Через несколько дней рано утром Уолтер затявкал так, будто в дом вломился убийца с топором. Джейн догадалась, что пришел курьер срочной почты. Только он удостаивался такого громкого приветствия.

Джейн рано выгуляла Уолтера, снова легла спать и вставать совсем не планировала.

Со дня разговора с Дэвидом ее мучила бессонница. Мысли крутились в голове всю ночь. Джейн будто надеялась придумать новый выход, отыскать тайную лазейку, которая поможет вернуть прежнюю жизнь.

Все было очень плохо. Ее не привлекал ни один из вариантов развития событий. Более того, они казались невозможными. Все хотели, чтобы Джейн бросила пить, но, допустим, она это сделает, и что? Дэвид уже не примет ее назад. С работы уволили. Коллеги отвернулись. Остался лишь один друг – белое вино.

Она не отваживалась рассказать обо всем Эллисон, зная, что подруга неизбежно ответит «я же говорила», пусть не прямым текстом, но намекнет.

Джейн хотелось пообщаться с матерью. Когда та была жива, у Джейн никогда не возникало такого желания. Она подумала, откуда оно взялось, и вспомнила, что мать поддержала ее после первого серьезного расставания с парнем – с Андре.

Она примчалась из Мэна. Привезла мороженого, текилы и месячный запас журналов «Пипл» и «Ю-эс уикли». Набила холодильник продуктами и сводила Джейн в ресторан, сделав послабление в диете. Они обе наелись чесночного хлеба и цыпленка с пармезаном и напились красного вина. Мать прищурилась и низким голосом произнесла: «Запомни, Джейн. Мужчины – обезьяны». Потом обе расхохотались и не могли успокоиться; Джейн боялась, что ее стошнит.

Такое поведение было совсем не свойственно матери, которая обычно никак не участвовала в ее жизни. Но Джейн была рада, что она приехала. После это забылось. И вот теперь ей снова хотелось материнской поддержки.

Прежде чем Уолтер прервал ее мысли отчаянным лаем, Джейн думала о Клементине и пришла к выводу, который ее очень огорчил. Она рассудила, что Клементина по природе человек, склонный к анализу, как и она сама. Медиум наверняка покопалась в общественных архивах и сложила кусочки головоломки: догадалась, что бабушка Джейн хорошо знала Мартинсонов, раз те помогли ей купить дом; что Лейк-Гроув в то время принадлежал Мартинсонам и у них была дочь, которая там умерла. Тогда Клементина придумала историю про призрак дочери Мэрилин и Герберта, притулившийся на коленях у бабушки Джейн. Наживаться на чужом горе таким образом было отвратительно, но все сходилось. Джейн представила, как Клементина с товарками сидят в Лагере Мира, считают наличку и смеются над доверчивыми идиотками вроде нее.

Единственное, что не складывалось, – призрак, являвшийся к Бенджамину, девочка, которая хотела найти маму, как Д. На момент их встречи Клементина не могла об этом знать, как не могла знать, что Джейн тянуло к дому на утесах с юности. А ведь она даже не знала, что ее бабушка как-то с ним связана.

Около полудня Джейн наконец встала и пошла на кухню заваривать кофе. На подъездной дорожке лежала картонная коробка. Она прошла босиком по лужайке и взяла ее. На коробке значился филадельфийский обратный адрес.

Она занесла ее в дом и открыла.

Коробка оказалась набита белой папиросной бумагой. Сверху лежала записка, подписанная именем Кейтлин Роджерс.

Джейн,

Вот вещи из старого дома Мэрилин в Авадапквите. Она планировала отправить их вам. Они очень старинные и хрупкие. Я старалась бережно их упаковать. Фотография Литтлтонов, шляпка, которая, по словам Мэрилин, принадлежала миссис Литтлтон, и письма от ее брата времен Гражданской войны. Мэрилин всегда хотела передать их местному историческому обществу и, полагаю, надеялась, что вы это сделаете. Думаю, вы в курсе, что в этом доме в Мэне погибла ее дочь Дэйзи. Она похоронена там. Поэтому Мэрилин не хотела туда возвращаться. Ей было слишком больно.

