Так док стал «минированным». Или «Миня-доком», как прозвали его на заводе.

У военных моряков каждый механизм, каждая веревочка, именуемая шкертиком или кончиком, имеет своего хозяина, ответственного за это имущество. Таков порядок на флоте.

– Старшина! – вызвал командир Булёлю. – Медведь поступает в ваше заведование. Вы больше всех хлопотали – вы и отвечайте. И чтобы на доке все было о’кей!

– Есть, трищ-капитан-инжнер-треть-ранга! – вытянулся Булёля. – Все будет в о’кее! Разрешите идти?

Но хозяином Мини считала себя вся команда. Матросы в свободное время крутились возле ларька-теремка, угощали Миню сахаром и галетами, учили всевозможным штукам. Морякам не терпелось поскорее обучить медведя. Команд было множество, Минька путался и вскоре понял одно: надо что-то сделать, за это дают лакомство.

– Миня, смир-рна! Адмирал!

Но Минька начинал прыгать на всех четырех и мычал, вытягивая губы трубкой.

– Ишь обрадовался начальству! Гляди, получишь нарядик вне очереди! – Путаница Миней команд еще больше веселила матросов.

– Миня! Полундра!

А Миня, вместо того чтобы спрятаться в конуру, медленно валился на бок и замирал на палубе, как при отбое.

– Отставить! – покрикивал на моряков старшина. – Животное портите. Каждый должен выполнять команду только непосредственного начальника. Тут любой запутается, когда столько командиров.

– А кто над ним начальник?

– Как – кто?! В чьем он заведовании? Вот буду в отпуске, съезжу на консультацию в Сморгонь. Я слышал, это место когда-то славилось тем, что там умели учить медведей. Сморгонской академией называли. Может, кто остался там из знающих людей. Обучу Миню – выступать будем!

Булёля выпросил у командира разрешение спускать медведя с цепи. Деться ему было некуда: кругом дока была вода, заводская бухта, а у сходни на берег всегда стоял часовой. Минька носился по пустой просторной стапель-палубе, где при работе дока стоят поднятые корабли. Он принимал участие в уборке снега, растаскивал с рабочими сварочные провода и воздушные шланги. Играя с резиновыми проводами, путаясь в их кольцах, Минька посматривал на сварщика: ну, как опять запалит свой страшный огонь? Несколько раз поблизости от него начинали варить, он уже знал, что это такое. Медведь чихал от запаха и дыма сварочной дуги, пугался ее вспышек и треска и удирал, вскидывая кургузый зад, к своему теремку.

Многоснежная камчатская пурга заносила его жилище по самую крышу. Минька долго не показывался.

– Не знает небось, что пурга кончилась! – смеялись матросы.

– Может, заснул? – посматривал на сугроб Булёля. – Чем не берлога?

На доке объявляли аврал.

– Миню не откапывать! – предупреждал старшина. – Пусть поспит. Может, он теперь до весны.

Наверху, на топ-палубе, появлялся кок, украинец Гнат.

– Зараз будеть ему побудка!

Кок начинал скоблить какую-нибудь кастрюльку. При этих звуках Миня не мог оставаться безучастным. Снег перед конурой дыбился, дышал и наконец взрывался. Под хохот авральной команды появлялся заспанный и всклокоченный, весь в снегу Минька. Он фыркал, отряхивался и тяжелыми махами проминал ход в сугробе туда, где обычно сыпались подачки из камбуза.

– Ну погоди, Гнат! – грозил снизу старшина. – Я тебе нынче самому сыграю побудку! Часа в два ночи!

– Добре, старшина! – соглашался кок. – Тильки тоже сготовь менэ що-нибудь вкусненька!

Со временем все привыкли к тому, что на доке живет медведь.

Рабочие сами просили дать им наряд на ремонт «Мини-дока». В обед они угощали Миню, а он попрошайничал и занимал их своими проделками. А когда потеплело и на стапель-палубе появился стол для домино, медведь крутился возле людей в брезентовых робах, шумно забивавших во время перерыва «козла», заглядывал и пытался сгрести со стола кости. Вместе с рабочими он веселился, когда кто-нибудь азартно стучал костяшкой и кричал: «Вста-ать! «,Р-рыба‘‘!» – и однажды так хватил лапой по столешнице, что все доминошки, как стайка птиц, взмыли в воздух.

