Глава 13. Идеальная вербовка

Отныне ни один румынский гражданин, будь то еврей или немец, не получит визу, если предварительно не согласится работать на нашу разведку

(Николай Чаушеску)

Вот как у них так получается, у этих высших аристократок, а? Форма — полевая, камуфляж дружины, погоны — старшего сержанта… Пардон, вахмистра, у нас же кавалерия. Ну да, служила в пехоте, но раз форма дружины — то погоны равнозначные кавалерийские. На голове маска-балаклава, как у сопровождающих. Ничем, кроме отсутствия оружия, от них не отличается… А поди ж ты, за версту видно, что не она с ними, а они вокруг неё. Это ещё ничего, подумаешь, прошлась по кремлю до машины в сопровождении — мало ли. Тут все знают, кто эта скромная с виду женщина, глаз замылен. А вот как приехали в Лефортово — вот там и начался цирк с конями. Ибо мама шла с нами, детворой, которую, детвору, как бы и охраняли четыре грозных цербера, а она рядом — приглашённый специалист… Вот только местные, начиная с КПП, и все коридоры и двери, где мы проходили, отчего-то низко кланялись ей, а не нам. И нет, не узнавали — с чего бы? Говорю же, в балаклаве. Судя по недоумению на лицах персонала, тётки охраны сами не понимали, почему этой женщине с вахмистерскими погонами такую честь отдают. Просто аура от неё шла настолько мощная, что на подсознательном уровне все проникались. Осанка, небрежные повороты головы… Привычка повелевать, въевшаяся глубоко в кровь. Сегодняшний день прожит не зря уже потому, что я увидел, как это работает, и, скажу, что тоже так хочу! Но и мне, и Машке до такого уровня далеко, как ни обидно признавать.

В машине мама устроила ликбез, показывая нам знаки-пальцовки, которые нужно использовать по месту. Ибо она не должна ничего произносить вслух — могут узнать. Конечно, тем, кто вживую не общался с государыней, по голосу определить её будет непросто, но не стоит забывать, где мы будем находиться, а от «кговавой гэбни» можно ждать чего угодно. Вдруг догадаются? Так что общаться будем в основном жестами. Мы можем вслух давать кое-какие комментарии, но, в принципе, судя по простоте команд пальцовок, даже это может не потребоваться.

— Я тоже хочу в армию, — произнесла вдруг Маша, задумчиво наблюдая, как мама даёт мне последние, финальные ЦУ, а я внимаю. — Тоже хочу быть такой крутой, как ты.

Царица потрепала ей чёлку.

— Девочка моя… Не знаю, как бабушка со мной этот адъ вытерпела, но мне не по себе от одной мысли, что ты… Любая из вас, можете там оказаться. Наизнанку выворачивает. И вас у меня четверо, и конкретно ты не наследница. А она три года терпела, и забрала меня только когда я на сверхсрочку решила идти.

— Из-за мужчины? — хмыкнул я. — На сверхсрочку (1) решила из-за него идти, да?

Царица посмотрела с осуждением: «Саша, ты же обещал не поднимать эту тему при Маше!» Но ответила:

— В том числе. Это была большая и чистая любовь. Она навсегда останется в моём сердце.

— Всё-таки это была любовь! — констатировала Маша и глубоко вздохнула. Видимо зря маман перестраховывается, для семьи её девичье увлечение и взводные отношения «на троих» секретом не являются, как и судьба тех, кто те отношения составлял. — Я тоже хочу такую же большую и чистую любовь.

— В компании с двумя сестрицами? — поддела мама.

— А почему бы и нет? Зато вы с крёстной и тёткой Настей навсегда подруги, и всегда друг за друга горой. Даже несмотря на то, что его нет.

Что ж, не отнимешь. Так и есть.

(1) имеется ввиду, что основной контракт, после которого дают личное дворянство — три года (для офицеров после кадетского корпуса — пять); далеко не все, получив дворянство, остаются в армии и подписывают следующий контракт. Термины даны для читателя нашего мира, так как основной контракт — обязательный, условная «срочка».

В общем, приехали. Уже во дворе изолятора, куда наш кортеж пропустили, правда, буду честен, не сразу, кто-то в головной машине устроил у КПП скандал, царица поправила волосы и нацепила балаклаву. Такая специальная, женская, с дыркой сверху чуть сзади, и собранные в хвост волосы, а лучше сплетённые в косу, продеваются, откидываются и не мешают. Вот придумает же бабьё себе костыли даже из чисто мужских брутальных штуковин! Но так или иначе, с приготовлениями закончили, после чего вышли из машины и двинулись в допросную, куда нам должны доставить ВИП-«пассажира».

М-да, недооценил я «пресс-хату» в «Лефортово». «Кговавая гэбня» показала себя во всей красе, и, не ударяя палец о палец, превратила гордую дочь музы журналистики, уверенную в себе гордячку, которой сам чёрт не брат, в зашуганное существо, глядящее на нас с ненавистью и исподлобья. Синяк на полморды объяснял её такую зашуганность. Но буду справедлив, сломить её не смогли — за пеленой страха я ощущал внутри тётки стержень. Реакции притупились, но Тулина пока сдаваться не спешила, и её взгляд был полон не отчаяния, а всего лишь лютой ненависти.

— Привет, Радомила, — дружелюбно воскликнул я, снимая гитару с плеча и ставя на пол рядом со столом со своей стороны. Маша села справа от меня, а маму усадили в дальний конец камеры, за спиной этой дряни. Наша охрана встала за нашими спинами — мне их не видно. А рядом с Тулиной слева и справа горными пиками возвышались брутальные тётки из местных, заковавшие запястья журналистки за спиной, прикрепив их к специальному стоп-штырю из толстенного металла. Даже сильную одарённую освобождение из такого задержит.