Похоронена? Джейн похолодела. В Лейк-Гроув ее больше нет. Неужели могилу Дэйзи разорили вместе с могилами Литтлтонов? Она об этом хотела сказать матери?

Джейн не успела развить эту мысль, как заметила постскриптум:

P. S. Мэрилин в критическом состоянии. Вы сказали, что не догадывались о связи вашей семьи и Мартинсонов. Прилагаю письмо вашей бабушки, которое та прислала Мэрилин после смерти Дэйзи. Вы так любите чужие истории; возможно, вам будет интересно узнать собственную.

Сердце Джейн заколотилось. В груди поселилась тревога. Она отложила в сторону шляпку, письма времен Гражданской войны и амбротип в коричневом бумажном конверте. При иных обстоятельствах все это пробудило бы в ней восторженное любопытство, но сейчас ее интересовал лишь маленький белый конверт, адресованный в адвокатскую контору в Олбани, Нью-Йорк, на имя Мэрилин Мартинсон. Обратный адрес был тот же, что у дома, где она жила сейчас.

Джейн аккуратно достала пожелтевшие листы. Увидела знакомый бабушкин почерк. Провела пальцем по строчкам.

Сделала глубокий вдох и начала читать.

Дорогая Мэрилин,

Словами не передать, как мне жаль, что вы потеряли вашу прекрасную Дэйзи. Она была таким ярким огонечком. За недолгое время нашего знакомства я ее очень полюбила. Прошло три года, а я все еще думаю о ней каждый день. И буду думать всегда.

Я сожалею обо всем, что случилось накануне ее смерти. Поверьте, я не из тех женщин, кто позволил бы себе быть замешанной в адюльтере. Мне нет оправдания, но незадолго до знакомства с Гербертом, как вам известно, мой горячо любимый муж внезапно умер. Я топила горе на дне бутылки. Весь этот период я помню плохо. Я жила будто в тумане.

Но я помню, как вы приехали домой на день рождения Дэйзи, решив сделать ей сюрприз. Она была так рада. В тот день я поняла, что вы очень хорошая мама, намного лучше меня самой. Моя бедная дочь меня боялась. Ширли стала свидетельницей самых неприглядных проявлений моего пьянства. Семья покойного мужа разорвала со мной все связи, потому что я совсем опустилась. Им было невыносимо видеть, как я обращалась с ребенком. Тогда я этого не понимала.

Утром, когда вы приехали и привезли торт, я поняла, что должна порвать с Гербертом. Это было несправедливо по отношению к вам с Дэйзи. Я пыталась с ним расстаться. Жаль, что не сделала этого сразу.

После смерти мужа я думала, что хуже уже не будет. Но я ошиблась. После гибели Дэйзи стало еще хуже. Я хотела покончить с собой, но не могла оставить дочь. Я превратила ее жизнь в ад. Когда я пила, то становилась другим человеком. Забывала ее кормить. Кричала. Глядя на собственную дочь, я вспоминала, что сделала с вашей дочерью, и чувствовала, что недостойна быть матерью. Думаю, поэтому я так с ней обращалась. Верила, что для нее будет лучше, если ее у меня заберут.

В конце концов это случилось. Ширли рассказала сестре своего отца о том, как мы живем. Моя бывшая золовка не стала читать мне нотации. Она сразу пошла в полицию. Ширли забрали у меня на год. Когда я снова ее увидела, это был уже другой ребенок. Точнее, ребенком она быть перестала.

Пока мы были в разлуке, я снова начала ходить в церковь, которую посещала в юности. Это меня спасло.