Завод был перегружен работами, но ремонт дока стал опережать график. Я и не предполагал, что Миня может оказать такую услугу.

– А где вторая бригада монтажников? – спрашивал на оперативке главный инженер завода. – Что, тоже на доке?! Ты брось эти штучки! – грозил в мою сторону главный. – Мы плавбазу срываем, а он, видите ли, людей медведем сманивает!

Освоился со своим житьем на доке и Миня. Он уже не путал команд и, когда нужно, вытягивался, «отдавал честь» правой лапой, валился на бок при слове «отбой». Но больше всего он любил, когда раздавалось: «Команде пить чай!» Миня поднимался на дыбки, загребал правой лапой, требуя угощения, а левой поглаживал по мохнатому животу.

– От понятливый! – восторгался Булёля. – Он бы еще что-то сделал, да мы не можем научить. Тоже ведь, надо знать… Надо, надо мне в сморгонской академии побывать!

При встрече со мной Миня знал твердо: должны быть пряники. Если я давал что-то другое, Минька торопливо съедал и настойчиво лез в руки, тыкался в карманы: пряники, пряники-то где?

– А вы любитель, – улыбалась продавщица в магазине, – вы один наш план по пряникам делаете…

По узкому трапу Миня приловчился забираться на топ-палубу. Странно было видеть появившуюся в люке лобастую медвежью башку и лапы, скребущие когтями по рифленым металлическим ступеням. Он выбирался наверх и, очень довольный своей ловкостью, радостно топал по узкой и длинной топ-палубе в конец дока. Он любил это место. Там, пожалуй, было спокойнее всего. Внизу, по стапель-палубе, ходили рабочие и матросы, шипела газорезка и гудели сварочные аппараты, что-то тащили, чем-то гремели… Там шел ремонт, его шум и суета надоедали медведю. С топ-палубы были видны цехи, тесно стоявшие у заводской набережной рыболовные суда. На судах работали люди, вспыхивала сварка, осыпая на воду искры, по набережной двигались неторопливые краны, поднимавшие то пучок труб, то доски, то ящики с отходами от ремонта. А по заводской бухте, называемой акваторией или попросту ковшом, ходили в битом льду трудяги буксиры «Серп» и «Молот».

А в другую сторону горбились сопки с темными пятнами кедрача и тянулась бухта, которую пересекала едва заметная тропка, проложенная по льду к дальней нефтебазе на том берегу.

Фигура Миньки тоже хорошо видна была на башне дока. Оторвавшись от дела, рабочие на судах улыбались и показывали друг другу:

– «Дежурит»!

– Опять «на посту»!

– А здоровый-то какой стал!

Вид с башен завораживал Миню. Он притихал, смотрел на суда, на людей, мычал потихоньку, будто напевая про себя песенку, и покачивал головой, то ли кланяясь издали, то ли осуждая.

Бежали за старшиной: Минька не мог слезть без его помощи. Трап не был рассчитан на медведя. Булёля заманивал Миньку сухими грушами и подстраховывал его, когда он, осторожно примериваясь, косолапо ковылял со ступеньки на ступеньку.

Но скоро Миня и это освоил. Он научился спускаться, как с дерева, задом.

– Сразу видно – сухопутный! – смеялись матросы. – Миня, какой же моряк спускается спиной вперед? Гляди, подставят тебе вилку!

У Миньки обнаружилась странность: он не мог оставаться равнодушным при виде долгополой одежды. Может, это напоминало ему бабку Осьмуху? А может, и еще тут было что-то такое, о чем знал только Миня. Матросы обычно ходили в теплых куртках-канадках из «чертовой кожи», не пробиваемой ветром, или в бушлатах. Шинель и тулуп, которые висели в дежурке, надевал только часовой. Вид моряка в долгополой одежде, должно быть, ужасно смешил Миню. Заметив идущего к трапу, сменившегося с поста часового, медведь мчался к нему и начинал заигрывать, вертеться вокруг, прыгать боком и старался зацепить болтавшуюся полу. Подбирая шинель, часовой удирал по трапу. Но Миня трап уже освоил. Почти так же резво он лез наверх. И вот – р-раз! – добротное матросское сукно не выдерживало, и разорванная пола повисала, путаясь в ногах. А тут, как назло, командир:

– Матрос Сенчук! Что за вид?!

