Глава 9. Семейная идиллия

— Маша?

— Папа?

— Маша?

— Папа?

— Маша, ты куришь?

(окончание одного пошлого анекдота)

Когда пришёл в себя и оклемался, выяснилось, что снова сижу в том же самом кресле. Кресло стоит не за столом, а прислонённое к боковой стене кабинета, за сейфом. Шум в голове и боль исчезли — ментального давления нет. Царица сидела вдалеке напротив, вид приличный, подолы расправлены, ничего эдакого. Только диадемы на голове нет.

— Очнулся?

Кивнул.

— Продолжим?

— Зачем? Для чего? Скажи сразу, чего ты хочешь, я это сделаю, и ты перестанешь меня мучить.

— Говорю же, это не так работает, — покачала она головой. — Я не могу заставить что-то сделать, например, взяв под контроль мышцы твоего тела. Ты должен обнять меня сам. А значит только через боль.

— Но эмоции ты внушить можешь. Вожделение же внушила! Сына! К матери! — вскричал я, и только спустя миг осознал, что сказал это на полном серьёзе, я действительно считаю её матерью. Плохой, просто ужасной… Но матерью. Оттого и брыкаюсь руками, ногами и другими предметами.

— Ты мне не сын! — рявкнула она. — И скажи спасибо, что до сих пор не убила. Говоришь, он ушёл сам, ты лишь занял его место? Я не могу это проверить, но ПОВЕРЮ в это. И жив ты только благодаря моей вере. Ничем, никакими фактами и уликам не подкреплённой. Свечку богу за это поставишь.

— Обязательно. — Фыркнул. Что ж, ничего не кончено, но мне дали глотнуть воздуха перед новой волной ада. — Только, МАМА, ты забыла спросить меня, какой была ВТОРАЯ мысль, после той, первой, когда увидел в тебе красивую женщину? А мысль эта была: «Боже, я её не потяну. Не справлюсь. Слишком крутая, слишком сильная для меня. От таких надо держаться подальше». И даже не представляешь, какое облегчение почувствовал, поняв, что это и не нужно, ты моя ближайшая родственница. Это очень приятно, иметь мать с такими стервозными техническими характеристиками, которая в бараний рог полпланеты скрутит! Я был на седьмом небе от счастья! А ты «вожделение»… И ещё, я сливаюсь с этим телом. С каждым днём всё больше и больше Саша. Так что ты полностью не права, у меня и мыслей нет «разложить» тебя. Нечему под действием боли проявляться. И если, говоришь, ты можешь только собственные мысли внушить, то я железно не стану тебя обнимать, не говоря о большем. А раз так, хрена ли тогда меня мучить? Чтобы убедиться, что я был прав и прикопать мою тушку с мозгами, как у овоща, в лесочке?

— Это его память. Но ты НЕ САША! — снова сверкнули её глаза. — И да, если даже это и так, как говоришь, то критерий истины только один — практика. Лучше я причиню тебе боль, но буду знать, что ты прав, чем пожалею, и всю оставшуюся жизнь буду оглядываться. И за себя, и за девочек, которых ты уж слишком лихо приструнил и покорил. Отдохнул? Продолжим!

И вот опять! Темечко будто прошивает стальной кол. Шершавый, толстый, начинающий медленно вращаться. Я снова взвыл… Но теперь мои движения не были скованы. Конечно, она отсела далеко, и это наверняка провокация, но не попробовать не могу. Подался вперёд, прыгнул…

Нет, всё проще. Она хоть и менталист, но одарённость такая штука, что у тебя проявляются все грани дара. Просто какие-то даются легче, а какие-то значительно сложнее. Маша огневик, но это не значит, что не может и остальные фигуры; так и царица, хоть и мозголом, но и простыми базовыми фигурами прекрасно владеет. Воздушный толчок, и я отлетаю в сторону. Давление на мозги не исчезло, но то ли я стал злее, а злость придаёт сил, то ли она чуток потеряла концентрацию, но так или иначе, я смог на мгновение включить голову и трезво подумать. Всего одну мысль, много в таких условиях не подумается, но в данный момент её хватило.

— Не смей! Выйди из моей головы! А то я убью его! — зарычал я, ныряя рукой в карман. Вилка. Одна из двух оставшихся после боя с бандой Морозовой. Поскольку лежали в разных карманах камзола, звенеть не могли, потому и протащил их аж до царского кабинета (меня как сына на входе не шмонали). Вот эту вилку я успел вытащить и приставить к своей шее до того, как она среагировала. Это не сталь, алюминий, он не столько разрезает/протыкает, сколько продавливает отверстие, но я сейчас в состоянии аффекта и способен на любую дурь.

— Дочери проклянут тебя! А мне всё равно, я там уже был. Рискнёшь, сыграешь с такими ставками?

Скептический взгляд в ответ. «Ну-ну, а ещё какую ерунду придумаешь?» Не верит. Жаль.

