Глава 14. Четвёртый проект

Д. Буш: «Господи, ребята, я и половины не читал из того, что вы пишете».

Журналист: «Ничего, и мы не слушаем половину из того, что вы говорите».

Д. Буш: «Это я понял, прочитав половину из того, что вы пишете».

(если не врут, было на самом деле)

— Том, я нахожусь в пятнадцати километрах от Бивертона, в город пробраться невозможно, у нас пока нет сообщений, однако мы считаем, что счет пошел на сотни миллионов. Но, с учетом того, что в Бивертоне жителей всего 8000, город, видимо, обречен.

— А что случилось с теми, кто пока выжил?

— Мы не знаем точно, что происходит в городе сейчас, но мы готовы сообщить о грабежах, изнасилованиях и случаях каннибализма.

— Боже мой! Вы видели, как люди насилуют, грабят и пожирают друг друга?

— Вообще мы не видели, но просто хотим об этом сообщить.

(из м/с «Южный парк»)

— Увести! Оформить, выдать вещи, всё, как полагается — мы её забираем.

Мама почувствовала себя собой, решила более не притворяться, и, невзирая на не снятую пока балаклаву, принялась раздавать приказы с истинно царским величием. Это таким, когда от её приказа все бегают, как ошпаренные, и любые слова типа: «А ты кто такая, тут командовать», застревают в горле. Старшая из «вертухаев» сумела даже раскрыть рот, чтобы возразить, но это и всё, на что её хватило — развернулась и помчалась выполнять указание, вежливо толкая Тулину перед собой.

— Дверь закрыть, ещё несколько минут. И что бы здесь у нас ни случилось, пока не постучим условным стуком — не открывать! — Это команда другой тётке, ответственной за раскрытие и закрытие двери в допросную. Та испугано кивнула и снова затворила громоздкую металлическую дверь, послышался скрип кремальеры запорного механизма. Ага, как на флоте, только двери обычные, не круглые. Как понял, простой засов слишком прост, сильная одарённая, стоя с этой стороны двери, может с ним что-нибудь эдакое сделать на расстоянии и выбраться, а вот так, со сложным механизмом, спрятанным в толще двери, попробуй позлодействуй!

Когда скрипы и щелчки затихли, мама сняла балаклаву и уставилась на меня ТАКИМ злым взглядом, что… Да не знаю я, что! Чуть не обосрался от этого её взора, на автомате отступил на несколько шагов, упираясь спиной в безжалостную, не желающую прогибаться под моим весом стенку.

— Мама, нет! — Маша сообразила вовремя, а скорее всего ожидала от родственницы именно этого, кинулась и встала передо мной. — Не надо! Не бей его! Э-х-х-х-х-х!..

И потеряла ориентацию, зашаталась, ловя ртом воздух. Я её подхватил, чтоб не свалилась, после чего она схватилась за голову и взвыла:

— А-ай!..

— ЗНАЙ СВОЁ МЕСТО, дочь! — рявкнула царица, и была поистине страшна. — Ты забылась, кто ты! Ты — срань! Мелочь! Яйцо, учащее курицу!

Не поспоришь ведь. С нашими архипатриархальными порядками маман и правда Марье много лишнего позволяет. А после разгрома царицыного кабинета в Теремном, та и подавно почувствовала, что можно ножки свесить. Нет-нет, я на стороне сестры, но буду объективен — она по местным понятиям выпрашивала взбучки от матери, а та её жалела.

— То, что я чувствую вину за гибель Саши, совершенно не даёт тебе повода на меня тявкать! — продолжала царица. — Я сама себя за это наказала, и поверь, никакая твоя брехня не сравнится с моей виной и моим раскаянием.

И тут мысленно соглашусь. Мама Ира кремень, и раз будет считать Сашу мёртвым… Горевать по нему тоже будет искренне. Просто наедине с собой, никому этого не показывая. Вообще-вообще никому. И моё наличие под боком погоды не делает.

— Сядь и не мешай, — смилостивилась она. — В следующий раз выгоню.

Тиски, отголоски которых чувствовал даже я, стоящий в стороне от клина удара, спали, Маша выпрямилась. Из глаз её потекли слёзы… После чего послушно села на стоящий неподалёку сиротливо стул и заревела:

— Прости, мам. Я… Забылась. Я слишком люблю Сашу и… Пожалуйста, не бей его! Прошу!.. Умоляю!..

Лицо царицы разгладилось — вот такое поведение дочери ей больше по нутру. Кисло, но улыбнулась.

— Не буду. Хотя жуть как хочется.

После чего повернула ко мне ясны очи, и ваш покорный слуга прямо по стене воспарил вверх на полметра, после чего к оной был немилосердно прижат. Не в том смысле, что как будто под пресс попал — нет, давление слабое. Но вот беспомощность… Меня ведь не держит ни один крючок, с которого можно соскочить, ни один ремень, что можно перерезать и спрыгнуть. А исключительно воля создавшей фигуру — то есть вообще никак не вырваться! Ты будто висишь в ничто, в невесомости, а как в невесомости повлиять на своё положение и ориентацию в пространстве? В космосе только один способ — реактивные движки; тут же — вообще без вариантов.

…А пытка беспомощностью покруче будет, чем равнодушием!

— А теперь говори! — «разрешила» царица.

И как вот так может? Вроде не повышает голоса, а как будто рёв реактивного истребителя на взлёте. Ну, или даже гражданской «ТУ-шки», когда стоишь под движком у трапа. Блин, откуда я помню про ТУ-шку? Но помню же!