Несколько месяцев назад я призналась во всем исповеднику. Тот посоветовал начать ходить на собрания анонимных алкоголиков. Теперь я хожу туда три раза в неделю. Кроме меня, в группе всего одна женщина, и от этого мне еще более стыдно. Ни одна из моих знакомых женщин не пыталась топить свои беды на дне стакана; обычно это делают глупые мужчины. В рамках нашей программы мы должны попросить прощения у тех, кому навредили. Больше всего в своей жизни я навредила вам. Я не представляю, как вам до сих пор тяжело. Надеюсь, время хоть немного залечило раны. Наверно, глупо так говорить, но, если хоть как-то могу помочь, прошу, скажите.

Пожалуйста, простите, если это письмо причинит вам боль. Никакими словами я не смогу выразить, как мне жаль. Отныне я клянусь жить достойно. Я поступила в колледж и надеюсь стать учителем. Хочу нести добро в этот мир. Во имя Дэйзи и ради вас. Я никогда не забуду вас обеих.

Искренне ваша,

Джейн дрожала, дочитывая письмо. В ее глазах стояли слезы.

Так вот почему мать велела ей не приближаться к Лейк-Гроув, когда она училась в школе. Вот почему сказала Холли, что бабушка, должно быть, обо всем ей рассказала. Иначе с какой стати Джейн бы заинтересовалась этим домом?

Она позвонила сестре.

– Ты была права, – сказала Джейн.

– Насчет чего? – спросила Холли.

– Можно заехать? Хочу тебе кое-что показать.

Джейн взяла письмо и поехала к Холли.

Та ждала ее на крыльце. Джейн сунула ей в руки письмо, даже не поздоровавшись.

– Вот блин, – сказала сестра, дочитав.

Кажется, прочитанное не так уж сильно ее потрясло.

– Почему ты не удивлена? Я была в шоке.

Холли пожала плечами:

– Мама всегда говорила, что бабушка с тем женатым мужиком сделали что-то ужасное. Может, сбили кого-то на машине. Она была уверена, что в ту ночь произошло убийство.

– Серьезно? Господи, Холли.

– Я же тебе рассказывала.

– А ты знала, что бабушка тоже была алкоголичкой?

– Ага.

– А почему мама мне никогда ничего не говорила?

– Не хотела тебя грузить, – ответила Холли. – Ты же была нашей золотой девочкой. Собиралась покорить этот мир, сломать все семейные стереотипы. Мама знала, что ты добьешься успеха, если будешь считать себя единственным благоразумным и стабильным человеком в семье.

– Но все, что я знала о маме и бабушке, оказалось ложью, – пробормотала Джейн.

– Нет, – ответила Холли. – Бабушка тоже была благоразумной и стабильной. Только уже при нас.

– Мамино детство было гораздо хуже нашего, – заметила Джейн.

Холли кивнула:

– С этим не поспоришь.

– А сколько раз я ей говорила, что бабушка была гораздо лучшей матерью, чем она! И она ни слова мне в ответ не сказала.

– Она тебя жалела, Джейн.

– Почему я только сейчас об этом узнала? Когда уже ничего поделать нельзя? Когда слишком поздно?

Холли подошла и неуклюже ее обняла. В их семье не любили обниматься.

И все же Джейн не отстранилась.

На следующий день Джейн проехала через весь Авадапквит и оказалась за городом. Месяц назад этот путь занял бы двадцать минут, но сейчас на улицах совсем не было машин. Она за пять минут пронеслась по городу, остановилась у фермерского прилавка и купила букет подсолнухов в стеклянной банке. Стебли были коротко подрезаны и перевязаны фиолетовой ленточкой.

Через несколько километров уютные мотели и серферские бары у дороги сменились безликими приметами повседневной жизни: стоматологическими кабинетами, химчистками, бензоколонками.

Клиника памяти «Солнечные дни» находилась сбоку от дороги, но ее было видно с Тихоокеанского шоссе. На парковке почти не оказалось машин. Джейн остановилась у входа, будто заранее готовилась к побегу.