— Зря! — усмехнулся я. — Ты забыла, МАМОЧКА, я ведь не Саша!

А я, действительно, в состоянии аффекта. Паника, страх, ужас, ощущение надвигающейся всепоглощающей БОЛИ, которая вернётся, и я пройду по-новому все круги Ада. А потому базовый инстинкт, самосохранение, первым прошитый в нашем человеческом ПО, сейчас, когда я дёрнулся и надавил (вливая в руку немного магии, но это тс-с, между нами, дьяволица не заметила, и слава богу) дал сбой, и зубья вилки под моим тычком вспороли кожу под щекой, куда я оную вилку и прижимал, угрожая. И не шея и не щека, между ними, под челюстью. Насколько знаю, ключевых артерий там нет, старался именно кожу проткнуть, а на остальное наплевать. Не рассчитал, плохо анатомию знаю — кровь потекла довольно бодро, но даже если сейчас сдохну — лучше так.

— Сто-ой! Не смей! — Наконец, её всемогущество пробрало! Вечер стоил потраченных на это усилий! В глазах мучительницы появилась паника и… Запоздалое раскаяние. Осознала-таки, что натворила, гадина царственная. Вскинутые в мою сторону руки… Но царица вняла рассудку и не стала использовать уже готовые сорваться фигуры.

— Хорошо! Подожди! Я перегнула палку, не делай этого! — примирительно подняла руки вверх.

— Что, сучка, страшно, когда прижмёт? — рассмеялся я. Смех нервный, меня просто вело от адреналина, но для стороннего зрителя он звучал зловеще. — Они возненавидят тебя, и будут проклинать до конца дней. Даже Оля тебе не забудет смерти брата, за Машу вообще молчу! А Ксюша… Простит, только когда подрастёт. Далеко не сразу вернёшь её, и только с Ксюшей у тебя есть шансы.

— Убери вилку! Саша, убери! Это же вилка, да?

Ага, уже и Саша! Ссышь ты, твоё величество, когда страшно?

— Господи, откуда ты их только берёшь! И почему именно вилки? Другого ничего что ли нет? Побезопаснее? — А это крик души. На который я, закономерно, лишь понимающе усмехнулся.

— Стой! Не приближайся! — рявкнул на неё, ибо царица сделала шаг вперёд, в мою сторону. Видимо, непроизвольно, но я был в слишком сильном шоке для её тесного общества.

— Саша! Сын! А ты в его теле, значит в каком-то роде ты всё-таки мой сын! — на всякий оговорилась она. — Я обещаю, больше не буду применять к тебе ментальное давление, если ты не станешь делать глупости! Ты сейчас отведёшь руку в сторону, а после мы…

БА-А-А-АХ!

Наконец-то! Явление второе, те же и та, кого жду, отчаявшись, все последние десять минут.

А спецэффект зачётный! Звук — будто удар грома, это так влетела в кабинет, снося всё на своём пути (хорошо, что там никого и ничего не было), массивная тяжёлая дверь из какого-то ценного дерева. Тут же, подтверждая мысль о невероятном по силе ударе, раскалываясь напополам — даже представить не могу, сколько тонн надо жахнуть в одну точку, чтобы проломить плиту такой толщины. В воздух поднялась взвесь — дверь вылетела не сама, а с мясом, в том числе частично выдрав из стены коробку, и белая строительная пыль тут же взвилась облаком.

— Не трогай его! Не смей!

Голос появился раньше, за мгновение до того, как его обладательница вбежала в кабинет. Одетая в пижаму покрытая пылью фигурка — смотрелось здоровски, и, учитывая горящие огнём глаза, зловеще.

— Маша? — А чего это демоница такая удивлённая? Мы ж не просто близнецы, а особенные, таких, как нас, одни на десять тысяч. Сестрёнка чувствует всё, что и я. Когда Маше плохо — плохо и мне. Когда она переживает, например, неудаче на полигоне, и я марширую из угла в угол, заламывая запястья, хотя мне-то уж чего! Но ведь переживаю. И в обратную сторону также, когда мне больно… Не в смысле порезал пальчик, а когда ВОТ ТАК, как сегодня… Её появление — вопрос времени, а не возможности.

— Маша, что ты тут делаешь?

«Маша, ты куришь?» — не к месту вдруг вспомнился пошлый анекдот (1). Ибо настроение резко вдруг переменилось на сто восемьдесят градусов, и теперь надо не слететь с катушек в обратную сторону, от эйфории.

— Ты!.. Ты!… — Сестрёнка тяжело дышала — запыхалась. МАША, одарённая её уровня ЗАПЫХАЛАСЬ?!! А сейчас зверела, глядя на меня, на текущую по шее и далее вниз кровь, берущую начало от проткнувшей кожу (там неглубоко, но она это не знает) воткнутой почти в шею вилки. — Мама, ТЫ ПЕРЕШЛА ВСЕ ГРАНИЦЫ! НЕ СМЕЙ ЕГО ТРОГАТЬ!