— Что именно ты хочешь услышать? — Я старался держать себя в руках, видит бог. Но голос дрогнул, за малым не дал петуха.

— Я просила рассказать мне ВСЁ. ВСЕ подводные камни, связанные с твоим здесь появлением. И почему-то узнаю о твоём мессианстве совершенно случайно, на допросе какой-то зачуханной шмары с самомнением, которой ты почему-то решил поиграться. Что скажешь, Александр? Или правильнее назвать тебя «чужак»?

— Ага, Максимкой назови. Или Николаем. А лучше Серё-ожей! — последнее я нудно потянул, издеваясь — оба на, прихожу в себя! Сам от себя такого не ожидал. Страх никуда не делся, но, как сын своей родительницы, видимо, выработал за годы жизни рядом иммунитет к её воздействию. Чужак во мне этого не осознаёт, но у Саши это на уровне интуиции, «вшито в базовую прошивку». Что не может не радовать. Даже ёрничать получается, когда по сути как на плахе висишь и расправы ждёшь. Однако после такого выпада, ожидаемо, мозг мой вновь, как и вчера, пронзила пика, принявшись наматывать его на саму себя.

— А-а-а-а-а-а-а-а!!! — завопил и я, ибо терпеть такое невозможно. — Отпусти! Скажу! Всё скажу!

Пытка прекратилась, я натужно задышал, возвращаясь в бренный мир. Кажется, сегодня она жахнула сильнее, чем вчера. Значительно. Но мозги целы, не зажарились, это хорошая новость.

— Опусти на пол.

Ледяной взгляд.

— Пожалуйста!.. — Сделал глаза Кота-в-Сапогах из «Шрека». Но сейчас они не подействовали, хотя царица и смутилась, и взор отвела.

— Так говори.

Ну что ж, выбора у меня так и так нет, одни пожелания.

— Мам, как называется, когда человек говорит с богом? — решил я идти по проторенной дорожке, то есть не оправдываясь, а пытаясь сам давить и шутить одновременно.

Снова подняла взгляд. «Ты издеваешься?» читалось в нём. Вместе с карами небесными, что сейчас обрушит на вашего покорного слугу, если тот не исправится и не начнёт говорить то, что нужно.

— Это называется «молитва» — не стал я усугублять и ответил сам. — «Молитва», понимаешь? Когда человек говорит что-то богу. А как называется, когда бог что-то говорит человеку?

Начало хорошее, подействовало на неё успокаивающе. Я это понял по тому, что медленно поехал вниз. Аккуратно, бережно, даже камзол на спине не задрался. Встал на ноги — так-то лучше, теперь и мозги включились как надо — натиск выдержу.

— И как же? — сузились глаза царицы.

— Откровение? — подала голос Маша.

— Откровение? — подхватила царица.

— Не-а, вы обе не правы, — покачал я головой и нагло усмехнулся. — «Шизофрения». Это называется «шизофрения», мам.

Пауза. Пояснил:

— Те, кто общается с высшими силами, даже в народе называются никак иначе, кроме «блаженными». А ещё «юродивыми». Медицина же более категорична и более безжалостна в терминологии и ставит куда менее благозвучные диагнозы. А теперь давайте посмотрите на меня, — похлопал сам по себе ладонями. — Я похож на того, у кого двинутая «кукуха», а поверьте, блаженных видно за версту? А ещё Ромодановская меня проверяла, и там, насколько я знаю, на шизофрению и иные патологии тоже была целая куча тестов. Ну что, дорогие мои родственницы, я похож на того, с кем говорят высшие силы?

— Ну… Да, — Царица деловито закивала, но я видел, злость её если не совсем ушла, то притупилась, и сейчас она просто издевается. — Ты вернулся оттуда, откуда не возвращаются. Разве нет?

— Я рассказал всё, как было, и ничего не утаил. — Сейчас я старался открыть все мысли и чувства, чтоб она меня прочла, а она меня старательно читает. — То, что говорил Тулиной — не откровения, а просто логика. Обычная логика, мам.

Скепсис.

— Давай порассуждаем вслух? — продолжал я. — А наикса богу, или кто там вместо него, такая рокировка, как у нас с Альтер-эго? Какой смысл? Нам ведь ПОЗВОЛИЛИ поменяться! Мы оба изменили свой путь, кому что было суждено. Он должен был вернуться, я — уйти, но получилось так, как получилось. Часто вы о таком слышали? Нам РАЗРЕШИЛИ, мать вашу, дорогие родственницы! А скорее всего намерено в нужный момент друг к другу подвели, ибо ну вообще не помню ТАМ других, кого бы то ни было, кроме него и нашего разговора. Это была целенаправленная акция. А по моему разумению, всё, что делают боги — неспроста.

— БогИ? — нахмурилась Маша. — Их много?

— Я не видел никого. Ни богА, ни богОВ, ни кого бы то ни было, — покачал головой — не туда нас несёт, здесь слишком патриархально-религиозное общество, чтобы вольно трактовать подобные материи. — Либо не помню этого, а значит знать сие и не должен. Но я — человек, а это звучит гордо; человек венец творения потому, что умеет думать, рассуждать и анализировать. И этим своим эволюционным преимуществам я и воспользовался, чтобы…

— Покороче… Серёжа! – рявкнула царица. — Слишком долго, не беси.

Я проглотил ком и задумался, как реагировать. Подначка, да, но если сейчас спущу такое обращение — потом заморюсь доказывать, что я всё-таки я.

— Николай.

— Что, Николай? — нахмурилась она.