— Не вижу на твоём лице радости, дорогая, — продолжал щебетать я, изображая, будто вокруг нас конкретная такая фиеста. — Ведь раз мы тут — значит есть шанс, что твои злоключения закончены. А у тебя грусть на лице. Как так?

— Пошёл ты! — фыркнула журналистка сквозь зубы.

Я посерьёзнел, подался вперёд.

— Радомила, ты зря ведёшь себя так агрессивно, ибо я действительно хочу тебе добра. Может не из человеколюбия, но именно мои люли для тебя добро, просто поверь.

— Пошёл ты! — повторилась она. — Долго меня будут держать без предъявления обвинения? Сколько вы нарушили законов? Конечно, вы такие крутые, царская фамилия… Но и на вас управа найдётся.

— Уверена? — подала голос Маша.

— Ну, к ответственности вас, может, и не привлекут, там же все рука руку моет, — исподлобья усмехнулась «клиент». — Но простой народ, узнав о ваших художествах, сильно изменит мнение о правящей династии.

Напугала еж голым мысом! Она собирается схватиться со мной, человеком, знающим постулаты Геббельса, видевшем воочию как ведётся крупномасштабная информационная война? Но проникнусь и не буду усугублять, всё же у нас вербовка, а не месть какая-то.

— Радомила, — тяжко, как воспитатель перед маленьким глупым ребёнком, вздохнул я, — ты говоришь как бы правильные вещи, если оценить их, как сферического коня в вакууме. С этой точки зрения всё верно. Но оторвано от реальности. Всё оттого, что не верно понимаешь ситуацию. Давай я тебе на пальцах объясню?

Пронзил её взглядом насквозь. «Клиент» прониклась, поёжилась.

— Понимаешь, мама отдала «Московское собрание» в целом и виновников того пасквиля в частности нам с сестрой. — Маша при этих словах величественно кивнула. — Вот только мы, зайка моя, несовершеннолетние. И чудить нам, как принцам, нельзя — слишком сильно на виду, будут осуждать. А зачем нам потеря репутации? Потому из всех возможных вариантов действия у нас только два инструмента: мордобой и закон. Вот положа лапу на сердце, что ты выберешь? Представь, что я добрый и дам тебе сделать выбор?

Журналистка презрительно скривилась. Но по лицу я видел, ни к какому ответу не склонялась. Перекачивала у себя в голове терабайты информации, но оной ей критически не хватало. Оказалось, она СОВСЕМ не знает юных царевичей, хотя до этого считала иначе, что знает царскую семью, как облупленных. Я не гордый, продолжил медленно давить:

— Ты сейчас хочешь произнести слово «закон», верно понимаю по твоим осоловелым глазкам?

Снова фыркнула. И сразу отвернулась, уставилась в пол рядом со столом со своей стороны. Чтоб не считал? Дура! Блин, мне её глаза видеть не нужно, чтобы понимать, что творится в этом мозгу с больной фантазией!

— Но ты молчишь — сомневаешься. И делаешь правильно, слушай свою интуицию, Радомила Ольговна, умнее будешь. И целее. Потому, что, например, Львовская, твой главред, может пойти только по статье «закон», там без вариантов, ибо у неё «крыша» Милославских, а с теми камрадами мама шутить не рискнёт. Её сейчас обрабатывают представители пяти разных Приказов и ведомств, и она сядет.

— СЯДЕТ, мать твою, Радомила! — рявкнул я, и от резкого крика головы в плечи вжала не только арестантка, но и Маша, и даже, частично, вертухаи. Только Мама с интересом наблюдала процессом, изучая меня, интересного суслика, в полевой обстановке. — Минимум на три года, — продолжил я спокойно. — И поверь, мы доведём дело до каторги, и любой суд, попытающийся проникнуться благостью к этой мымре за деньги любого из боярских кланов страны, сам пойдёт по этапу валить лес. Мы это сделаем просто из принципа, обозначим намерения для бомонда столицы. Чтобы в следующий раз думали до того, как что-то совершать против нас. Сами Милославские же встанут перед выбором: платить за «Собрание» просто гигантские, неподъёмные для редакции штрафы, или «скинуть» этот актив, отказавшись от сложившейся аудитории. И какое будет их решение -прогнозировать не берусь. И если от издания откажутся, я даже знаю на него покупателей, по крайней мере одних из возможных. Будешь на нас с Машей работать? — А теперь выдал самую насмехающуюся из своих улыбок, какую мог.

Арестантка запыхтела, но ничего не сказала.

— Чего молчишь? Скажи: «Щенок, я не верю, что вы это сделаете! У тебя кишка тонка!» Давай! Жги глаголом!

— Сделаешь… — буркнула она.

— Не слышу? — повернулся я к ней ухом, к которому картинно приложил ладонь.

— Я говорю, ты это сделаешь, сукин ты сын! Я долго думала, кто там в пресс-службе Кремля новенький появился, такой умный. А это, оказывается, его царское высочество отжигает! Тебе на пользу пошла амнезия, Саша. Когда забываешь, чего надо бояться и какие камни на пути, и просто действуешь, перешагивая через любые преграды… Иногда это благо.

— Засчитаем твой спитч как похвалу такому красивому и умному мне. — Надо не переигрывать, во мне всё же видят ребёнка, и нельзя людей разочаровывать — я словно Нарцисс задрал голову, ловя кайф. И, действительно, что-то от Саши во мне возликовало от самолюбования. Плохо, но об этом буду думать позже. Посерьёзнел. — Что ж, наши чувства взаимны, Радомила Ольговна, я тоже тебя безумно люблю и не хочу, чтоб ты села. Наоборот, считаю, твой талант не должен сгнить в таёжных болотах, должен приносить этой стране пользу.