Рявкнула — так рявкнула, я непроизвольно вжал голову в плечи. Рывок ко мне, перемахнула через стол, аки горная козочка, и вот я в её заботливых объятиях.

— Не вытаскивай! Пока врачи не посмотрят, не трогай! Эвон, как она тебя! Мам, но вилкой-то зачем! Что, одного взлома мозга мало, решила армейскую юность вспомнить? Комплексный допрос, как китаянок пытали? — Это обернулась к родственнице, впрочем, тут же вернувшись ко мне. — Сядь, Саш. Всё хорошо, родной. Всё замечательно. Теперь — всё будет хорошо. Я не дам тебя в обиду, или, нахрен, сама с тобой полягу. — Снова зырк за спину. — Пошли, сядешь на стул. Если она хоть пальцем тебя тронет, я тут всё разнесу, расхреначу! Весь Кремль спалю! Будет знать, как убивать моих братьев! — усадив меня, Маша обернулась к матери и уткнула руки в бока. — Понравилось их убивать? Да, мам?

— Марья, всё не так, как ты думаешь! Я тебе всё объясню! Всё-всё расскажу, как на самом деле! И я обещаю, что не сделаю этому существу ничего плохого, нам надо поговорить!

— Существу! — по лицу сестрёнки потекли слёзы. — Как ты могла, мам!

Но слёзы не помешали её решимости. Ибо сестрёнка встала передо мной, заслонив телом, вытянула руки в стороны и подожгла рядом с каждой ладонью по огненному шару размером с баскетбольный мяч.

— Я больше не дам тебе убивать моих братьев! Одного ты убила, теперь за второго взялась? Доделываешь начатое? Только активируй тут что-то, только надави на мозги, и тебе конец!

— На мать руку поднимешь?

— Мать не поступает как ты! Конечно, ты ж царица — тебя не трону. Но взорву к чертям тут всё! Оставлю от крепости одни развалины! И это будет твоя вина!

— То есть, ты знаешь, что он — не Саша! — А вот теперь растерянность царицы сменилась пониманием. — Ты в курсе, что это ДРУГОЙ человек! Не наш брат и сын соответственно! Так?

— Он — Саша! Сверкала Маша глазами, аки маяки в ночи. Я не видел — спиной стояла, но чувствовал. — И да, это ДРУГОЙ Саша! Конечно, знаю. Я не дура, у нас связь, я всё-всё чувствую. Вместо плясок с Ромодановской могла бы у меня спросить. Просто спросить, я бы тебе всё объяснила. Это ДРУГОЙ Саша, но САША, он ТОЖЕ мой брат!

Пауза, сестрёнка начала успокаиваться и приходить в себя.

— И мы сейчас улетаем. Куда — не знаю, хоть в Гонолулу, хоть в Форт-Росс, хоть к чёрту на рога, но я не позволю тебе больше прикоснуться к нему. Вызови врачей, и дай команду поднять вертолёт! Прямо сейчас!

— Маша, ты всё не так понимаешь…

— Всё я так понимаю! — Шары в её руках полыхнули, сестрёнка залилась слезами. — Это ты убила его! Вы с Олей, но разрешение по операцию дала ты! И теперь взваливаешь свою вину на него, даже не удосужившись осознать, что он не при чём! Это не его вина, что вы с Олей ловили гадскую ведьму на живца на собственного сына и брата! Не он такое придумал! Не убивал он Сашу, а просто его заменил! По его же собственной просьбе! Этот Саша — подарок нам от него! От нашего! Подарок, понимаешь ты или нет? Чтобы мы жили и дальше и помнили его! Чтобы не страдали, убиваясь от горя, а смотрели на этого, гордились им и его успехами, и вспоминали того, нашего! Изначального! Но нет, ваше величество, у нас же комплекс вины! И раз мы царицы, а царицы никогда не виноватые, значит нам надо на кого-то непричастного перевалить ответственность и за это наказать! И этот паршивец — как раз лучший кандидат! Правда? Что я не так говорю, ваше величество? Давай, скажи: «Маша дура, ты не понимаешь, ты всё выдумала, это не правда!» Ну, ваше величество? Давай, ври!

В приёмной, дверь в которую ныне отсутствовала, послышались голоса, приближающиеся звуки, после чего внутрь влетело аж пятеро дружинниц.

— Ваше величество… В-ваше высочество… ВашИ высочествА…

Растерянность на лицах. Девочки переводили взгляд с нас на царицу и обратно, и мне было их даже немного жалко. Ибо я в крови, у Маши на ладонях сгустки плазмы — того и гляди дворец подожжёт. И мама… Явно не в форме.

— Ваше величество, царевна Марья, она… — попытались продолжить они. — И вы…

— Вон! Все — вон! — рявкнула мама, а я, несмотря ни на что, про себя её так и называл. — Прочь с этажа, как и было приказано! И врачей сюда вызовите. — А это уже тише.