— Мне больше понравилось это имя. Если уж называешь — то давай жёстко и брутально. «Серёжа» — как-то слащаво.

— Да censored! — И её величество запустила в стену рядом со мной большую такую светящуюся ярко-белым фигуру. Censored, censored,censored с этим сыном! — Фигура врезалась и слегка оплавила стену — под осыпавшейся штукатуркой (какой-то строительной смесью) там оказался металл. Ого, меры предосторожности в допросной в Лефортово! — Censored, censored, censored!

Наконец, успокоилась. Повернулась.

— Саш, ещё слово — прибью! Не хотелось бы — я Маше обещала тебя не бить, но возьму грех на душу.

Пауза, мы сверлили друг друга глазами, и я понял — она уступает. Просто не вслух. Больше такое обращение не повторится. Ну, а если со мной по-хорошему, то и я буду паинькой.

— Мам, честное слово, это просто аналитика! — вернул разговор в исходное русло. После чего прошёл через комнату, обойдя, на всякий, царицу по дуге, и сел на место, где недавно восседала Тулина. — Высшие силы ничего не делают просто так, мам. У них любой поступок имеет смысл. Просто мы, червяки в банке, их логику не осознаём. Но им, высшим разумам, это и не требуется — наша задача просто делать своё дело, за нас в долгосрочке уже подумали. Теперь выводы. Посмотри, куда я попал, если точкой взора считать не себя, а Альтер-эго? Образованного, много знающего, не без талантов, но по сути нищеброда? В принца он попал! Царевича! Да это прямо сказка! Фэнтези, бояръ-аниме, млять! Да ещё и с кучей красивых девочек, что так любят ставить аффторы ТАМ на обложки. И не простого принца, а на выданье. За принцессу государства, которое мы можем дополнить, взаимно друг друга усилив, кинув претензию на власть над миром. Можем не дополнить и не кинуть, но высшие силы нас не просто так из Эдема выгнали, не справимся — наши сложности. А рядышком юная герцогиня Уэльская — второй вариант женитьбы. Оба они как бы намекают, что я здесь, на этом месте, в теле этого классного перца Саши СОВСЕМ не случайно!

Мама присела на третий стул, ссутулислась и внимала молча. Машу тоже будто сверху придавило, опустила глаза в пол.

— Мне никто ничего не объяснил, и это как раз закономерно. Но бог не даёт нам испытаний, которые не по силам, и я должен сам понять, что тут забыл. И я понимаю.

А после выдал лекцию на тему массачусетского гендерного фашизма, массачусетского же шовинизма на почве «наш порядок жизни лучше вашего, мы лучше вас, а потому вы, как неполноценные, должны нам служить и нас обслуживать».

— Вы не сталкивались с этой заразой. И просто не понимаете серьёзности. Но если появился кто-то, кто на голубом глазу начинает доказывать идею превосходства собственной расы, нации, идеологии или своего политического строя, и если другой некто дополняет идею первого о неполноценности остальных — это предвестник катастрофы. В той войне, что помнит Альтер-эго, Россия потеряла двадцать семь — двадцать восемь миллионов человек только убитыми. Это страшная цена. Но зараза не была побеждена, и на момент его гибели там, Россия того времени снова столкнулась с нею. И фронт на сей раз шёл не по линии Берлин-Вена-Прага; фронт шёл близ Донецка и Харькова, девочки. Киев — фашистский! Русский Киев, вашу мать, историческая колыбель нашей цивилизации!

Внимательно посмотрел на них. Присмирели. Впрочем, это только мама была зла, Маша и так всё понимала.

— Мы хлебнём с ними горя. Они, как понял всё, что изучил, что по ним дали, прут вперёд асфальтоукладчиком, и не остановятся, пока не возьмут себе всё, на что нацелились. А после остановятся, переварят и полезут за океан. К нам. Наводить свои порядки уже здесь. И страшны будут не столько своими танками и самолётами, а ИДЕЕЙ. Идеей превосходства кого-то над кем-то. Они идеологически «купят» нашу молодёжь, и наши фронта будут проходить внутри страны, а никак не на полях сражений. И как сопротивляться такой угрозе никто из вас, в смысле правительниц мировых держав, не имеет ни малейшего представления. Как и не понимает масштабов угрозы.

— Я пока не понял насчёт Франции — только анализирую, — покачал головой, переходя к конкретике. — Но мне кажется, если бы она была реально такой сильной, как из себя строит, как был силён её аналог при жизни одного корсиканца, утром про него рассказывал… Карта мира была бы совсем иной. Значит, Франция НЕ МОЖЕТ бросить перчатку в претензии на гегемонию. А скорее всего даже Луизиану отбить не сможет, иначе бы уже давно дала ведьмам под сраку. Понты наше всё, в этом французы во всех мирах хороши, но только в этом. На Англию надежды мало — к сведению, это именно они изобрели национал-социализм не как реваншистскую идею богом забытых итальяшек, а как политическую систему подавления всего, что мешает для резкого рывка и экспансии. Это на них ориентировался и брал себе в пример один австрийский художник… Ай, потом об этом расскажу. И они же придумали концлагеря, идею которых художник у них «подрезал» и активно дополнил собственными новациями.

— Кто у нас ещё из претендентов на сверхдержавы? Германия? Дышит на ладан — старая Империя просто разваливается, она тем более не «вывезет» серьёзного столкновения, ни с кем. У неё вообще нет ресурсов, ни для чего. В нашем мире выжить можно только грабя кого-то; или собирая ресурсы с собственной территории, или с чужой, впаривая аборигенам «ништяки». И пусть у имперцев хорошо поставлена индустрия высокотехнологичных «ништяков», но как только Содружество соберётся в единое государство с Техасом и Луизианой — Империя падёт. Она больше никому не будет нужна, и мы первые станцуем вальс на её костях. Разве нет?