Клиника памяти. Какое странное название для места, где памяти ни у кого не осталось, подумала Джейн, заходя внутрь.

За стойкой дежурила женщина в розовой медицинской форме. Она прищурившись смотрела на экран компьютера и подняла взгляд на Джейн, лишь когда та произнесла «извините». Но медсестра даже тогда ничего не сказала.

– Я пришла к Бетти Андерсон. Она не знает, что я должна зайти.

Глупо, наверно, было говорить такое о пациентке с деменцией, но лицо женщины не дрогнуло.

– Третий этаж. Там заперто. Позвоните, вас впустят.

Джейн поднялась на лифте одна. Она нервничала.

Через маленькое окошко в запертой двери она увидела медсестру, которая сидела за столом и говорила по телефону. На ней тоже была розовая форма, но выглядела женщина моложе своей товарки с первого этажа: ей, пожалуй, было около тридцати лет. Джейн позвонила в звонок. Медсестра открыла дверь, нажав на кнопку.

Когда Джейн приблизилась, женщина улыбнулась и подняла указательный палец. В ответ Джейн кивнула. Медсестра раздраженно объясняла, что кофемашина до сих пор сломана, а двое рабочих, которых присылали ее чинить, не знали, что с ней делать.

Сбоку Джейн увидела зону ожидания с большими старыми диванами оранжевого цвета и аквариумом с рыбками. Импозантный мужчина в костюме бродил взад-вперед по этажу.

– Я его даже не знаю! – воскликнул он, ни к кому конкретно не обращаясь.

В уголке одного из диванов сидела тщедушная старушка и тихо плакала. Джейн стало ее жалко. Почему к ней никто не подходил? Джейн самой захотелось это сделать, но она совсем не умела себя вести в подобных ситуациях. Она не знала, что говорить.

Из-за угла вышла другая женщина. В руках у нее был голубой шарик.

– Шарик, – сказала она Джейн, будто это слово было самой смешной в мире шуткой.

Джейн улыбнулась.

– Вам помочь? – наконец спросила медсестра за столом. Она закончила говорить по телефону.

– Здравствуйте, – сказала Джейн. – Меня зовут Джейн. Я пришла к Бетти. Я подруга ее дочери Эллисон. Надеюсь, это не запрещено… Я знаю, что надо было позвонить заранее. Могу прийти в другое время.

Ей очень хотелось, чтобы медсестра велела ей уйти.

Но та пощелкала курсором по экрану и ответила:

– Джейн Флэнаган?

– Да.

– Вы в списке одобренных посетителей.

– О. – Джейн опешила. – Здорово.

Женщина широко улыбнулась.

– Вы же присылаете Бетти цветы каждую неделю. Я всегда говорю, как ей завидую.

– Это малость по сравнению с тем, что сделала для меня Бетти, – ответила Джейн.

– Проходите. У нее сегодня хороший день.

Джейн проследовала за ней по коридору.

– Эллисон тут всем нравится, – заметила медсестра.

– Мне тоже она нравится.

– Она так хорошо относится к маме. Вы не представляете, сколько у нас пациентов, к которым никогда никто не приходит. А Эллисон еще и к нам добра. Приносит сладости, радует нас.

– Очень на нее похоже, – кивнула Джейн.

– Она сегодня утром приходила. И Ричард. Такие хорошие люди.

Они прошли мимо комнаты с маленьким деревянным алтарем и двумя рядами скамей. На окне на присоске висел пластиковый витраж. Сначала Джейн решила, что это настоящая церковь, вроде больничной часовни. Но потом они прошли мимо комнаты, похожей на школьный класс: там стояли три ряда парт, на стене висела грифельная доска и карта мира, а на полках лежали книжки с картинками.

На следующей двери висел лист бумаги в линейку, на котором было написано: «детская». Джейн похолодела. Ей не хотелось туда заглядывать, но она все же заглянула. Пожилая женщина ласково укачивала куклу-младенца. Куклы валялись по всей комнате. Они лежали в манежах восьмидесятых и на пеленальном столике с настоящими подгузниками. Сидели в кукольном высоком стульчике.