И матрос получал приказ идти к боцману за нарядом вне очереди по уборке дока…

– Товарищ старшина! – обиженный матрос-первогодок показывал Булёле рваную шинель. – Ваше заведование, так вы хоть когти ему стригите! В чем же я теперь буду ходить? От командира ни за что влетело…

– Эх ты! – зачмокал языком интендант. – Зачем же ты на глаза командиру полез? Ну ладно, возьми мою… А я в старой похожу, она у меня еще хорошая…

Старшина Булёля был сирота. Как у многих белорусских детей, родителей у него отняла война. Его домом стал док, семьей – военные моряки. Когда у него вышел срок службы, он попросился на сверхсрочную и решил, пока будут силы, служить на флоте. Родных у Булёли не было, но осталась родина, его Белоруссия. И он, когда начинал тосковать по ней, уезжал туда в отпуск. Только не очень часто это случалось. Не так легко навещать родину, где у тебя нет родных…

Я подружился с Булёлей. По вечерам он у себя в каюте играл на мандолине белорусские песни. Легонько подергивая струны пластмассовым медиатором, Булёля глядел на гриф и тихо подпевал:

Глаза его становились грустными и смотрели куда-то мимо меня.

Старшина нес морскую службу умело и браво, но в общем-то он оказался человеком тихим и неразговорчивым. Может, был таким от природы, а может, его сделала таким война.

Но иногда он становился озорным, способным на любую мальчишескую шалость. Он мог запустить с башни воздушного змея, сделать смешную маску. Если откуда-то сверху вдруг планировали и козыряли в потоках воздуха, сквозившего между башнями, огромные «голуби», свернутые из устаревших ведомостей снабжения, ребята уже знали: это дело рук старшины. Наверное, в такие минуты к Булёле возвращалось его украденное войной детство. Но конечно, все это он делал в те немногие часы, когда команде предоставляется «личное время» и матросы пишут письма домой.

«А в самом деле, была бы неплохая пара – белорус с медведем, – думал я, глядя, как Булёля пускает сверху мыльные пузыри, а Минька гоняется за ними внизу по стапель-палубе и фыркает от лопнувших перед носом жидких шаров. – Немало бы доставили они радости ребятишкам где-нибудь в цирке или в ярмарочном балагане!»

Вечерами после работы мы с Булёлей ловили рыбу. Он и этим занятием увлекался, как мальчишка. Завод притихал. Лишь кое-где звякало железо, пошумливал двигатель траулера, начавшего испытания после ремонта. В золотой от заката воде бодро торчали наши поплавки. Наживку теребили селявки, поплавки подрагивали и ходили кругами. Минька сидел рядом и тоже смотрел на поплавки, нетерпеливо тыча носом в плечо Булёли.

– Ты что делаешь? – отстранялся Булёля. – Столкнешь ведь! – Но вот поплавок уходил под воду, Булёля вытягивал бычка, возмущенно топырившего плавники. – Ага! Еще один «бык»!

Больше брала мелочь. Булёля снимал рыбку, примерял ее к заклёпкам ближнего кнехта; если добыча была меньше расстояния между заклепками, он возвращал ее в бухту:

– Иди, «бык», нагуливай фигуру!

Миня провожал взглядом выброшенную рыбку, гукал и дергался.

– Ладно, ладно, не жадничай, – ворчал Булеля. – Жалеешь, а сам не ешь. На Камчатке коровы и те рыбу едят, а тебе все давай кашу с изюмом…

Булёле надоедали селявки, теребившие наживку, он заглублял крючок и скоро вытягивал плоскую, как лепешка, с оранжево-черными плавниками камбалу.

– Вот тебе, Миня, «гидрокурица»!