Мама молчала, лишь продолжая натужно дышать.

— Испании и прочие Италии в расчёт вообще не беру — никак не потянут. Так что, дорогие мои, нас ждёт катастрофа мирового масштаба. Не прямо завтра, нет — мир ещё имеет запас прочности. Но лет через десять-двадцать-тридцать тут накроет войной всех против всех, и, я говорил уже, с нашей рождаемостью и перекосом полов это будет конец цивилизации. Я не пророк, мам. И не блаженный. И тем более не мессия. Просто умею думать, и не брезгую делать это. И, мам, мне нужна будет потом дополнительная информация по мировым раскладам, чего нет в официальных СМИ. Ближе к шестнадцатилетию. Надо будет понять и выработать концепт, что делать и с кем дружить, и какой, собственно, вариант женитьбы выбрать. Очень надеюсь, что мы с тобой будет тесно сотрудничать, несмотря на некоторые… Разногласия.

— Обсуждаемо, — согласно закивала царица и отвела глаза. «Разногласия» да. Но нам, действительно, надо забыть о них, если хотим строить семью, и она должна понять, я искренен. — Хорошо, к сведению приняла, про аналитику поняла, а насчёт твоей будущей женитьбы… Давай доживём? А то пока с твоими выкрутасами у меня скорее сердце схватит. Зачем строишь из себя мессию, пусть даже перед этой мымрой? У неё язык что помело, завтра об этом будет вся страна судачить. А тут ещё и охрана присутствовала — так что считай остались часы до момента, как это попадёт в народ.

— А и пусть попадает. — Я усмехнулся и небрежно махнул рукой. — Пусть лучше обсуждают это, чем то, что я планирую делать в ближайшем будущем. Ты понимаешь, о чём я. — Сделал выразительные глаза. Маша напряглась, вытянула мордашку — надо будет потом рассказать ей о результате наших с родительницей переговоров. — Блаженный царевич не станет строить собственную промышленную империю с собственными добывающими карьерами и шахтами. Мы можем программировать, что о нас будут говорить, почему бы не подкинуть дровишек в тот костёр, который наиболее безопасен?

— И когда ты успел стать такой прохаванной сволочью? — усмехнулась и потянула царица. Я заулыбался.

— Восприму это как комплимент. Но если честно, мессианство я придумал исключительно для вербовки «этой мымры». Просто ничего иного в голову не пришло. Я… Не спец по оперативной работе. — Виновато развёл руками.

— Хорошо, что отдаёшь себе в этом отчёт. — Она покровительственно улыбнулась. — Честно, Саш, хреновый ты вербовщик… Вербун… Вербатор… — Хохотнула.

— Вибратор, — подсказал я.

— Точно уж, разве только вибратор. — Вздох. — Хорошо, что рядом с вами была я, и все поняли, что это просто ваше детское развлечение. Процесс обучения «как не надо» под присмотром. Но не вздумай больше устраивать такой цирк самостоятельно. Не поймут. Даже с учётом того, что ты несовершеннолетний — ибо раз берёшься, значит информацией, как надо делать, владеешь. А тут, прости, даже те вершки, которых явно нахватался не сам — плод больной фантазии человека, начитавшегося бульварных детективов.

Что на это ответить? Вот и я лишь развёл руками.

Тулина ждала с нашей группой в… Как называется «приёмное отделение», но в тюрьме? В руках держала коробку с табличкой с её фамилией и номером, совпадающим с номером на её робе. Ага, она стояла в робе! Тюремной!

— Почему не переодеваемся? — грубо спросила царица. Маску надела назад, но все и так понимали, кто в этом борделе мадам.

— В-ваше величество, можно я поеду вот так? — Глазки Тулиной испугано бегали, она старалась смотреть в пол — гордая самка богомола, бросающая вызов царской фамилии, что была перед нами двадцать минут назад, куда-то испарилась. Передо мною трусливая мещанка, которую обидеть, как и ребёнка, может каждый. А у неё, смотрю, хватает ролей! Интересно, где Радомила Ольговна настоящая?

— Моё величество? — Мама задумчиво хмыкнула и посмотрела на «трусливую мещанку» как тигр смотрит на овцу, мысленно смакуя будущий ужин. — С чего ты взяла?

— Вы же не думаете, что тут собрались дуры? — мысленно воспрянула арестантка. — Заведение обязывает. А я — так вообще… Я ЛУЧШАЯ, я это поняла сразу, ещё до вашего сольного выступления.

— И при этом меня всячески оскорбляла? — Глазки маман сузились, но я видел, напускное. Сержант уйгурского корпуса в ней любил смелых и отчаянных, бить за тот косяк точно не станет. Разве нервы потреплет, но это святое, да и Радомила явно не страшится нервотрёпки — профдеформация, она живёт эмоциональными штормами, это её стихия.

— А разве я сказала хоть слово неправды? — решилась идти до конца журналистка и задрала нос, глянув на маму не с вызовом, но глаза в глаза. Тут и я уже её зауважал. Ой, не простая это штучка! И если честно, вдруг понял, что не факт, что я её вербанул. Даже «мессианством». А уговорами, как планировал, на контрасте с избиениями, совершенно точно убедить её в чём бы то ни было не получилось бы от слова «никак». Просто она, сидя взаперти, имея связь с волей через адвоката (меня предупредили, что держать её будут, но раз адвокат положен по закону — значит допустят, беспредел тоже должен быть ограничен), зная о ситуации в редакции, а ей наверняка в подробностях описали, сама решила сменить покровителя. Я просто убедил, что достоин, ибо вряд ли мою кандидатуру она до того в принципе серьёзно рассматривала.