Четверо ретировались, но пятая охранница обернулась в дверях:

— А царевна Марья…

— Разберусь! Вон! — не дала ей рта раскрыть царица.

Ушли. Но это не конец представления, ибо на их месте тут же оказались новые персонажи:

— Мама! Маша! Что происходит? — завопила Женя, как и Маша, ворвавшаяся сюда в одной полосатой пижаме. Выкатила в ужасе глаза, также ошарашено переводя взгляд с нас на царицу.

— Ма-ам?.. Что тут вообще?.. — Следом ворвалась и Оля, в непрозрачной ночной рубашке. Всегда собранная и деловитая, имеющая ментовской иммунитет к разным хренотеням, также растерялась, и не видела нужды это скрывать. — Маш, что происходит? Ты зачем выпрыгнула со второго этажа… Ну, зачем — как бы понимаю. — Картинно огляделась, всматриваясь в мою руку, придерживающую так и торчащую из шеи вилку. — Но мам, кто на вас напал? Если напали в твоём кабинете, где была охрана? Куда все делись? Почему ты дала им уйти?

— Это она всадила Саше вилку в шею! — рыкнула Марья, с нотками удовлетворения в голосе — против всех дочерей мама точно не попрёт. — А перед этим его пытала. Я чувствовала! Так чувствовала, что поняла, это трындец! Вот и побежала к вам. И если бы послушалась вас, клуш, она бы его убила. Да, мамочка? СНОВА убила бы моего братика? Так понравилось их убивать?

— Марья!

— Маша!

— Маш! — А это все представительницы семьи Годуновых в один голос.

— Маш, нельзя говорить такие вещи про маму. — Женя продолжила исполнять роль миротворца. — Уверена, ты что-то не так поняла, мама никогда бы не подняла на Сашу руку, не говоря о ментальном ударе, и тем более о пытках.

— Но она это сделала! И я не успокоюсь, пока между нами не будет хотя бы тысяча километров. Оля, пожалуйста, снаряди вертолёт! Я этой женщине больше не доверяю, — кивок на родительницу. — Пожалуйста, проконтролируй. И да, Мам, я буду рядом с Сашей, и если прикажешь вертолёт сбить — мы погибнем вместе. Если его жизнь стоит жизни твоей дочери — то так мне и надо. Лучше смерть, чем жить, зная, что у меня такая мать.

— Так, Маш, прекратила истерить! И погаси свои фонарики! — Неожиданно рявкнула Женя, беря власть в свои руки. Как бы самая слабая из семьи интеллектуально, да и по духу тоже, но в критической ситуации только она оказалась способна отдавать приказы и принимать решения. — Мелкая, я кому сказала погасить! — прикрикнула на сестрёнку, и… Маша стушевалась, файерболы погасли.

— Мама, теперь ты. Что тут, блин, нахрен происходит? — развела Женя руки в стороны и сделала оборот вокруг оси, демонстрируя, где именно происходит «это». — Почти одиннадцать ночи, Маша врывается, говорит, Сашу пытают, указывает на Теремной дворец, а после сигает вниз со второго этажа и в одной пижаме мчится туда прочь.

Я про себя усмехнулся: получается, к чести сестёр Годуновых, все они среагировали на сигнал тревоги быстро, никто не тянул кота за резину. И если Маша чувствовала, что ощущал я, там не до переодевашек, но ведь и Оля с Женей также моментально примчались сюда, бросив всё, невзирая на вид. У меня классные сёстры, повезло с ними.

— Почему Маша обвиняет тебя в несуразных грехах, и кто пытал Сашу? — продолжала наводить порядок Женя. — Мам, ну?

— Девочки, это не Саша, — тихо-тихо, почти неуверенно прошептала царица. — Это НЕ НАШ Саша, поправилась она, глядя на младшую из присутствующих дочь. — И да, я на него… Воздействовала. Но аккуратно, чтобы ни дай бог не навредить. И Маш, убивать это существо не собиралась и не собираюсь! — А теперь повернулась к старшим дочерям. — И вилку в него вогнала не я. Он сам. Испугавшись, что снова «проткну его мозг». Видимо, это очень больно, не рассчитала силы. Моя вина. Да и я понятия не имела, что у него такое простое, но смертоносное устройство в кармане! Таскать по городу вилки? Царевичу? — А тут собственное изумление, мысли вслух.

— Ну, мам!.. — выдохнула Женя, не найдя слов. — ЗАЧЕМ? Ради чего? Он же твой сын! Да, подрался с какими-то кралями, но ТА-АК?.. Мелкий, конечно, говнюк, но он всегда таким был. Борзый стал после травмы, не без этого. Но ПЫТАТЬ за это СЫНА…

— Жень, он мне не сын, а тебе не брат… — начала царица. Марья на это рыкнула:

— Неправда!