— Только стране? — Она усмехнулась.

— А я себя, Радомила Ольговна, от страны не отделяю! — Кажется, во мне проснулась злость, и глаза мои сверкнули, ибо Тулина от этого рявка снова втянула голову в плечи и съёжилась — что-то почувствовала наследное, годуновское. — То, что я задумал — не игры зарвавшегося мажора, а реальный мегапроект по облагораживанию страны, — продолжил уже тише, но всё ещё на сильных эмоциях. — Получится он или нет — будем посмотреть, но я рискну попробовать. А значит посадить тебя не могу. И из оставшегося инструментария для воздействия остаётся не так много.

— Мордобой.

— Да. И без обид. Синяки лучше, чем тюрьма.

— Мне даром не сдалась Львовская! — в отчаянии закричала узница этого заведения. — Как и Милославские. Я же этого вообще не скрываю, и работаю на того, кто платит. Нельзя было просто подойти и предложить? Я ведь тоже не чужая этой стране, а если материал интересный… Зачем вот это вот всё! — в гневе окинула она подбородком тюрьму вокруг.

— Нет! — отрезал я. — Радомил, извини, после твоего косяка с той статьёй, мне просто нельзя подойти и нанять тебя, как фрилансера, ландскнехта прошлого. Наёмник это человек, которому ты платишь за работу, но которому ты при этом доверяешь воевать за тебя. А если я покажу, что доверяю тебе — над нами с Машей вся Москва будет потешаться. Понимаешь, к чему клоню?

— Высочество, давай лучше Сибирь, а? — устало скривилась узница. — Я не рабыня. Соловьи — вольные птахи и не поют в клетке.

— Не-а, — отрицательно покачал я головой. — Сибирь, каторга, лесоповал — это слишком просто. Помашешь там топором пару-тройку лет, и, конечно, у тебя будет время подумать о своём поведении. Выйдешь оттуда, допустим, перевоспитанной, правильной гражданкой, и больше не будешь косячить… А кто вместо тебя всё это время работать будет? Работа — это серьёзно, это головой думать. А ты вместо этого будешь с топором отдыхать.

Смешно с моей типа-шутки никому не было. Даже мне самому.

— Так что, Радомила Ольговна, остаётся только мордобой, — заключил я. — И не обижайся, пожалуйста. Это реально гуманнее, чем по статье.

— Что хоть сделать надо? — с ленцой, словно облагодетельствуя, скривила журналистка разукрашенную мордашку.

— Э, нет! Это так не работает! — хохотнул я. — Не надо делать мне одолжение, дорогая. Мне надо, чтобы ты смотрела мне в рот. Заглядывала, ожидая, когда я снова одарю тебя благами — то есть интересной темой для раскрутки очередного мегаскандала. И, как сама понимаешь, если буду давать тебе темы, я буду и защищать тебя от этого бренного несовершенного мира и живущих в нём злых-презлых людей. И снабжать любыми разумными нужными для работы ресурсами. «Собрание» газетёнка по сути «жёлтая», бульварное чтиво. Я же предлагаю перейти на уровень выше. Общероссийские газеты с миллионными тиражами, популярные журналы, телевидение. Интересно?

— Так-то вроде ничего, — ехидно фыркнула она, опа, а у нас ещё и ехидство не испарилось — плохо её тут били. — Вот только перед тобой придётся ноги раздвигать. В переносном, конечно, значении слова, ибо в прямом я как раз, может быть, и не отказалась бы. А Радомила Тулина тем и славится, что не раздвигает ноги, работая исключительно за портреты уважаемых цариц.

— Знаешь, я ведь не говорил, что ты не сможешь брать «левые» заказы, — на всякий случай оговорился я. — Работа на меня не подразумевает, что ты будешь вкалывать на Годуновых двадцать четыре на семь триста шестьдесят пять. Хотят тебя нанять для грязной работы другие? Легко! Я тоже люблю портреты цариц, и сам снабжать тебя ими в достаточном количестве не смогу — да просто потому, что мал ещё, слишком мало пока в голове тем, которые нужно освещать такому монстру, как ты. Единственное моё условие, ты не должна очернять царскую семью в частности и государство Россия в целом, как институт. Поясняю, царство — это работающий механизм, и хорошо он работает, плохо, но как система в целом непогрешим. Но вот в рамках системы могут быть говнюки и говнюшки, мешающие торжеству справедливости как в целом по стране, так и в отдельно взятом уезде. Продажные чиновники, потерявшие берега бояре, бестолковые командиры в войсках… Криминал зарвавшийся и щёлкающие орехи местные полицейские власти… Трубы отопления, лопнувшие в мороз из-за наплевательсткого отношения к занимаемой должности родовитого воеводы… В общем, в стране работы — поле непаханое! Да даже на царицу наехать можно, если обосновать. — При этих моих словах мама встрепенулась, я получил злорадное удовольствие от её реакции, ибо как-то одёрнуть меня она не могла. — Надо просто писать примерно в таком ключе: «Царица матушка, конечно, умница и красавица, и нас всех любит, но никто не святой кроме апостолов, все ошибаются, и вот так-то и вот так-то она считает неправильно, потому-то и потому-то». Понятен приём? Если без перегибов, если не хватать за ногу кормящего тебя, а легонько тявкнуть, то можно. Главное не частить.

— Выдумщик ты, царевич, — задумчиво покачала головой Тулина.