— Ты по краю прошла, — покачала головой родительница. — Твоё счастье, что царицы сегодня тут не было, и речи твои поганые ей доложить некому. Менталист дружины совершенно точно опускаться до такого тявкания не будет. — Она двинулась далее к двери, на ходу бросив:

— Саша, ты с нами или забираешь эту сучку и далее по делам? — Притормозила, обернулась, ожидая ответа. Маша семенила следом за мамой, и даже не пыталась остаться. И я её понимал, после такой моей подставы с избиением невинной, которого она не хотела, нам надо побыть немного на расстоянии друг от друга. Остыть. С Романовской и сам по магазинам похожу.

— Сам заберу, потом по делам. Езжайте.

— Ваше величество, ваши высочества, так я могу в этой одежде ехать? А то они не пускают, заставляют переодеться, — невежливо напомнила о себе арестантка.

— А зачем тебе эта одежда? — снова обернулась маман. — На память о великолепно проведённых здесь часах и минутах? — Усмешка.

— Не-а. Просто я… Сменила прапор, — совершенно не смутилась журналистка. — Надо продемонстрировать тем, кто за мною наблюдает, почему это сделала. Я ведь всего лишь слабая мещанка, мне простят, если… Вот так. — Прикоснулась к рукаву робы.

Ну в принципе верно. Дворяне — служилое сословие. Бояре — военная аристократия. Среди этой братии, а меня, в смысле царевича, окружают в основном (да что там в основном, исключительно )они, предательство того, кому служишь или на кого работаешь — зашквар. Даже если тебя пытают, надо стоять на своём. Слом под пытками — поймут, но только если пытки реально серьёзные. А вот предательства не поймут даже под пытками. То есть, тебя пытают, ты вынужден рассказать «военную тайну» — это одно. А вот тебя пытают, и ты соглашаешься работать на тех, кто пытает — это за гранью добра и зла.

Тулина по сути сейчас плюнула в Милославских, своих официальных покровителей. Однако она не дворянка, даже не личная, и ей такое простительно. Но только с условием, если её прессовали реально круто. То есть не просто предложили, и она согласилась. Так что финт с робой я оценил — идея здравая. Трусиху-мещанку запытали, и, главное, застращали, устроив пусть ограниченный, но беспредел в камере Тайного приказа. Всё, с неё взятки гладки, она может без заявления об уходе со старого места вкалывать на нового работодателя. Удобно.

— Мам, правда, пусть пойдёт в этом? — повернулся и попросил я, с головой выдав, кто этот скромный «менталист дружины».

— Казённое имущество, — вставила слово отпускающая арестантку тётка, что-то вроде интенданта, ответственная за матчасть — это она выдала журналистке коробку с личными вещами.

— Что, царская семья обеднеет от компенсации тайникам одного комплекта тюремной одежды? — привёл я самый на мой взгляд убойный аргумент.

Мама подумала, нахмурилась, но решила уступить.

— Хорошо. Пусть идёт так. Под твою ответственность — теперь это твой человек. Марья, пошли.

И обе представительницы царской семьи удалились. Брутальная охрана, которая вроде как должна охранять меня, ушла следом.

— Ца… Царица? — отвисла челюсть у интенданта.

— Вы слышали, пусть идёт так, — обернулся я к ней.

— Но… Ведь царица не начальник, и не может…

— Быстро отпустила задержанную! Как есть! — вмешалась в ситуацию ещё одна тётка в форме, до того молчавшая. Местный офицер, главный ответственный за приём высоких гостей на подведомственной территории.

— Но стоимость имущества… Компенсировать…

— БЕГОМ!

Короче, нас выпустили как есть.

Мне оставили ижевский бронированный «Аргамак» и ростовчанку «Колосок 412» с собственной группой, остальные машины уехали. Транспорт ждал где его оставили, то есть в тюремном дворе… В смысле во дворе тюрьмы.

— Как понимаю, в этом тебя здесь никто не увидит, — произнёс я, усмехаясь, кивая на стены-казематы вокруг нас. Понятия не имею, как выглядит «Лефортово» в том мире, но тут это крепость восемнадцатого века с от-такенными стенами и шикарными подземельями! — А значит, чтоб покрасоваться, нам надо «засветиться» в оном в городе. Верно?

— Верно. — Тулина кивнула. — Если бы ты сажал меня в машину за воротами… Там наблюдатели, сразу бы «срисовали» и доложили, что и как. Но у царской семьи слишком много привилегий. В том числе заезд в самую одиозную для боярства тюрьму страны.

— Но-но, разговорчики! — для порядка рявкнул я. — Поговори ещё о «слишком много привилегий».

Радомила на это лишь пожала плечами — брать слова обратно или проникаться моим напускным гневом не собиралась.

— Значит, самая одиозная для боярства? — с интересом, новыми глазами оглядел я стены старой крепости. — И тут «кговавая гэбня» кошмарит «невинную интеллигенцию»?

— Что, прости? Не поняла? — напряглась уже бывшая арестантка.

Пояснил, как мог. Она рассмеялась.