— Правда! И делала это я не из-за каких-то дурацких краль! А чтобы понять, убедиться, что он — чужак! Вывести его на чистую воду! Не место гадине, мимикрирующей под моего сына, среди царской семьи!

Сёстры хотели что-то возразить, вступить в дискуссию, так сказать, но не успели. Ибо раздался новый голос, тонкий и звонкий:

— Саша! Саша! Блатик!

Явление третье. Те же и маленькая царевна. Ну вот, вся семья и в сборе! Батю не считаю, его, похоже, в своё время оттёрли от воспитательного процесса, он и «забил» на нас болт. Кому спасибо за это скажем? Может, если бы хоть такой, но отец царевича воспитывал, он бы не сорвался и вернулся, и в целом был более приспособлен к жизни, чтобы бороться? Так что, мамочка, ты всё же убила своего сына, пусть и не совсем так, как считает Маша.

Ксюша влетела с задержкой от остальных, видимо, и бежала медленнее, и, как потом выяснил, чтобы сбежать, ей пришлось вести бой с воспитателями и охраной. Только усыпив прикосновениями пятерых за нею приглядывающих, смогла вырваться. Но теперь она здесь, и сразу бросилась к любимому «Сясе». По ходу движения по-молодецки перемахнула через стол, но не как Маша, а как сигают через спортивного коня, оперевшись на него ладошками. После чего внимательно ощупала меня, сканируя тёплыми руками, отдельно ощупала голову, осмотрела рану, выдернула вилку (там выдёргивать нечего… А-ай, блин, больно!) и прижала к месту травмы руку, тут же засиявшую в невидимом диапазоне.

— Саша, кто тебя обижает? Я их покусаю!

Верю! Искренне. Дети всегда искренни.

— Мама его обижает, — тут же сдала родительницу Маша.

— Мама, нельзя блатика обижать!!! — повернула Ксёныш к царице мордашку. Ого! Оля с Женей от её писка аж головы в плечи втянули. Да, она целитель, но как уже говорил, у одарённости нет чёткого стопроцентного деления. Ментальный удар от тоненького рыка Ксюши получился хоть и не сравнимым с маминым, или с давлением крёстной, но весомым. Блин, мам, ты даже самую младшую дочь довела до цугундера! Одно моё слово, одна моя жалоба — и тебе конец. Не как человеку, а как главе семьи. Не будет у тебя оной семьи больше! Хоть новых детей после такого рожай.

Эта мысль отрезвила. Да, есть грех, очень уж захотелось нажаловаться девчонкам, отомстить. Но не стоит. Она — их мать, они её любят, и сами любимы. И рушить семью из-за того, что она — сука, а точнее тупая овца, что не смогла просчитать дальше своего носа, теша древних как говно мамонта внутренних тараканов… Нет, не стоит так с девочками.

— Ксюш, а ты как тут оказалась? — первой пришла в себя Оля.

— Сбезала.

Снова шум в приёмной, и снова гости, целая толпа.

— Ваше величество… Царевна Ксения… Она…

Женя вновь показала себя во всей красе, в несколько цветастых оборотов, и даже без матов, выпроводив посторонних, подтвердив приказ:

— И на этаже чтобы никого не было! В темнице сгноим!

Наконец, наша семейка осталась одна. Я сижу на стуле, Ксёныш, держа ладошку у моей щеки, на моих коленях. Сбоку, положив руку на плечо, стоит и зыркает, чтоб никто не подходил, Маша. Оля присела прямо на столешницу. Выпроводившая гостей Женя расхаживает по кабинету, косясь на обломки массивной входной двери. Царица, поникшая и опустошённая, отставила от стола ближайший к себе стул и села в противоположном от нас конце кабинета, видно, чтобы не смущать.

— И что нам теперь делать? — начала заседание семейного совета Евгения Карловна. — Может для начала хотя бы введёте в курс дела? Что-то мне подсказывает, Оля знает, она всегда всё знает. Маша тоже — она слишком хорошо Сашу чувствует. И только мы с тобой, Ксюш, как две дурынды, ни в зуб ногой. Да, мелкая?

— Я Лублю блатика! — Ребёнок крепче вжался в меня. — Сашу нельзя обижать, он холоший!

— Вот, мам! Оценка ребёнка! Невинного всё чувствующего зрящего в корень целителя! — Это претензия Жени, разумеется, мамочке. — Поясни, что за дичь ты творишь? И да, я подтверждаю, сама мелкого хотела сто раз убить, тысячу раз поколотить, и однажды даже не сдержалась. За что раскаиваюсь и сожалею. То, что он — пакостная сволочь, совсем не значит, что надо брать его и лупить, даже если очень хочется!

— Жень, это НЕ САША, — стояла на своём царица, но уже без излишней эмоциональности.

— Ты уже это говорила. Бросая такие слова, их надо доказать.