— Пойми, Радомила, меня не поймут, если я просто заплачу тебе за заказ. У меня два варианта. Хороший — я тебя вербую, ты становишься моей. Плохой — уголовка за клевету на лиц царской крови. Как уже сказал, минимум три года мы организуем. В этом случае тебя будут предварительно обрабатывать, то есть бить и давить психологически. Но если ты упрямая и не сломаешься, то тебя, избитую и почти сломленную, ещё и в санаторий отправят. После которого, с пометкой о сроке в досье, хрен ты на нормальную работу устроишься. Даже такая шарашкина контора, как «Собрание» тебя не примет. Будешь фрилансами побираться, за гроши, и только если в тайге не растеряешь свой талант. Что бывает запросто, ты ж знаешь, как меняются люди, пережившие тяжёлый стресс. Давай ты не будешь вредничать, а согласишься, и мы разойдёмся хорошими друзьями?

Она думала долго — я дал ей несколько минут. Сверлила нас с Машей глазами. Но, видимо, всё взвесив, посмотрев на меня внимательно, на Машу, снова на меня, на двух брутальных тёток из маминой охраны за нашими спинами. Наконец, приняла решение. Тяжело вздохнула, видно, самой не нравилось это решение, но трагически произнесла:

— Давай в тайгу. Лучше буду лес валить, чем на вас, уродов высокородных, вкалывать.

Я тоже тяжело вздохнул. Картинно — ибо и не предполагал, что она сдастся без боя, поведётся на уговоры. Да что там, если б она согласилась, я б разочаровался в ней! А ещё съел бы свою шляпу (хорошо, что я без корпусного берета, а шляпы в этой России не в моде).

— Что ж, тогда я обещал сестре показать увлекательную игру, в которую играют матёрые оперативники, когда «колют» клиента, — усмехнувшись, перешёл я к главному действию. — Называется «хороший полицейский — плохой полицейский». Слышала про такую?

— Как не слышать! Конечно. — Сидящая передо мной женщина побледнела. Поняла, что подписалась на жопу, просто пока не поняла её глубину.

— Ты главное не переживай, Радомил, — картинно-приторным участливым голосом продолжил я. — Как сказал, убить тебя нам не дадут. Мама запретила вообще любые фатальные повреждения. То есть тебе просто будет плохо, но без последствий. Ты выживешь. Но что могу точно обещать — тебе будет не просто плохо, а ОЧЕНЬ плохо! Так что держись! Ма-аш? — повернулся к сестре.

Той было не по себе, но она крепилась. Поднялась, отставив стул. Размяла кулаки и запястья. Обратилась к сопровождающим:

— Расстегните ей браслеты.

Взгляд тёток нам за спины, откуда, видимо, получили подтверждение, ибо обе в унисон кивнули и одна из них начала расстёгивать журналистке наручники.

— Маша не может бить тех, кто не может сопротивляться, — пояснил я растерянной Тулиной. — Это неспортивно. Наоборот, ты можешь даже попытаться ударить её. И если получится — претензий к тебе не будет, слово представителя царской семьи! — Я сделал жест: «Зуб даю». — Ключевое слово «попытаться», но технически вы будете в равной позиции. В остальном… Не обессудь.

* * *

Маша била её минут десять. Методично избивала, особо не усердствуя. То есть, как говорил тренер Альтер-эго, «как по censored ладошкой». Смотрелось красиво, но скорее приносило ощущение унижения, чем могло привести к болевому шоку.

Тулина выла, материлась. Призывала на наши головы все кары небесные. Маму нашу вспомнила — за что огребла сильнее и немного успокоилась, материться вслух перестала. Лицо её представляло собой яркую красочную картину, напоминающую осенний кленовый лес, но я знал, это обманчивое впечатление; десять минут работы целителя — и всё откатится на исходную, а может даже и старый синяк чуть сойдёт.

— Маш, хватит, — попросил я, видя, что и сама сестрёнка выдыхается. Ну, нет в ней кайфа бить тех, кто не сопротивляется! Она исключительно боец, а не палач, и это надо на будущее учитывать. Всё, что она сделала сегодня — делала исключительно по моей просьбе, пересиливая себя. И это на мой взгляд хороший знак. — Как-то ты без огонька её отовариваешь.

— Так убивать же нельзя, — парировала сестрёнка. Наклонилась к валяющейся и всхлипывающей от бессилия и унижения журналистке, провела ей рукой перед лицом. — Вроде всё нормально, переломов нет, жить будет.

— На болевой бы взяла? — пожал я плечами. — Можешь?

— Ну, если только чуть-чуть.

Далее сестрёнка опустилась на пол, сев на журналистку сверху, лицом ко мне, попой, соответственно, к жертве, взяв её ногу в захват, после чего перекрутила её, заставив узницу завыть от боли. Так, уже лучше! А то какой-то слишком стойкий оловянный солдатик у нас получился.

— Хватит! Хва-атит! — зарыдала Тулина, когда сестрёнка её отпустила. — Сколько можно! Всё равно не буду я на вас работать! Ни на кого не буду! Из принципа!

— Ну хорошо, допустим мы отступимся, — усмехнулся я. — И не кривись, мы — дети, для нас в этом не будет урона чести, спасибо хотя бы за ту науку, что успели с тобой постигнуть. Но как долго ты после этого сможешь работать без «крыши»?

Помолчал. Молчала и лежащая на полу (не спешила вставать) женщина. Думала. И именно эта мысль сегодня — главная. Потому я и оставил её напоследок, и только сейчас время козыри доставать.

