Он появился, когда мне стукнуло семь лет. Это случилось как раз в день рождения – в один из тех неповторимых дней, еще не омраченных мыслями о прожитом и сделанном, когда удивительными казались не только события, но и само солнце, и дуновение ветра, и запахи земли.

Я открыл дверь, готовый принять поздравление сверкающего весеннего утра, и увидел на крыльце пса. Он посмотрел на меня желтыми глазами так спокойно, будто мы были знакомы всю жизнь, и завилял хвостом.

Это было поразительно. Первое, что пришло мне в голову, – тролли. «Конечно же только тролли, этот шкодливый подземный народец, могли подкинуть мне такое уродливое существо, и так неожиданно», – подумал я, вспомнив незадолго до того прочитанную сказку.

Песик был действительно на редкость уродлив. Это бросалось в глаза сразу. У него была несуразно большая голова, вывернутые передние лапы с нависшими коленками и длиннющее туловище. Он был как такса, только значительно больше, и лохматый. Пока я его рассматривал, он подошел ко мне и попытался встать на задние лапы, что ему, при его крокодильих формах, так и не удалось.

Пес, получивший кличку Тролль, остался у меня. Тролль не был ни служебной, ни охотничьей собакой, и в нашем хозяйстве мог бы, пожалуй, сойти лишь за домашнего шута. Поэтому взрослые не вмешивались ни в его воспитание, ни в наши отношения. Мы были предоставлены себе. Мы были отдельной республикой, в которой я стал ее президентом, а он – моим подданным.

Как подданный, Тролль отличался образцовой солидарностью во всех моих начинаниях. Повсюду он неотступно следовал за мной. Я постоянно чувствовал на себе взгляд его желтых простодушных глаз, пытавшихся понять, что я делаю. Его стремление соучаствовать в моих делах было трогательным и доходило до курьёзов. Мы вместе ходили купаться на пруд и бродили по степи. Заметив, что я шарю в траве, разыскивая клубнику, он принимался делать то же самое, весьма аккуратно отделяя ягоду от трехпалых листьев. Точно так же он ел, глядя на меня, зеленый лук, опавшие груши-дички и желтые, забытые на грядках огурцы.

Одним из самых любимых мест у нас был сеновал. Тролль научился залезать по крутой лестнице сам, потешно переваливаясь, напрягаясь длинной спиной. Мы слушали дождь, стучавший в тесовую крышу, я вслух пересказывал ему прочитанные книги, а он в знак признания пытался лизнуть мне щеку и обнюхивал, щекоча, мое ухо.

Тролль подрос. Говорили, что его уродство увеличилось пропорционально росту. Я этого не замечал. Вероятно, он стал бы настоящим монстром, если бы вырос до взрослой собаки. Но этого не случилось. В начале зимы Тролль зачумился. Ему ввели противочумную сыворотку, однако болезнь не уходила. Всегда чистые, чуть печальные глаза его были теперь мутны, тело изгибалось в жестоких судорогах. В перерывах между приступами глаза Тролля прояснялись, он лизал руки, извиняясь за причиненные хлопоты, и протяжно, по-стариковски вздыхал.

На восьмой день утром я обнаружил его окоченевшим, с мучительно оскаленными зубами. Это была только моя потеря. Я стеснялся показывать свое горе, опасаясь насмешек, и потому пережил его в одиночестве.

Прошли день, ночь; рано утром я положил Тролля на санки, отвез в степь и похоронил там в глубокой, занесенной снегом канаве. Стоя на ее краю, я горячо, взволнованно думал о том, какая большая и преданная душа жила в моем уродливом друге. Впервые, вероятно, коснулся я тогда истины, которую познал потом, – форма сосуда еще ничего не говорит о его содержании.