Джейн стало не по себе, и на миг она даже забыла о своих проблемах.

Медсестра остановилась у комнаты, похожей на обычную больничную палату: линолеум, яркие потолочные светильники, две регулируемые койки с перилами. Одна была пуста и аккуратно заправлена. На другой, той, что у окна, приподнявшись на подушках, сидела Бетти и смотрела «Судью Джуди» по телевизору, подвешенному под потолком на противоположной стене.

– Бетти, дорогая, – сказала медсестра. – К тебе пришла подруга.

Бетти повернулась к ним, вежливо улыбнулась и снова уставилась в телевизор.

– Заходите, – сказала медсестра. – Я скоро приду.

Джейн подошла к кровати. У Бетти был испуганный вид. Джейн захотелось сбежать.

– Привет, Бетти, – произнесла она. – Это я, Джейн.

Бетти как будто ее не слышала.

– Я подруга вашей дочери Эллисон. Ничего, если вы меня не помните. Я принесла подсолнухи. Знаю, что вы их любите.

Бетти с подозрением взглянула на нее, будто Джейн была одной из тех, кто подрезает автомобилистов на светофоре и потом требует денег на ремонт. Потом снова повернулась к телевизору.

Медсестра сказала, что у Бетти сегодня хороший день. Джейн стало любопытно, как она это поняла. А потом она вспомнила, как Эллисон рассказывала, что у Бетти бывали истерики: она кричала, швырялась вещами. Она ведь совсем не старая, у нее почти не было седины. Бетти не слишком изменилась с тех пор, когда Джейн ее в последний раз видела, но искра в глазах потухла. Лицо казалось странным. Как будто кто-то другой надел маску Бетти. Джейн хотела взять ее за руку, но боялась напугать Бетти или спровоцировать истерику. Она подвинула стул к ее кровати и притворилась, что с интересом смотрит передачу. Так они сидели около часа.

Тогда Джейн подумала, что смерть возможна и при жизни. Ее алкогольная амнезия – пропавшие без вести часы и минуты – тоже была сродни смерти. Состояние, в котором пребывала Бетти и другие пациенты, как призрак, только наоборот, физическое тело есть, а сознание и память отсутствуют. Тени прошлого жили на кладбищах, в старых домах, в архивах, где работала Джейн. В историях.

Однажды Эллисон сказала, что человек в последнюю очередь забывает свои самые первые воспоминания. Иногда ее мать вспоминала, как играла в тетербол[46] или ходила на школьный бал. Но она не знала, кто сейчас президент, и не узнавала собственного мужа.

На столике у кровати Бетти стояли фотографии ее детей и внуков и свадебный портрет Бетти и Ричарда. Помогают ли эти снимки вспомнить? Приносят ли успокоение или, наоборот, выбивают из колеи? А может, Бетти ничего не чувствует, на них глядя? Может, они даже предназначаются не ей, а врачам и медсестрам: напоминают, что когда-то и у этой пациентки была полноценная жизнь, такая же, как у них.

Джейн вспомнила день, который не вспоминала много лет. Их тогда фотографировали в школе. Это мучительное мероприятие проходило раз в год. Даже в начальной школе Джейн прекрасно понимала, что фотограф снимает всех, даже тех, чьи родители не могут позволить себе заплатить за фотографию. Мать Джейн никогда не покупала эти фото. А Джейн притворялась, что у нее будет фотография, и всякий раз наряжалась, как ее одноклассники. Все старшие классы она фотографировалась и не забирала фото. А в выпускном классе получила по почте конверт с обратным адресом местной фотостудии. Как она тогда обрадовалась! Фотография с выпускного класса! Наконец мать поняла, как много это для нее значит.

Джейн не помнила, как выяснила, что именно Бетти оплатила портреты, на которых Джейн натянуто улыбалась: глянцевые фотографии двадцать на двадцать пять, десять на пятнадцать и три на четыре, для бумажника.