— Пусть теперь об этом скажет Маша. Похоже, она знает больше меня.

— Маш, это правда? — обернулась Женя к нам.

— Нет. — Близняшка покачала головой. — Это не совсем правда. У него немного иная личность, я чувствую его не так, как раньше. Но я его чувствую, Жень! От него идёт не такая энергия, как раньше, но она идёт, и её как бы ни больше стало. Если бы это был другой человек, такого бы не было.

— А сам-то ты что скажешь, мелкий? — А это, наконец, слово дали мне.

— Скажу, Жень, что ваша мама — очень хорошая женщина. И делает всё правильно.

Ого, какие глазищи у царицы! Как вылупила! Нет, родная родительница, я не сделаю эту каку-бяку. Просто потому, что я — тоже Годунов, член этой семьи, и разрушив её, разрушу и свою семью тоже. Да и ты на злого гения не тянешь. Так, запутавшаяся в себе бабёнка. Управление страной — это колоссальная нагрузка, да без выходных и проходных, у меня б тоже крыша потекла от такой фигни «в тылу».

— Просто она… Заработалась, — мягко сформулировал я. — Привыкла поступать, как царица, а царицы должны поступать жёстко. Аксиома.

Все смотрели на меня, и Маша была удивлена больше всех.

— Я не знаю, что за хрень произошла, но вспомните, пожалуйста, разве я скрывал, что во мне другая личность? Которой не было до покушения?

Лица у всех опущенные в пол. По живому режу.

— Когда Саша был Там, он подцепил эту личность. И ушёл… Куда-то, не знаю, куда — там я точно не был, не успел. Я могу сказать, почему он так сделал, хотя слышал, как вы его зовёте и просите вернуться. Но, боюсь, не все из вас захотият слушать правду.

— А ты рубани с плеча! — неожиданно поддержала Евгения. — Раз уж у нас мать родного сына пытает, вилки в шею втыкает… Говори, а мы мослушаем и сами сделаем выводы.

— Я не трогала его вилкой! Я только ментально давила! — вспыхнула царица, и я про себя рассмеялся — благодаря вилке теперь не отвертится, не сможет отрицать, что жгла мен мозги. Волшебные какие-то столовые приборы, очень продуктивная у меня с ними дружба.

— Мам, ты его ПЫТАЛА, — констатировала средняя сестрёнка. — Так, что Маша залетела ко мне в спальню, глаза на лбу, саму трясёт и речь бессвязная. А потом и к Оле побежала. Этого мало?

Царица задышала тяжело, уткнулась в пол. Нечем парировать.

— Ваша мама оттёрла отца от воспитания детей, — начал я, раз просят. — И особенно — от воспитания сына. Да, я могу оказаться неправ, ибо не помню жизнь до травмы, но что-то подсказывает, всё было именно так. Он и без того относился к обязанностям воспитания потомства вольно, а тут, если тебя ещё и насильно от детей оттирают… Карл Ульрих просто не стал навязываться, уйдя в искусство. Девочки, поправьте меня, если ошибаюсь. Я буду рад ошибаться, поймите.

Но меня не поправляли.

— Только что в кадетском корпусе мы общались с одной боярышней с Сахалина. Она — младшая в семье. Но она — самая успешная, единственная из сестёр, и вообще за несколько поколений, кто смог поступить в корпус. И спасибо за это говорит отцу, который возился с нею, как с младшей, больше, чем с другими. Дети, воспитанные в полных семьях, успешнее тех, где одни дамочки, все эти бабушки, мама и тётушки. Мальчики, воспитываемые отцами, становятся адекватными мужественными мужчинами, в отличие от изнеженных эгоистов из безмужчинных семей. Ваша мама забыла это, и если с вами получилось более-менее, всё же и вы и она — девочки, то с Сашей произошёл трындец. Нервная истеричка с полком комплексов неполноценности, вот кого она вырастила! И всё из лучших побуждений. Ваше величество, напомнить, чем вымощена дорога в ад?

Тишина. Все слвшали внимательно, не перебивая, давая карт-бланш доверия. Я продолжил:

— Он — прирождённый лидер. Я точно знаю, ибо то, что я творю последние две недели — это не от личности Альтер-эго, а от него. Саша был мужественный в прежнем, докометном смысле слова, сильная личность, а его затюкали, как какую-то шелудивую собачку, которой то нельзя, и это не стоит делать. Оль, ты сама говоришь, что любила его и баловала, в «Детский мир» возила. А строгость где? А отцовский ремень? А не было их! Жень, ты классная, но по-хорошему, и тебя пороть надо было в своё время. Тем же ремнём. Ты б не выросла такой задирой безответственной. И к брату относилась бы чуть… Мягче. С большим уважением. Он не был пропащий, думаю, какое-то количество занятий с психологом, и всё было бы хорошо… Но вы не успели. Он ушёл. Причём сам. Оставив меня вместо себя.