— Радомил, ты неверно понимаешь, как работает этот мир. НИКТО из журналистов не может работать «ни на кого». Просто тебя считали клиентом Милославских, включая и самих Милославских. И пока ты не кусала руку, тебе дающую, они лояльно воспринимали твои «левые» заработки, только и всего. Так ведь и я то же самое предлагаю — работать на мою семью, и точно также бери «левак», если он не укусит нашу дающую руку. Что не так? Чего из себя неженку и недотрогу корчишь? А если я тебя сейчас выпущу, знаешь, что будет? Тебя перехватит кто-то ещё. Может Морозовы. Может Шереметьевы. Может даже Шуйские или Строгановы. Ты не будешь независима, не мечтай. Только если мы с Марьей сильно связаны и не можем тебя даже покалечить, то там, если откажешься, тебе в переднее место воткнут паяльник и будут долго смотреть, как ты орёшь от боли, кривясь от запаха палёного мяса, которое, впрочем, эстетического удовольствия от созерцания им не убавит. А после тебя прикопают в болотах, и скажут, что так и было. Девочка, не дури! Да, я молод, но у нас нормальное деловое предложение. Мы всего лишь сразу оговариваем твои границы допустимого с твоей стороны поведения.

— Пошёл ты! — повторилась она, но отнюдь не так уверено, как раньше.

— Девочки, помогите её «высокопревосходительству» сесть на место, — попросил я вертухаек, выделяя эпитет, с которого все присутствующие заулыбались. Сотрудицы, снова переглянувшись с охранницами за моей спиной, подняли журналистку, посадили и снова застегнули наручники.

— Как уже сказал, — продолжил я, — мы сейчас играем в игру «хороший полицейский — плохой полицейский». И ты наверняка думаешь, что Маша — плохой. Но ты ошибаешься. Ибо в этом эксперименте я не отделяю себя от сестры, МЫ с нею — совокупный ХОРОШИЙ стражник. А для контраста сейчас с тобой поработает плохой. А потом ты снова подумаешь над поведением, и после снова дашь ответ. Маэстро, прошу. — Я встал и уважительно поклонился маме. Отошёл в сторону, отставив стул чуть вбок. — Маш, страхуй её «высокопревосходительство». У неё, конечно, руки скованы, но вдруг захочет себе голову о стол разнести, или фигурой. Проследи.

— Угу. — Маша кивнула и обошла Тулину, встав сзади.

Мама подошла и села на её место. Пронзила, иного слова не подберу, острым взглядом арестантку. Ручаюсь, у журналистки по спине промаршировала целая армия мурашек — только сейчас она поняла, что всё, что было до этого — шутки. А теперь шутки кончились. И Годуновы — не лошня позорная, а серьёзная фамилия, и с нею, действительно, нянчились. Ибо дети, царевичи. А она не оценила.

Жест рукой, который я про себя назвал «поднять напряжение». И мама надавила.

— А-а-а-ай! Сучка! Менталист?

— А как ты хотела? — довольно фыркнул я. — Нам запрещено тебя калечить. Но ведь боль можно причинить и без физического воздействия, то есть без риска тебе что-то сломать.

— Это запрещено законом! Это… Это неправильно! Вас осудят!

— Кто? — Я картинно засмеялся. — Зай, добро пожаловать в реальный мир! У тебя больше нет «крыши», и то, что сейчас делаем мы — с тобой будут делать другие, только хуже. Без границ, без тормозов! Особенно, если ты перейдёшь кому-то своими разоблачениями дорогу. Нельзя работать без прикрытия со стороны могущественного рода, зай! Просто нельзя! И ты всё это прекрасно знаешь, просто, не будь нас, тщательно продумала бы, перед кем раздвинуть ноги. И раздвинула бы, и пела бы, соловушка, из клетки, как миленькая! Вся наша «вина» — мы сами тебе своё общество навязываем.

Жест: «усилить воздействие».

— А-а-а-а-а! — Тулина выгнулась дугой. — Не надо! Прочь из моей головы! Это моя голова! Выйди из неё!

— Ты не понимаешь, дурында, что Годуновы — САМАЯ могущественная семья в стране? — продолжал давить я. — И ложась под нас, ты получаешь лучшую «крышу» из возможных. Лучшую, понимаешь?

— Да какая вы лучшая! — в сердцах воскликнула она, и была до безобразия честна. — Да вас же чморят все, кому не лень! Вашу царицу только ленивый не имеет… А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!!!!!!!!!!

— Перестань! ХВАТИТ! — рявкнул я, вскакивая, стараясь успеть до того, как случится непоправимое — мамуля спалит паршивке мозг. А мама разозлилась от её слов не на шутку.

Успел — у Тулиной всего лишь из носа потекла кровь. Голова арестантки бессильно подалась вперёд, и не стукнулась о столешницу только благодаря удерживающим сзади наручникам.

— Не надо! — покачал я назидательно маме головой. И больше ничего не произнёс.

«Поняла. Виновата. Больше не повторится» — прочитал в её глазах. Ну, слава богу, осознала.

Навис над журналисткой, при этом поднявшей на меня ненавистный взгляд, и, не сдерживая эмоций, рявкнул, только не громкостью голоса, а интонацией:

— Кто нам сейчас сказал, что в Кремле в пресс-службе новенький? Который всю политику по связям с общественностью похерил? А ещё, что после возвращения я просто переступаю через камни, кажущиеся всеми неприступными?

Хлоп-хлоп, растерянные глазки. Тулина была жалка: отрихтованное лицо, текущая из носа кровь… Ничего серьёзного, но она почти готова. Вопрос в том, как сделать последний шаг для её окончательной вербовки, на что надавить? Страх? Хорошие отношения на страхе не держатся. Кайф от проделанной работы и перспектив творчества? Она ещё не осознала их, и пока не почувствует на своей шкуре… Можно сто раз услышать, какой вкус у мороженого, но пока его не попробуешь — все слова без толку. Перспектива карьерных высот? Каких? Она не уважает Годуновых, и, видать, есть за что. Что можно ещё попробовать? Личный вассалитет, предстать перед ней в образе абсолютного хищника, но не как представителя крутого рода/клана, а что это лично я самый крутой на этой планете? Они, такие, как она, уважают только и исключительно силу, и ничего больше! И «раздвинут ноги» перед сильнейшим — так заложено в женской природе, и даже обратная эволюция это не изменила. Просто сейчас и мои акции так себе, а акции царской семьи ещё ниже.