— Можно сказать и так. Боярство, ваше высочество, всегда недовольно, у него всегда «царица плохая». Потому, что хапать вволю мешает, по рукам даёт тем, кто завирается. Кому ж это понравится? Так было и будет во все времена при любых, самых святых и лучших правителях. Иисуса поставь во главе — ничего не изменится. А значит тайники были и будут «псы режима», и иначе никак. А тюрьма — одиозная.

Мы сели в машину, и я задумался… Блин, миры разные, а законы мироздания одни и те же. И плевать, как зазвать «царя» — генеральным секретарём, президентом или отцом народов. И слава богу, есть люди и там, и здесь, кто это понимает.

* * *

Поехали мы в «Тульский пряник». По двум причинам. Первая — следую принципу «лучшее — главный враг хорошего». Второй — я просто больше не знаю в Москве статусных заведений такого уровня, где можно засветить спутницу в робе. Так что судьба у них такая — снабжать меня «благодарностями от шеф-повара». Ага, разумеется, снова не пустили! Только сегодня со мной нет оперативной дежурной дружины, а рядовая охрана инициативу проявлять не торопилась.

— Нельзя. Не сегодня, — без тени улыбки или недовольства, скучным голосом проговорила швейцар, она же охранник, она же то она у них? При этом с самого начала капец как косилась на тюремную «лефортовскую» робу спутницы с надписью, чтобы уж точно никто не перепутал: «Следственный изолятор №1 'Лефортовский вал». Знаете, в этой ситуации я настолько поразился выдержке девки, не заистерившей, не ударившей в набат, не вызвавшей «подкрепление», а просто показавшей нам от ворот поворот, что даже не стал устраивать скандал. Тяжело вздохнул и вежливо попросил:

— Зови администратора.

— Нет.

— Девочка, поверь, ты хочешь позвать администратора! — повысил я голос. Как же не хватает Соколовой или Малышевой!

— Не хочу, — покачала она головой. Почти флегматично, я почти поверил.

— Подумай.

— Подумала.

Взял Тулину за руку, отошёл на пять метров. Та таращилась на меня выпученными глазами, получая удовольствие от концерта. Ага, где ещё такое увидишь, чтобы принца не пускали в рядовой… Рядовой для элиты кабак? А не пускают по вине её импозантного вида!

— Насколько ты сильная одарённая? — тихо спросил у журналистки.

— Ну-у-у-у-у… — потянула она. — Не справлюсь. Она вообще-то силовик, обученная драться и обезвреживать таких, как я, пачками. Служила.

— Служила? — Я усмехнулся. — Как это можно определить?

Пожатие плеч.

— Сложно сказать. Мелочи. Детали. Давай подумаю, составлю список, на что обращать внимание, но не прямо сейчас.

— Договорились. Список занесёшь в студию. А про силу я спрашиваю не для этого — понимаю, что ты не силовик. Просто… Стекло разбить можешь? Ресторана?

— А, это могу. — Спутница облегчённо закивала. — Это запросто. Разбивать? Прямо сейчас?

— Разбивай, — разрешил я и обернулся- смотреть, как тут что.

Радомила Ольговна коварно улыбнулась цепному псу реж… Ресторана и запулила фигуру в стекло. Но иезуитская хитрость в ней сделала это не рядом с собственно овчаркой, рука отклонилась сильно в сторону. Охранница пыталась было перехватить летящую фигуру своей, но не успела, не дотянулась, и витрина ресторана брызнула морем мелких осколков.

Буду справедлив, стекло тут стояло какое-то особое, прочное. Ибо второй слой, на внутренней раме, разбить не удалось — там лишь пошло трещинами. Разумеется, цербер кинулась на нас — наводить порядок… И вот тут моя охрана оказалась на высоте.

— Пожалуйста, прошу! Она не знала! Наша сотрудница не знала, что вы — его высочество! И не хотела нападать на вас! Очень просим!..

Бедная администратор. Жаль девку. Молодая, красивая… Скорее всего родственница владельцев. Вчера не спросил, надо будет сегодня наверстать — да, главная по ресторану тут та же самая.

— Её вежливо попросили вызвать вас, — качал я головой, но только для вида — поднимал стоимость своих акций на будущее. — Она отказалась.

— Она будет наказана, а после уволена, ваше высочество. И да, она за свой счёт восстановит стекло — к вам никаких претензий. Но, пожалуйста, давайте примем, что это недоразумение, и не будем подключать тайников? Это дело не государственной безопасности.

— Угу, пуляние фигур в сына царицы, да после майского на него покушения, применение к нему мер физического воздействия — не дело государственной безопасности! — профессионально лила масло в огонь стоящая рядом Тулина. Которой немножко от охранницы досталось, но совсем чуть-чуть. Только та рыпнулась, наши тут же её подрубили, после чего уронили на пол и скрутили — ибо нефиг. Я изначально думал, как сделать так, чтобы они, то бишь моя сопровождающая охрана, скрутили девку? Ибо задрала меня стойкостью и тупизной. Задача овчарки работать челюстями, а не мозгами, а она попыталась самостоятельно принять решение. И иного способа, кроме как подставиться под нападение, не придумал. Хрен дружинницы меня послушают, а когда типа напали — у девок выбора нет. И маме урок — нечего на Малышеву бочку катить. Тётка может и допустила вчера в колледже непотребное, но ситуацию контролировала. И здесь, на входе в ресторан, ситуацию вчера «разрулила», чего не почесались сделать её преемницы.

— Ваше высочество, умоляю! — на глазах администраторши появились слёзы. — Бесплатные обеды, бесплатное обслуживание вас и сопровождающих в течение месяца! Мы же понимаем, что виноваты! Что взяли на ответственную должность дуру из спецназа с обитыми мозгами! Но давайте не доводить до государственной безопасности?

