В тюремном лазарете свежо и уютно, палаты просторные, стены в них нежно-салатовые, а кровати не лязгают при каждом движении измученного тела. Как будто это и не тюрьма вовсе. Весело жужжит кондиционер, весело кипят шприцы в кастрюльке. Приятно пахнет горчичниками, спиртовыми компрессами, вкусными лекарствами…

И питание здесь усиленное и улучшенное, не какие-то там кормовые комочки. Козловы с аппетитом съели на второй завтрак высокий сочный омлет с зеленым горошком, вязкую рисово-пшенную кашу с тыквой и изюмом, выпили по чашке чая с молоком, с бутербродами с черным хлебом с сыром. Точнее, он с аппетитом, а она так, за компанию. Настроение стало тихо улучшаться. Но Люба каждый раз с тревогой прислушивалась к стуку сапог в тюремном коридоре… – не за ними ли это люди в сером идут, чтобы отвести их в камеру пыток?

В лазарете шесть палат, объединенных в три бокса. Они редко пустуют, так что у хозяек лазарета фельдшерицы Розалии Григорьевны и медсестрицы Анны Петровны минутки нет свободной. Но для таких юных славненьких арестантов минутка нашлась, и не одна. Подошли, присели на кровать, Анна Петровна со стороны Вани, Розалия Григорьевна со стороны Любани. Обе старые и красивые, только медсестра потолще раза в два и пониже раза в полтора. И еще халаты у них разные.

– Ну как вы, ребятки? Чуточку получше? Головки прошли? – погладив ребятам лбы, спросила медсестрица в белом халате с черными пуговицами. – Вы успели затылками несколько раз об пол удариться, и довольно сильно, пока Генрих и Лаврик не догадались подсунуть вам под головы свои ладони.

– И часто, дети, у вас такие приступы падучей бывают? – поинтересовалась фельдшерица в черном халате с белыми пуговицами, бережно сдавив Любину шею, чтобы прощупать пульс на сонных артериях.

– Первый раз со мной такое… – испуганно прохрипела Люба.

– Первый и, дай бог, чтобы последний, – медсестрица трижды поплевала через левое плечо. – Вы на бедного старика зла не держите, он давно уже того… – Анна Петровна покрутила указательным пальцем у виска.

– Необратимые деструктивные изменения в сером и белом веществах головного мозга на фоне выраженного посттравматического синдрома, – внесла ясность Розалия Григорьевна. – А на пенсию с почестями отправить боятся, маршал тогда совсем вразнос пойдет, таких дел на воле может натворить… Лучше уж тут, под контролем, в родном Большом доме. Это же он наш дом построил тридцать лет назад, финансирование выбил, чтобы все по самому последнему слову науки и техники было!

– Вот его и держат тут, из уважения к прошлым заслугам, – смахнула слезу медсестрица Анна Петровна. – Специально четырех офицеров выделили, чтобы они деду во всем потакали, видимость создавали, будто бы он важнейшими делами занят, прямо государственной важности.

– А на самом деле все ключевые решения принимает, конечно, не маршал, а три его любимых ученика-генерала, – выставила указательный, средний и безымянный пальцы фельдшерица Розалия Григорьевна. – Просто двое из них уехали на Первый Международный конгресс лучших спецслужб мира, вся текучка на третьем, он буквально зашивается под грудой дел… Вот ветеран наш и разошелся, решил помочь ученику – инициативу в свои руки взял, как в лучшие годы.

– Вы не бойтесь, ребятки, у него из пистолета все пули вынуты, он вас шлепнуть не сможет, даже если очень захочет, – обрадовала ребят Анна Петровна.

– Я надеюсь, дети, вы ко львам никакого отношения не имеете? – спросила вдруг встревоженно Розалия Григорьевна.

– Не-а. А что? – ребята насторожились, Люба даже на локотке приподнялась.