Что ж, решено. Попробую хищника и личный вассалитет.

— Дорогая, ты не всё знаешь, — коварно, как демон из фильма категории «Б» усмехнулся я. — Я был ТАМ… — ткнул пальцем вверх. — И вернулся оттуда.

Подумал, что некоторая информация будет лишней — мне надо человека вербануть, а не слухи по стране пустить. А потому обернулся к охране, посмотрел на вертухаев, и уверенно, стараясь походить на маму, шедшую по территории в балаклаве полчаса назад, произнёс:

— Прошу охрану покинуть помещение. Мне нужно провести приватные переговоры с раскрытием информации под грифом «секретно».

Встрепенулись все, даже мама. Но особенно — охранницы из местных.

— Со мной и заключённой остаются только моя сестра, царевна Марья, поверьте, она справится с арестованной. А также менталист дружины, как лицо, имеющее достаточный уровень допуска, доверенное лицо её величества.

Мама тоже обернулась, и, как бы невзначай кивнула нашим дружинницам, а те, для вида помявшись, кивнули вертухаям. И через минуту вся четвёрка охраны вышла, двери за ними закрылись.

Кровь из носа Тулиной почти перестала течь, она спросила без шамканья:

— И что же с его высочеством там произошло? За гранью?

— Откровение. — Я сел напротив сбоку, недалеко от мамы, продолжающей молча наблюдать за моим творчеством. — Мне было откровение, Радомила. Всех нас, наш мир, скоро ждёт испытание. Война. Не простая, общемировая. Что с нашей хреновой рождаемостью будет означать крах цивилизации, откат в варварство, и, по сути, гибель человечества. Мы одичаем до уровня животных. Одарённых животных, живущих на развалинах городов, не в силах повторить технологий прошлого.

— Кха-кха. — Это закашлялась Маша. Не от смеха, нет — я бы предельно серьёзен. А именно от того, что был предельно серьёзен, и она это чувствовала. Я не то, чтобы врал, но говорил то, что думаю, а это через нашу связь воспринимается истиной. Сам же… Анализируя происходящее в мире всё больше прихожу к мысли, что это человечество доживает последние десятилетия. У него нет прививки от глобальных войн, девки обязательно доиграются. Англия, Франция, Россия, Испания и Содружество сойдутся в битве на смерть, а к ним обязательно подключится Азия, Индия и Китай, когда европейские державы ослабнут. Неспроста же у нас главные болевые точки это граница с Ираном, Афганистан и Манчжурия? В Содружестве ведьмы взрастили феминистский фашистский режим, в Азии «шахерезады» живут по нео-фем-шариату, Китай и в том мире считал всех вокруг кроме китайцев варварами, достойными лишь ползать на пузе перед императором. В Европе тоже всё непросто: Германия доживает последние десятилетия, как и Испания, как держава, Франция слишком много на себя взяла и может подавиться от внутренних проблем, а Агнлия — такая Англия, что там, что здесь — везде. Всё плохо в мире, несмотря на то, что открытой большой войны пока нет, и я действительно считаю, что попал сюда не вовремя. Или наоборот, в самое нужное время, когда ещё можно что-то предпринять, чтобы избежать катастрофы. Эта мысль ещё не додумана мною, я не хочу быть мессией, но с другой стороны, а кто меня спрашивал? Принц, который будет выдан в другую страну, которая огребает от ведьм Содружества — минимум одна точка напряжения грядущей мировой войны. Я БУДУ участвовать в «движняке», даже если начну отбиваться руками и ногами. И этот мой настрой и прочитала Маша, а мама, глядя на её реакцию, округлила и без того широкие глаза. Но к счастью, удержалась, продолжила молчать.

— У нас мало времени, — продолжил я. — Всего несколько десятилетий. Я — один из столпов, кто сможет «разрулить» ситуацию. Слышала небось, меня хотят отдать в Испанию? Стану со временем их королём. С огромными связями здесь, в России. У меня есть шанс изменить, и мне, открыв угрозу, дали сил и решимости идти до конца. Я всё ещё тот изнеженный царевич Саша, которого чуть не убила ведьма, но теперь я Саша-воин, Саша-апостол, получивший задание идти по трупам, если придётся, но остановить катаклизм. И ты, Тулина, очень нужна мне. Сейчас моя задача — усиление государства, его сплочение, чтобы мы смогли выстоять в катаклизме. До мировой политики пока далеко. Но так и мне ещё пятнадцати нет!

Усмехнулся. Выждал реакцию, дав сказанным словам дойти до черепушки «превосходительства», как-то резко потерявшей задор и протестный лоск.

— Сейчас мне нужно провести в стране образовательную реформу и сокрушить могущество Духовного приказа, благодаря которому мы каждый год теряем тысячи ЛЮДЕЙ. Сирот, которых не могут усыновить и удочерить желающие сделать это, сирот, не воспитанных родителями, пусть и приёмными, не видевших любви и не могущих дать её своим детям. Мы теряем их, а с ними и государственную мощь, и всё это ради частных прибылей горстки зарвавшихся бояр.

Снова помолчал, ибо тут наступаю на больное для неё — она, похоже, очень сильно бояр недолюбливает, как класс и сословие. Мне это в плюс, но «вину надо дать настояться».

