наоми не знала, существовала ли Канти на самом деле, и никогда не слышала о существовании свадебного утеса. Она не знала о таком обычае. Возможно, знали старейшины; она могла спросить.
Но история показалась Наоми странно знакомой: она испытала дежавю, будто уже видела это во сне.
Она собиралась позвонить Барбаре и все обсудить. У нее было много вопросов. Откуда взялся этот документ? Где Барбара нашла эту семью?
Но Наоми решила, что это может подождать. Внизу Джерри поставил ее любимый альбом Люсинды Уильямс и позвал ее к ужину.
Через несколько часов, уже под утро, Наоми проснулась в тишине спальни и поняла, что знает ответ. Как будто кто-то нашептал ей его на ухо. Савадапскви. Она узнала это слово, потому что подчеркнула его для Джейн Флэнаган. Она тогда предположила, что так назывался город, где жила Джейн, – город, который сейчас назывался Авадапквит. И кажется, именно Джейн упоминала, что один из первооткрывателей похитил местных жителей.
Джейн открыла в Авадапквите маленький музей. Среди экспонатов были истории народа вабанаки. Иногда Джейн советовалась с Наоми и несколько раз нанимала ее как консультанта по разным проектам.
Жаль, нельзя позвонить Джейн прямо сейчас. Наоми почему-то казалось, что эта история приведет Джейн в восторг. Но было пять утра, и она попыталась уснуть.
Поняв, что это бесполезно, Наоми повернулась к мужу. Представила, что женщина, а потом и ее дух простояли на утесе четыреста лет, дожидаясь возвращения возлюбленного. Наоми не была романтиком. Но в тот миг и в тот час, перед рассветом, почему-то в это поверила.