За всю жизнь Бетти ни разу плохо не отозвалась о матери Джейн. Сейчас Джейн пристально смотрела на нее и думала, так как спрашивать вслух смысла не было: «Вы знали? Неужели все знали?»

Как вышло, что в награду за свою доброту Бетти получила это? Почему она вынуждена смотреть «Судью Джуди» в одиночестве, вместо того чтобы путешествовать по миру с мужем и пожинать плоды своих трудов?

Страдания относительны. Джейн понимала, что может начать сначала, хоть пока и не догадывалась, как это сделать. Неизвестность пугала, но она не сомневалась: любой из здешних пациентов будет счастлив поменяться с ней местами.

Она достала телефон и написала Эллисон:

Джейн

Прости. Ты была права, как всегда. Люблю тебя.

Джейн оставалась с Бетти весь день.

Они почти не разговаривали. Бывало, Бетти реагировала на телевизор – например, повторяла слова из рекламы зубной пасты: «Мятная свежесть». Или бормотала ничего не значащие вежливые фразы, будто пыталась вспомнить, как вести разговор ни о чем: «Какая сегодня хорошая погода».

Джейн кивала, улыбалась и отвечала «да».

В половине шестого медсестра принесла ужин на подносе. Джейн спросила, стоит ли ей уйти, а медсестра ответила:

– Нет, кажется, ей нравится, когда вы здесь. Правда, Бетти?

И Джейн осталась еще на час. А потом встала и сообщила Бетти:

– Мне пора. У меня дела. В следующий раз все расскажу.

Она поцеловала Бетти в щеку.

Та никак не отреагировала и продолжила смотреть телевизор.

Медсестра, которая принесла поднос, ждала ее в коридоре.

– Хорошо, что вы пришли, – похвалила она. – Вы не представляете, как важно пациентам общаться с посетителями. Даже если кажется, что они не реагируют. На днях я читала в газете про женщину, та четыре года пролежала в коме. А когда наконец очнулась, сказала, что слышала все, что говорили в палате. Представляете?

Джейн все еще думала об этом, когда села в машину и поехала. Эта мысль крутилась у нее в голове на светофоре при въезде в город, когда она свернула на Шор-роуд и проехала мимо длинной лесной тропы, ведущей к Лейк-Гроув.

Джейн притормозила на обочине и, не выключая двигатель, набрала номер Мэрилин.

Она знала, что Кейтлин, скорее всего, из злости прислала ей письмо бабушки, но для Джейн оно стало величайшим даром. Это было послание от самого любимого человека на земле, от той, с кем она уже не надеялась поговорить. Признание. Возможно, Кейтлин, сама того не зная, спасла ей жизнь.

Телефон Мэрилин переключился на голосовую почту. Джейн это предвидела. Она оставила сбивчивое сообщение. Рассказала про Клементину и про то, как Дэйзи – или Д – просила передать матери, что обрела покой.

– Думайте что хотите, – добавила Джейн. – Я знаю, как это звучит. Сама сначала решила, что это чушь. Но я все же решила вам об этом сказать. Вдруг это вас утешит. Или позволит перевернуть эту страницу.

Джейн подумала о чудовищном поступке Женевьевы. Вряд ли они продолжат общение. Вспомнила корзину, которую та купила у Томаса Кросби, и задумалась, откуда та взялась и чьи руки ее сплели. Страдал ли человек, изготовивший эту корзину? Выжил ли? А может, страдал, но все преодолел?

Одним лишь фактом своего существования люди причиняли друг другу столько боли. Вредили самым близким и тем, о ком знали так мало, что даже не считали их людьми.

Джейн поехала дальше. Миновала дом матери и направилась к пресвитерианской церкви на углу Шор-роуд и Мэйн-стрит. Нашла у входа свободное место. Собрание начиналось в семь. Дверь была открыта.

Два года спустя