— А потому, Тулина, — продолжил я, — ты либо поможешь мне сокрушить их, либо я сожгу нахер твой мозг. Как вариант, тебя прикопают в Химкинском лесу. И мне плевать, кто что об этом подумает, и какая слава будет у царской семьи в народе. Как и наплевать на проблемы лично для себя. Сечёшь?

Хлоп-хлоп ресницами. Да, не ожидала она увидеть ТАКОГО Сашу. И она мне верила, вот что главное! Я, несмотря на детский вид, был достаточно убедителен.

— И если думаешь, что мне хоть что-то за это будет — это твои сложности. — Засмеялся, но больше подошло бы «закаркал» я. — Мне за это не будет НИЧЕГО. Кроме потерь в репутации, а я, как уже сказал, и так собираюсь идти по трупам — мне всё равно.

Журналистка молчала. Ошарашенная, слишком быстро менялась вокруг неё парадигма. Понимаю её, но если не сможет принять ситуацию сама и добровольно — будем помогать.

— Мастер, прошу начать с минимума, — кивнул царице, и она «воткнула в мозг» ей нечто, что они, менталисты, туда втыкают. Да ещё проворачивают.

— А-а-а-а-а-а!!! — ор журналистки. Но не сильный — пока воздействие слабое, терпимое.

Я сел на место, наконец, расслабляясь. Насильно заставил себя расслабиться, ибо вдруг почувствовал адреналин от осознания, что такой каменный цветок мне-Даниле может и не даться. Слишком плохо я пока разбираюсь в людях. Да, я определил психотип, что такая, как она, ляжет под сильного. Но с чего взял, что посчитает сильными меня и мою семью?

— А сейчас, видя, как тебе больно, чтобы хоть немного облегчить твою боль, я буду петь тебе песни, — издевался я. — Говорят, у меня красивый голос — как раз и оценишь, как тебе.

— А-а-а-а-а! Да пошёл ты! Все вы!..

— Все мы? — Расстегнул чехол, вытащил свою красавицу, провёл по струнам. Третья чуть ушла — подкрутил. — Кто «мы»?

— Бояре! Князья! Все мы! Уроды! Конченые! — вещала эта прелесть, и я заулыбался. Оказался прав насчёт нелюбви. А ещё… Ну вот, у нас махровый феодализм, до капитализма как до Китая на карачках, но уже есть свои социалисты, винящие в бедах народа правящее сословие. Позже проанализирую, на кого они больше похоже, может на какую-нибудь «Народную волю» того мира? Всё же миры слишком разные по устройству. Но то, что такие настроения в народе есть, если честно, обрадовало. Мир не безнадёжен.

— Зай, ты в любом случае ляжешь под кого-то. — Сыграл несколько пробных аккордов, выбирая, что петь. — На какой-то из треклятых ненавидимых тобой боярских кланов. Чья бы корова мычала?

— У-у-у-у-у-у-ы-ы-ы-ы-ы! — замотала головой журналистка, а я на это лишь улыбнулся — вспомнил себя вчера. Да, больно. Но терпимо же, просто неприятно, и больше всего бесит беспомощность, невозможность от боли отрешиться, как это можно сделать, если она физическая. Зато терпеть такое можно долго. Выть, да, но терпеть! А просить маму усилить давление чревато — сама говорила, она мозголом, сожжёт нахрен ещё мозги бедняге! А потому пытка, придуманная мною — это не собственно ментальное воздействие, отнюдь. Пытка — это РАВНОДУШИЕ к ней, такой страдающей нежной особе. Ей будет плохо, а я как ни в чём не бывало… Буду что-то делать. На вопрос «что» мозг подкинул две идеи — рассказывать Машке анекдоты, и петь песни. Анекдотов я знаю много, но мало ли, сколько дурында продержится? Вдруг закончатся раньше? Не повторяться же. А песен я знаю куда больше, чем анекдотов.

Наконец, поймал мысль и заиграл, и через четыре такта запел, без объявления названия:

Твоего лица глаза, твоего лица рот

Не забуду никогда, даже если умрет

Даже если умрет мировой океан

И не рыбы вместо рыб будут плавать там.

Мама повернула голову в удивлении. Машка стояла за спиной Тулиной и довольно улыбнулась — с нею идеей психологического давления успел перед выходом поделиться. Я подмигнул царице и продолжил:

И не рыбы вместо рыб, и не люди вместо нас.

Город был, остался дым, город просто погас.

Город просто погас, и остался лишь он

Запах тела твоего, тела твоего звон (1)

(1) Здесь и далее группа «Танцы минус»

— Следующая песня про Москву, — продолжил я почти без перекура. — Про маленького человека в огромном городе, его беззащитность на фоне разлитого вокруг невероятного могущества. Итак… — Заиграл вступление… И:

Я шагаю по проспекту,

По ночному городу.

Я иду потому что у меня есть ноги,

Я умею ходить и поэтому иду.

Иду навстречу цветным витринам,

Мимо пролетают дорогие лимузины.

В них женщины проносятся с горящими глазами,

Холодными сердцами, золотыми волосами.

Город-сказка, город-мечта,

Попадая в его сети пропадаешь навсегда.

Глотая воздух простуд и сквозняков,

Запах бензина и дорогих духов…

Сам не знаю, почему повело на Петкуна и его творчество. Под настроение получилось. Но так вышло, что именно такая тональность и такой ритм, и, что говорить, местами бедлам в текстах зашли «клиентке» на «ура». Она выла долго, затем из глаз её полились слёзы, но я их «не замечал» и преспокойно себе пел про расставание и половинки. И это подействовало.

— Хватит! Я согласна! — наконец, вскричала она почти через полчаса такой невероятной пытки равнодушием.

— А-а-а? — сбился я с ритма, прекратил играть. — Что-что?