— Из спецназа, говоришь? — картинно нахмурился я. Появился повод законно «соскочить» с собственных угроз без потери лица. — Если спецназ, да если она в горячих точках воевала — тогда ладно. — Махнул рукой своим. — Девочки, отпускаем. Сеньорита — государынев человек, верой и правдой служила. Воевала. Простим.

Девочки охраны закивали. Они меня, конечно, сразу раскусили и потому всё это время лишь скромно улыбались, стараясь не выдать истинные эмоции.

— Насчёт бесплатных обедов — интересное предложение. — А это администратору, надо отыграть мажора до конца, а то не поверят. — У вас вкусно. Но хотелось бы ещё и клубную членскую карту, или как они называются? Чтобы впредь показывать ей подобным на входе, и меня сразу, без пререканий, пускали.

— Слышала про такое, ваше высочество, — тут же засияла девчонка. — У нас таких нет, нужно время чтобы сделать подобную. Куда её потом доставить?

— Боровицкие ворота, с пояснительной запиской, что для меня. — Я заулыбался. Кажется, только что привнёс в этот мир новую идею — насчёт клубных карт постоянных клиентов. — Проверят — передадут.

— Слушаюсь, ваше высочество. Сделаем, ваше высочество… — Счастливая девочка, низко кланяясь, задом принялась отступать в сторону дверей.

— И у вас очень вкусно от шеф-повара блюда получаются, — напомнил я.

— Разумеется, помним, ваше высочество! Сегодня наш повар как всегда на уровне!..

— Скромностью вы не страдаете, ваше высочество, — заметила Тулина, когда мы вошли в двери и направились к «моему» столику — за которым был с Ксюшей. Он оказался не занят.

— Зачем отказывать себе в том, в чём можно не отказывать? — сформулировал я.

— И ведь всё верно разыграно и сделано, не придерешься, — похвалила она.

Налопались от пуза, и было и правда вкусно. Да уж, засветились — так засветились, план максимум выполнили, но осталось главное — собственно, ради чего я её и вербовал. И, начав говорить, как только принесли первую партию еды, степенно закончил под занавес обеда, доев «последнюю ложку».

— И хоть целитель сказала, что ещё несколько месяцев у нас есть, я видел состояние девочки. А главное, видел её приступ. И эти приступы чем дальше — тем будут происходить чаще, и сильнее. Опухоль давит на мозг, и меньше она не становится. Потому ждать не буду, и в понедельник с утра лечу за нею в Нижний.

— Лечу? — переспросила всё это время внимательно слушающая Тулина.

— Да. У нас свой авиапарк, вертолёты дружины. Оля обещала выделить несколько машин, мама не против — приказ не отменила. Так что в этот раз в Нижний сгоняем с ветерком. И весь затык в директрисе. Я реально хочу отправит суку в санаторий. Ты не представляешь, как сжимались кулаки, когда она торговала жизнью девочки. Понимая, что без нас её ждёт смерть, никто не станет её лечить, вопрос лишь в сроках. И при этом вымогала неподъёмную для мещан из Твери сумму.

— Для целителя, даже начинающего, подъёмную, — то ли заступилась журналистка, то ли просто расставила коэффиценты для порядка.

— Пусть так. Но она торговала жизнью девочки. А если мамы хоть и «служили вместе», но отношения не настолько тесные были, чтобы ставить всё благополучие семьи на годы вперёд ради девочки в четвёртой стадии? Её ведь могут и не вылечить. И это точно не уровень начинающего целителя, придётся просить кого-то другого, более сильного и опытного, а это недёшево. Получится ещё одна кабала, и без её взятки.

Журналистка барабанила пальцами по столешнице. Думала.

— Я помогу. Сделаю, что могу, а могу многое. Я готовила в том году материал по проблеме удочерения и взятках в этой сфере, но Львовская не пустила в печать. А там несколько интервью было, и много чего ещё. Не один случай. И компромат достали. Разве что без меченых денег и взятия с поличным, но всё остальное — сделали. Подготовили. Так что мне самой эта тема близка и больна. Но у меня условие, Саш. Ничего, что так, на «ты» и по имени?

— Пока мы делаем одно дело в команде — ничего, — разрешил я. — Со своими без кавычек у меня простые отношения.

— Хорошо. Я помогу. И посадить ту дряньвпоследствии — тоже. И раскрутить в понедельник для читателя и зрителя эмоции. Времени впритык, но успею. Кстати, что если подключу телевидение? Они клюнут, контакты есть.

— Хоть бога, хоть чёрта, хоть советскую власть! — разрешил я. — Всё, что угодно, если это поможет.

— Какую-какую власть? — недоумённо нахмурилась она.

— Потом расскажу, — отмахнулся я. — А у тебя, получается, и на телевидении есть контакты?

— Разумеется! — Она скорчила наигранную обиду. И точно знаю, девчата там не захотят пройти мимо проблемы. Особенно, если ты возьмёшь нас с собой отсюда, из Москвы на своём вертолёте. Для колорита и красивой картинки. Эдакий десант из проверяющих и журналистов, который рубит правду-матку о детках в глубинке из первых рук.

— На своём нельзя, — покачал я головой. — Протокол безопасности. Но на другом, соседнем — могу. У нас много вертолётов, возьму на один больше.

Я знал про «восемь вертолётов на ходу» — как-то случайно эту информацию услышал, Горлица с кем-то обсуждала мамин вылет. То есть на тот момент кроме «на ходу» были и машины в ремонте. Сколько их всего — фиг знает, но с десяток точно есть. Нам хватит.