– Львы – это у него пунктик, сразу крышу сносит! – с восторгом поведала медсестрица, укладывая девочку обратно на подушку. – На него в Африке львица напала. Он успел в нее выстрелить, прямо в сердце, но она успела ему ноги разорвать, до костей прям. Кровищи было!..

– Пришлось обе конечности ампутировать по середину бедра, чтобы сепсиса и гангрены избежать, – уточнила фельдшерица. – В Анголе это случилось, во время длительной служебной командировки, сорок лет назад. Мы тогда с Аней тоже там были, молоденькие совсем, санитарками работали…

– На львиц он зла не держит, бабы все-таки. Честь офицера не позволяет! Зато всю свою злобу лютую на львов перенес как на мужиков, – Анна Петровна вынула Ванину руку из-под одеяла, согнула в локте и положила на грудь ладошкой вниз.

– И еще на тех, кто со львами в хороших отношениях. Он их подсознательно своими кровными врагами считает. И не успокоится, пока морально не уничтожит. Вот такая психотравма… – вздохнула Розалия Григорьевна и засунула Любане градусник под мышку.

– Но вам бояться нечего. Отсыпайтесь, набирайтесь сил для новых допросов и пыток, – вдохновила ребят медсестрица Анна Петровна, жалостно улыбнулась и встала.

– Мы вас тут до следующего утра подержим, витаминчики поколем, – пообещала Розалия Григорьевна, фельдшерица. – Отдыхайте, дети.

Дети попытались силой мысли заставить температуру подскочить до 39,9, чтобы подольше задержаться в лазарете. Облом, – выше 36,9 не пошла. Уперлась, и плевать хотела на Любино скрежетание зубками. Встали и поплелись в лазаретную уборную, одну на две палаты, чтобы посмотреться в зеркало и проверить свой последний редкий дар – понимать друг друга молча, без слов.

Лучше бы не глядели! Таких несчастных бритоголовых уродов они в зеркале еще не видели. Помятая Люба сильно побледнела от всех последних страданий и разочарований, а Ваня от них же потемнел, особенно под глазами. И оба стали еще больше похожи на того болезненного мальчика из страшного сна. Который, кажется, победил…

– Попробуй понять, что я сейчас скажу. Только не спеши, сосредоточься, – произнес Ваня вслух, переглянувшись с сестрой, и начал выразительно ничего не говорить, едва заметно шевеля бровями.

Минута молчания и взаимопонимания истекла.

– Ты говоришь, что все будет хорошо и мы отсюда обязательно выберемся? – с робкой надеждой заглянув ему в зеркале в глаза, предположила Любаня.

– Точно! – обрадованно улыбнулся Ваня. – Молодец, как это ты догадалась?

Люба как-то сразу вся засветилась изнутри, воспрянула духом. А брату только того и надо. Обманул ведь он сестренку, на самом деле совсем про другое молчал – что очень жалко льва, если его правда застрелили. Но Ваня всей братской интуицией почувствовал, как важно сейчас Любе зацепиться за этот последний дар, который у них оставался с прошлых времен… Нельзя было плохой правдой добивать хрупкую Любкину надежду.

– Ура, работает! – Любаня подпрыгнула на одной ножке. – А теперь давай я что-то молча скажу, а ты поймешь.

Во дура! Сама же нарывается на неприятность! Шансов ноль, что он угадает. Но не успел Ваня ответить, как в дверь уборной кто-то начал колотить.

– Пошли, раз человеку срочно надо, – обрадовался он и открыл дверь наружу.