Мама давление не ослабила, и Тулина снова завыла:

— Я поняла! Я всё поняла, ваше высочество! — Ого, я уже «высочество», да ещё «ваше». Расту! — Я — мелкая букашка, стоящая на пути… На вашем пути!.. — мягко сформулировала она, стараясь не уходить в высшие и мистические материи.

— Мелкая букашка, и что? — Заулыбался. Теперь главное не потерять её, не дать скатиться нашим будущим отношениям в негатив. — Радомил, мне не ужен человек, работающий из под палки.

— Можете на мгновение убрать воздействие? Прошу! Умоляю! Я не могу говорить, мысли накручиваются на этот вал!..

Махнул рукой маме «стоп», она прекратила.

— Говори.

Маша обошла журналистку, встав за спиной матери, ожидая, что эта прелесть скажет. Я не улыбался, смотрел с равнодушием. В глазах же Тулиной… Плескалось отчаяние. Не злость или ненависть — отчаяние! Тоже прогресс.

— Вы правы, никто не работает без «крыши», — собравшись с духом, начала вещать наш «клиент». — И я не смогу. Но я… — Вздох. Я перебил:

— Сразу переходи к концовке.

— Я согласна продать душу дьяволу и служить вам! — торопливо проговорила эта прелесть.

— Может, ты хотела сказать «работать на меня»? — уточнил я.

— Нет, я готова служить, — отрицательно замотала она головой.

— Почему? — Удивила. Да, всего лишь формулировка, но для феодального общества это очень важная оговорка. Работают по найму, за деньги. Служат — по убеждению. Даже без денег могут — и такое бывает.

— Потому, что с таким же равнодушием, каким вы пели, когда меня пытали, будете петь, когда по вашему слову будут убивать мятежных князей и бояр, — пояснила она, и я немного охренел от такого… Пояснения. — И вы будете делать это — убивать их! — торжественно сверкнула она глазами. — Вы не бесхребетная царица, вы — сможете, ваше высочество, найти на них управу! И я рада служить будущему государю Всероссийскому!..

Стараясь не смотреть на мать, я рявкнул:

— Полегче на поворотах, мещанка! — Аж вскочил. Снова заставил себя успокоиться, сел назад. — Радомила, наследницей её величества является и будет царевна Ольга. Я думал, ты в курсе.

— Я в курсе. — Журналистка усмехнулась и склонила голову. — По моим сведениям, царевич Александр — хвостик сестры Марьи, которого она тягает вечно за собой и ото всех защищает. Об этом знает вся Москва. Вся Россия. А ещё он — тупая истеричка, думающая лишь о себе, избалованный ребёнок, сплошная головная боль для семьи. Но мои глаза говорят обратное, вы — уверенный в себе муж, грамотный, знающий, как устроен мир, и что он в нём хочет, пока ещё не идущий по трупам, но это вопрос времени. Человек, ратующий за справедливость — а поверьте, я лучше многих в стране знаю реалии про сирот, и сама бы с удовольствием спустила Духовный и его руководство в деревенский сортир. А ещё я вижу, что царевна Марья уже признала над собой ваше старшинство. Не думаю, что за Ольгой дело встанет. Ибо «и цари земные склонят перед ним свои головы…»

— Вот только библейской хрени не надо мне приписывать! — снова не сдержался и рявкнул я. — Иисус был свят, он всех любил и всем всё прощал. Даже своё убийство. Я же всех ненавижу! И горжусь этим. И никому ничего прощать никогда не буду, не собираюсь. Моя задача чрезвычайно узка — спасти этот грёбанный мир от мировой же войны. И всё.

— Я склоняю голову перед вами и вашей целью, ваше высочество. — Она реально как можно (как позволяли оковы за спиной) наклонилась в мою сторону. — Если скажете Ольга — значит Ольга. Вам решать, каким троном владеть и каким царствовать. Я же готова сделать всё, что в моих силах для вашего торжества и торжества вашей… Задачи? Бремени?

Кажется, я перестарался. Абсолютный хищник, блин? Ага, добился своего — она в это поверила. Как, почему? Да хрен сейчас поймёшь! Но торкнуло девчонку знатно!

— Миссия. Это просто миссия, как шпионская, только глобальнее, — сформулировал я термин, которым, похоже, придётся довольно часто оперировать.

— Я готова отдаться вам, и помогать в этой миссии, — снова торопливо продолжила она. — Стать вашим вассалом не могу, к сожалению, не дворянка, но мои мысли будут полностью принадлежать вам, ваше высочество.

— Что ты с нею сделала? — не выдержал и ошарашено взглянул я на нашего менталлиста. — У неё это пройдёт?

Царице и самой было не по себе, она лаконично пожала плечами.

— Капец! — сформулировала общий настрой Машка.

— Она ведь не врёт? Действительно считает, как говорит? — снова спросил я у царицы. Та отрицательно покачала головой. То есть всё реально плохо.

«Саня, ты хотел этого — ты получил. Ты ж даже гитару взял для создания спецэффекта, — подсказал некто внутри меня. — Всё, дерзай, братан! Разруливай!»

Я поёжился. Легко сказать, «разруливай»! Сложнее понять, что в принципе тут возможно сделать, чтобы ситуация не слетела с катушек.

— Радомила, а если скажу, что я пошутил насчёт миссии и откровений? — попробовал зайти я с этой стороны. — Чтобы произвести на тебя впечатление ради вербовки? А на самом деле этого не было?

— Я скажу, что верю вам, ваше высочество. Пошутил — так пошутил. Ха-ха. — Снова склонила голову.

Мимо. «Я понимаю, что об этом нельзя трепаться, можете на меня положиться — не предам». Жесть!

— А если у меня не получится? — вырвалось у меня, и как-то жалко.

Она пожала плечами.

— На всё воля божья.