— Так прям всё и было? — нахмурено спросила Женя. — Ты прям видел его?

— Скажем так, чувствовал. Там нет пространства, некуда смотреть. Нет глаз, нечем видеть. Он ушёл, а меня попросил побыть вместо. Ваша мама права, я — чужак. Вот только, девочки, она не права в том, что я — угроза! Во-первых, я не захватывал это тело, не вселялся, подобно демонам из пробасенок-страшилок с Запада. Мне дали добро на это, я с разрешения. А во-вторых, это его тело. Вашего Саши. Я многого не помню, но гипноз показал, это временно. Всё, что он знал, вот тут, в этой голове. — Постучал себя по лбу. — Я как новорожденный ребёнок, не помню предыдущую жизнь, и мою прежнюю жизнь постепенно заполняют воспоминания Саши, его чувства, его желания, его эмоции. Он был сильной личностью, и его память всё больше подчиняет меня, интегрирует в себя. Я становлюсь им, вашим Сашей, и с каждый днём всё больше и больше. Возможно, я никогда не стану его полноценной заменой, но и не хочу, чтобы вы таким меня считали. Хочу, чтобы всегда помнили, и относились ко мне, как ко мне. То есть так, как я заслужу это своими поступками. Ваша мать испугалась, что я как тот шпион, втёршийся в доверие, задача которого разрушение семьи изнутри. Она пыталась совратить меня, думая, что раз я чужак, то не воспринимаю её мамой. Эдакий индикатор «свой-чужой». Это бесполезно, потому, что Саша уже достаточно подчинил меня себе; Маша правильно говорит, я как бы и не он, но одновременно я — он, ваш брат, самый настоящий. Просто… Чуть-чуть другой ваш брат.

— Ты мой блатик! Я тебя не отпущу! — прижалась к груди Ксюша.

— Вы уже большенькие девочки, вам уже не так нужен братишка, как некоторым, — погладил мелкую по голове, — но, девочки, я готов стать им, быть им. И я обещаю, никогда не предам свою семью.

— Вот как! — потянула Оля. — Ма-ам, а что Саша там сказал насчёт совращения?

— Если бы он поддался… — Царица поднялась, расправила подол и зашагала по кабинету. — Если бы он поддался, я бы его изолировала. Изолировала бы, Маша, не убила! — А это младшей дочке, было скорчившую мину, чтобы возмутиться. — Да, это некрасиво, матери сына совращать, но у меня не было выбора. Надо было рискнуть и проверить, не так много на чужака рычагов давления.

— Он не поддался? — спросила Женя.

— До прихода Марьи — нет. Но это не значит, что не поддался БЫ. Мне нужно было точно знать, девочки. Наверняка. Гад подколодный с нами, или он правду говорит.

— А потом бы мы его с почестями положили в Успенском соборе в Троице, где лежит вся наша семья. Потому, что для человека без мозгов эвтаназия — облегчение, а не наоборот, — хмыкнула Оля.

— Я бы справилась! — гневно обернулась к старшей дочери царица.

— Мам, он говорит правду, — вступилась и Маша. — И… Давай пригласим крёстную? Она же знает, да?

— Знает, — подтвердил я. — С нею у нас тоже была беседа. И она не нашла во мне зла.

— Вот-вот! Без всяких пыток можно было! — Маша снова вспыхнула, но не так остро. — Если бы тыы подумала и захотела.

— Маш, мама — царица, говорю же, — вклинился я, помня об угрозе развала семьи. — У цариц подход такой. Это для тебя норма — поиск компромиссного решения, а для правителей иные критерии, и главный — эффективность, а никак не благополучие испытуемого.

— Саш, это семья, — не согласилась Оля. — Меня воспитывают, как будущую правительницу, я понимаю всё, что ты говоришь, так и есть. Я уже научилась жертвовать людьми, отправляя на смерть, с лёгким сердцем — так надо. Но тут, дома…

— Оля, я… — царица попыталась что-то сказать, но одновременно начал говорить и я:

— Девочки, давайте так, вы НЕ ОСУЖДАЕТЕ маму! Да, она это сделала… И сделала. Забыли.

— Прощаешь, значит? — усмехнулась внимательно смотрящая на меня Женя.

— А как я могу её не простить?

В этот момент Маша отвернулась к окну и… Заплакала. Я подтолкнул Ксюшу в спину, та всё поняла, соскочила с моих колен и бросилась утешать сестру.

— Маша, не плачь! Не плакай, Маша…

На мне пересеклись прицелы глаз всех остальных присутствующих. Глядя на которые я развёл руками.

— Мы — семья. Семья, ваше величество, — а это персонально царице. — В семье бывает, что мамы не любят своих детей, или даже не всех детей, а хотя бы некоторых. Но они всё равно не перестают быть мамами.

— Если ты искренне считаешь так, как говоришь… — потянула Оля. Сама себе покачала головой. — Мам, мы зря провернули всё, что провернули, когда подключали Ромодановскую.