Ребята носом к носу столкнулись с Анджелой Д. Она нагнулась, прошмыгнула между ними и уселась на унитаз, а ребят ухватила за руки, не хотела отпускать. Из нее громко хлынуло, а из глаз потекли слезы, и обезьянка стала что-то рассказывать, довольно вяло и обреченно. Ваня ни черта не понимал, Любаня тоже, к тому же так сильно завоняло, что они вырвались и убежали к себе в палату. Потом им вкололи витамины, потом был обед. После обеда они прилегли на полчасика… а заснули на целых семь часов. И приснился Ване странный сон…

Они с Любой лежат на широкой кровати, причем каждый на своей подушке. В дверь кто-то вежливо стучит. «Войдите!» – говорит Ваня. Железная дверь с лязгом открывается, и входит тот же ночной бледный мальчик. Только он уже немножко другой – осунулся, пришел без палки с собакой и без капризной болезненной улыбки. И таким он еще больше стал похож на нынешних Ваню-Любаню. Мальчик подходит к кровати… и вдруг он уже лежит между Любой и Ваней, только без подушки, заложив обе руки за голову.

– Как жизнь, Козловы? – спрашивает мальчик.

Ваня хочет послать его куда-то далеко, но не может – рот набит рисово-пшенной кашей с изюмом.

– Хреновато, – признается Люба. – А тебе какое дело? Ты что, подсадной? А ну, брысь с нашей шконки!

– За «подсадного» в следующий раз пасть порву. Фильтруй базар, Люба-Любушка, – мальчик впервые назвал сестру по имени, да еще так ласково, что Ваню передернуло, он своей кашей чуть не подавился. – Я по-хорошему зашел, надо по душам поговорить. Кончайте дуться. Что у вас без моей помощи ничего не получится и что вам без меня будет …![8] – это я знал. Но я не догадывался, что мне без вас будет еще хуже. Бессмысленно, пусто. И так одиноко, что… Понимаешь, сестренка? – мальчик повернул к Любе голову, и Ваня увидел его бритый бледный затылок.

Люба ничего не ответила, но, видимо, кивнула головой, потому что мальчик как-то сразу оживился, у него даже затылок чуть порозовел.

– Тогда предлагаю заключить мир и дружбу! – произнес он торжественно. И тут же добавил, уже более прохладно: – И советую вам принять мое предложение. Потому что без моей помощи вам из этой задницы не выбраться. А выбираться надо. Срочно, прямо сейчас, втроем. Завтра будет поздно.

– Из какой задницы – из тюрьмы? – спрашивает сестра задумчиво.

– Да не только, – отвечает мальчик.

– Из всего Большого дома?

– Да не только, – отвечает мальчик.

– Как – из нашей родной резиденции?!

– Да не только, – отвечает мальчик.

– Что – из нашей великой страны?!

– Это не я, это ты сказала, – отвечает хитрый мальчик. – Ну что, мир-дружба?

– Черт с тобой, мир, – буркнула сестра, и Ваню возмутило до глубины души, что она посмела дать ответ, не посоветовавшись с ним.

– Ну давай: мирись, мирись… – мальчик занес над Любой правую руку с оттопыренным мизинцем, она подняла свою левую, их мизинцы зацепились друг за дружку… И тут же соединились и переплелись их звонкие голоса:

А Ваня слушает и никак не может проглотить свою чертову кашу, которой становится во рту все больше и больше.

– Вот и хорошо, – говорит довольный братец. – А раз нас теперь трое, то и звать нас надо по-другому, как троих. Мы теперь Ваня-Ушаня-Любаня! Привыкайте.

– А почему Ушаня? – спрашивает Люба. – Фу, мне не нравится…

– Не огорчай меня, сестренка. Ты думаешь, я такой, каким ты меня сейчас видишь? А вот и нет! Таким я был бы, если бы родился. Вместе с вами, с тобой и с Ванькой. А на самом деле я совсем другой… По форме похожий на ухо. На человечье ушко. Теперь поняла мое имя?

Люба снова ничего не ответила, наверное, опять кивнула.

«Только Ушани мне не хватало между мной и Любкой», – сердито подумал Ваня во сне.

А этот Ушаня быстро освоился в чужой кроватке, не только голову, но и весь уже, всем телом поворачивается к Любе и начинает ей что-то шептать на ушко, а руку кладет по-братски на ее живот… Вот этого Ваня не стерпел, взорвался кашей в потолок, вскочил в кровати… и проснулся.