— Сойдёт, — довольно закивала она. — Как понимаю, следом мы тянем на дно Телятевских и руководство Духовного приказа? Иначе нет смысла затевать шоу с директором приюта?

— Почему ты так думаешь? — заулыбался я. Всё же чувствуется, когда говоришь с профи на волне. Иная логика, непривычная в обычной жизни.

— Потому, что гораздо проще дать ей на лапу мечеными деньгами и взять за шкварник силами Разбойников, её высочество царевна Ольга для любимого брата вряд ли откажется дать в аренду подчинённых. И в мордовский санаторий сучку. И шляпа — дело закрыто. А ты устраиваешь меганечто на всю страну, а я ещё и телевидение помогу привлечь. Такое устраивают только когда серьёзно под кого-то копают. Не уровень директрисы.

— Это план «Б», — пояснил я. — Если получится их свалить — замечательно. Если выкрутятся… — Развёл руками. — Радомил, это будет моя первая подобная операция. Значит, получу от неё опыт. Это тоже важно, даже если Телятевские останутся на месте.

— Это тоже важно… — потянула воздух журналистка следом за мной. — Но Саш, повторюсь, помогу только если раскроешь мне ВСЁ. — Пронзила меня своими жгучими карими очами. — Пойми, будет лучше, если я буду знать наши пробелы и сильные стороны; смогу лучше подготовиться, буду знать, какие струны не трогать, а на какие педали давить.

— А я разве рассказал тебе не ВСЁ?

— Только о девочке и об этой операции. — От маски мещанки, которую «может обидеть каждый», не осталось и следа, сейчас передо мной сидела хищница перед броском. И эта хищница — мой союзник, и это важно. Я чувствовал это интуицией, своим собственным звериным нутром. Она готова драться, но должна понимать, за что. Ибо таким, как она, нужно убедиться, что ставку сделали верную и легли на самом деле под самого сильного. — Но ты не сказал главного, — продолжила она. — САМОГО главного.

— Самого главного? — усмехнулся я.

— Да. Кто ты? Кто ты на самом деле?

И снова пронзающий взгляд, пришпиливающий мозг к задней стенке черепа.

— Я — царевич Александр, — попробовал спустить дело на тормозах — ну а вдруг ошибся? — Ты знаешь это.

— Царевич Александр был хвостиком своей сестры, — отрицательно покачала она головой. Всё же не ошибся, жаль. — Капризный избалованный большой ребёнок. Истеричка каких поискать. Притча во языцех для всей Москвы. Прости, но зато честно — человек недалёкий. Не глупый, нет, но очень сильно ограниченный. Требующий всеобщего обожания и восхищения — например, из-за сущей ерунды рассорившийся с Наиной Нарышкиной, считавшейся его официальной девушкой. Чуть не доведший насмешками до самоубийства потомственную дворянку Пронскую — девочку из петли вытащили. Что, не знал?

Я пожал плечами.

— Радомил, НЕ ПОМНЮ!

— Злой, — продолжила она. — К незнакомым людям ненавистный. Требовательный, купающийся в лучах славы, когда его хвалят… Или это уже говорила? Саш, я копала на тебя более полугода! Вас с Марьей заказали давно, но не столько её — она хоть девочка и не самая умная, но ведёт себя в основном правильно. А тебя. Чем-то на твою матушку хотели через тебя надавить и искали к чему прицепиться. Если бы Пронская повесилась с летальным — мы б вас закопали, но твоё счастье, её спасли. Ты не представляешь, сколько в твоём деле в моей папке грязи! Правда, всё это не тянет на серьёзный скандал, мы все эти полгода ждали, когда, наконец, выстрелит что-то посущественнее. Да хотя бы вроде вашего поцелуйчика на стене — признаюсь, я считала, что шумиха поднимется больше, вы сумели её ослабить. Кстати, а зачем вы это сделали на самом деле? В смысле вы с Марьей? И ни слова про снайперов и отвод темы от действий царицы в Думе! Это для Милославских сказка, они «съели», но я — профи, не люблю сказки.

— Потом расскажу, — пока отмахнулся, понимая, что проблему решать придётся. Просто пока к ней не готов.

— В любом случае, Саш, за полгода ты для меня стал почти родным, — улыбнулась эта змеище. — Так, как тебя, я мало кого ненавижу. НенавидЕЛА, — поправилась она. — До того злосчастного дня, когда ты позвонил и рассказал анекдот про казачек и либеральную царицу. Я даже не подозревала до того момента, что ты слово такое знаешь. Просто поверь, ты и тот Александр Годунов, что был до покушения — совершенно разные Александры Годуновы! И начать стоит с того, что человек, тиранивший потомственную только за то, что её роду менее двухсот лет, и потому она не имеет права находиться в твоей компании… Такой человек не поедет в соседний город на ПОЕЗДЕ в общем вагоне чтобы спасти безнадёжно больную девочку из мещан. Просто потому, что ему на неё плевать, её для него не существует. И тем более ты НИ РАЗУ не был замечен играющим в политику — тебе на все эти Думы, Приказы и Собрания было глубоко плевать. А ведёшь себя тихо только пока взрослые не трогают твои игрушки. И на закуску, тебе совершенно точно было бы ещё больше плевать на одинокую льющую на тебя грязь журналистку. Ты бы обратил на неё внимания разве что с гастрономической точки зрения, но никак не стал бы просить помощи в каком бы то ни было деле… Да ты б за подобные дела и не взялся. Так давай повторю вопрос: Саша, кто ты?