— Зря ничего не бывает. — Царица прошлась к своему королевскому креслу во главе стола, села. Устало откинулась на спинку. И на неё было больно смотреть. — Повторюсь, мы должны знать наверняка. У нас нет права на ошибку. И ты лучше всех понимаешь, почему. Внутри семьи ещё сможем что-то сделать, следить за ним, не дать сотворить что-то нехорошее. А когда он вырвется на оперативный простор… Серьёзно, Оль, Жень, в этом случае гуманнее Успенский собор.

— Мам, я совращаю его… Если считать с пробуждения, три месяца, — взяла слово чуть успокоившаяся Маша. — Каждый день, каждую ночь. А тут прям…

Царица на это лишь устало пожала плечами.

— Маша, бери Сашу и Ксению, и веди их спать. Не спорь! — повысила она голос. — Мы сегодня друг другу много наговорили. Давай не будем рушить то, что осталось? Вон, Саша меня простил, и поверь, ему есть за что держать камень за пазухой. А мы с Олей и Женей ещё пошушукаемся. Вы не против?

Старшие сёстры были не против.

— Саша, Ксюша, идите спасть. И Саша…

Мы встретились глазами, и царица… Нет, не смог её взгляд прочитать, а уже было поймал его.

— Саш, решение по тебе примем завтра. Не сегодня. Ты сказал много правильных слов, вопрос в том, слова ли это? И второй вопрос, что делать дальше, и решать надо всё в комплексе.

— Хорошо, МАТУШКА. — Я выделил это слово, но без ёрничества, и поклонился. — Ты права, утро вечера мудренее. До завтра. Оль, Жень, спокойной ночи!

— Да уж, очень спокойной. — Оля с тоской посмотрела на обломки двери и развороченной коробки.

— Ксюш, дай руку. Веди меня! Я ж раненый, раненых принято за руку водить.

И когда мы втроём вышли в приёмную, я усмехнулся и задал напрашивающийся вопрос:

— Маша почувствовала, что со мной не так, побежала к старшим сёстрам искать помощи. А ты как тут оказалась?

Ксёныш с гордостью задрала подбородок:

— Маса мне книжку читала. Пр-р-ла плинцесс. Она блосила книжку и убежала, а я побежала за ней. Меня не пускали, плишлось всех усыпить.

— Завтра извинишься перед каждой охранницей и кажой воспитательницей, которую обидела, — стараясь звучать строго, выговорил я. — Да, ты права, что побежала помогать Маше спасать братика. Но эти люди за тебя отвечают, у них работа такая. Они тоже правы. Потому извинишься, а потом им что-нибудь хорошее подаришь. Сделанное своими руками. Например, нарисуешь их.

— Налисую, — довольно, что так можно выкрутиться из сложного для ребёнка положения, кивнула Ксюша, а Маша за её спиной ткнула кулаком мне в спину:

— Педагог!

Пауза. И продолжение:

— Мелкая — везучая. Мы без отца воспитывались, а у неё есть ты.

И не поймёшь, чего больше в голосе сестрёнки, грусти ли гордости.

Мы вышли на «оперативный простор», на площадь, проигнорировав собравшуюся у крыльца толпу. Маша лишь пояснила, что «царица с царевнами заседают, не заходить, на этаж не подниматься, не беспокоить, сами позовут». Тут же была бригада из аж четырёх дежурных медиков нашей клиники. Показал им остатки от дырки на щеке, сказали, всё хорошо, но завтра чтобы зашёл к ним — сделать снимки. Нахрена? Ну ладно, сказали — и сказали, у людей работа такая.

— Как думаешь, что они решат? — спросил я, подняв голову, смотря на звёзды. Огни площади горели неплохо, видно только самые яркие. А вот откуда их из Кремля классно видно, так это с Ивана Великого!.. Но туда мы сейчас точно не пойдём.

— У них нет выбора, — зло фыркнула Маша. — Если тебя уберут — я полечу с тобой. Данила что-то рассказывал про Гавайи. Ты был на Гавайях?

— И я не была на Гавайях! — запрыгала мелкая, так и идущая между нами, взяв обоих за руки.

— Хорошо. Но ты — возвратом, а то мама не пустит, — рассмеялся я.

Такой длинный день, наконец, подходил к концу.

(1) для тех, кто в танке. Мужик идёт с работы уставший. Заходит в лифт. Лампочка не горит. Женский голос в темноте:

— Хочешь сделаю*оральное удовольствие*?

— А давай!

Сделала.

На следующий день также возвращается с работы — то же самое, лампочка не горит, голос незнакомки, то же предложение.

И на следующий.

И наконец ещё на следующий, после того, как незнакомка всё сделала:

— А сигаретки не найдётся?

Мужик достал пачку, протянул сигаретку.

— А подкурить?

Щёлкнул в темноте зажигалкой… И далее диалог из эпиграфа.