Так матросы в шутку называли ее за белое, будто курятина, мясо. Булёля кидал добычу в пожарное красное ведро, снова закидывал удочку и говорил задумчиво:

– Вот когда мы с батей ходили рыбачить на речку Ширяйку, раз во какую поймали рыбину…

И он рассказывал, как рыбачил с отцом. Но я-то уже знал, что, когда началась война, ему было всего полтора года, – все это он выдумывал…

И вот пришло время отпуска Булёли. А Минька остался. Минька скучал. Слонялся по доку, забирался на башню и подолгу стоял там, оглядывая завод и бухту. Но больше всего, видно, его тянуло в сопки. Там буйствовало короткое, но пышное камчатское лето. Плотной зеленой шубой покрывали сопки густые корявые каменные березы, чуть не вровень с ними высились заросли шеламайника, цвели лилии-саранки и кипрей, оттуда доносились запахи земли и трав… Уж не там ли его хозяин, печально-веселый белорус Булёля? Минька покачивался, переступал с ноги на ногу и, раздувая ноздри, ловил струйки ветра.

А у меня наступили горячие дни. Я даже ночевал порой на доке, в каюте старшины-интенданта. Отремонтированные в цехах механизмы везли на док, надо было их устанавливать и проверять в работе. Монтажники смонтировали котел и ждали топливо, чтобы провести «горячие» испытания.

Поздно вечером тяжелый док чуть качнуло. Это подошла и пришвартовалась самоходная баржа-нефтянка. Она доставила мазут для котла. Вахтенный моторист подсоединил шланг, включил насос и перекачал горючее на док.

Утром ко мне в котельное отделение прибежал дежурный:

– Минька исчез!

Его не сразу хватились. Подумали, спит в своем теремке. А когда кок Гнат принес любимой Минькиной рисовой каши с изюмом, никто оттуда не вышел. Теремок оказался пуст.

Два дня искали военно-морского медведя Миню. Матросы облазали весь док и весь завод, прилегающие дворы и подвалы, заросли кедрача и березняк на ближних сопках. Часовой клялся, что ночью на берег никто не сходил. Минька как сквозь землю – сквозь док – провалился.

Куда он мог деться?

Все стало ясно, когда в заводской ковш снова пришла нефтянка.

– Отвалил я от дока и пошел на нефтебазу, – рассказывал шкипер баржи-самоходки. – Чуть светает, туман… Подошел к пирсу, хотел пойти швартовы кинуть вахтенному, а на палубе у меня – медведь! О какой! Стоит и шею тянет, берег нюхает. Я – назад, дверь на задрайку. А вахтенный с причала кричит: «Кидай конец! Заснул, что ли?» А когда разглядел, что это медведь, – дёру! Слышу только, как каблуки по настилу застучали. Приоткрыл я дверь и вижу, что медведь целится на пирс прыгнуть, а баржа-то уже отошла, широко… Как он сиганет! И пошел в сопки. Поднялся и давай на всех четырех прыгать. А потом приложил лапу, вроде как честь отдал – ко-омик! Так и ушел…

А вскоре вернулся Булёля.

– Эх вы! – с чувством сказал старшина. – А я ему меду привез…

Он заперся в каюте и там провел оставшийся день отпуска.

– А может, к лучшему, а, старшина? – постучал я к Булёле. – Дикий зверь должен жить вольно.

– Да ведь не дикий он! – горевал Булёля. – Убьют его. С вертолета. Иль так наскочит…

Интендант сидел на койке и, шмыгая носом, молча пришивал на китель мичманские погоны. Пока он был в отпуске, пришел приказ о производстве его в мичманы.

– Ну что ты… Какой же уважающий себя мужчина, тем более летчик, будет расстреливать с вертолета беспомощного зверя?!

– А то ты не знаешь… – горько вздыхал Булеля. – Мало ли еще дряни на свете! Вроде бабки Осьмухи…

Я пригласил мичмана Булёлю в гости.

– Красивая клеенка, – сразу заметил хозяйственным взглядом интендант, разглядывая кувшинчики и шестеренки. – Надо бы нам на док в столовую купить.

Мы сидели у макаронного стола-буфета и пили чай с Минькиным медом. Мичман, как гость, восседал на голубом подаренном табурете, а я – на посылочном ящике.