– Ты чего? – спрашивает его как ни в чем не бывало сестренка под боком.

Ваня озирается спросонок – а уже вечер, на столе ужин остыл, в лазарете тихо, похоже, скоро отбой.

– Ничего. Ты сейчас спала?

– Ну да, с тобой уснешь… Ты последний час храпел, прямо как наш нянька. Только он в дальнем углу, а ты прямо тут, над ухом.

Ваня решил про свой сон пока не болтать. Вдруг он окажется самым обыкновенным, никаким не вещим сном, без всяких серьезных последствий? Зачем тогда сестренку зря баламутить?

Поужинали, попили чуть теплого чаю с лимоном.

– Слушай, давай нашу подругу навестим? – предложил вдруг Ваня. – Она же рядом, в соседней палате, раз к нам в туалет ворвалась.

– Да ну-у-у, мы же все равно ничего не поймем… только провоняем рядом с ней, – Любаня наморщила носик.

– Да ладно, не успеем провонять, мы всего на минутку. Пожелаем ей спокойной ночи, и все. Все-таки… мы в ответе за тех, кого оживили.

Последнюю фразу Ваня даже не думал произносить, она сама как-то возникла в голове и произнеслась. Любаня только плечом удивленно пожала. Анджела Д. сидела с ногами на кровати в той же утренней арестантской робе – только надетой задом наперед, застегнутой на спине и с рукавами, завязанными сзади в узел. Получилось что-то вроде смирительной рубашки. Увидев ребят, обезьяна нахмурилась и отвернулась к стенке. Ваня потянулся, чтобы ее развязать, но она отпрянула, затравленно забилась в дальний угол.

– Смотри, что они с ней сделали, гады! – Ваня ударил кулаком по тумбочке. – Наверное, хотели сломать во время допроса. Значит, сломали?

– А может, ее пытали? – предположила Люба.

– Не болтайте глупости, дети, – раздался успокоительный фельдшерский голос позади.

Розалия Григорьевна подошла к Анджеле Д. и пощупала пульс, а затем напоила испуганную шимпанзечку раствором электролитов из чашки.

– Никто ее не пытал, даже допросов еще не было. А вы с ней давно знакомы? Не замечали у нее суицидальные наклонности?

Ване с Любой пришлось по секрету рассказать фельдшерице про недавний эпизод с повешением на сосновом суку.

– Ай-ай, грех-то какой… А у нас, дуреха, таблеток наглоталась, – подключилась к разговору подошедшая Анна Петровна. – Тайком залезла в шкафчик с лекарствами, похитила целую коробку – небось, думала, что там психотропы. А там слабительные оказались, на ее и наше счастье. Весь день в туалет бегала! Пришлось ее теперь мягко зафиксировать, для ее же пользы, чтобы не повторила попытку. Вы уж вправьте ей мозги, ребятки, она вас вроде слушает…

Когда фельдшерица с медсестрицей вышли, Ваня погрозил Анджеле пальцем, как строгий воспитатель:

– Ты чего наделала, подруга? Мы тебя зря, что ль, с того света доставали? Чтобы это в последний раз было! Поняла?

Анджела начала почти беззвучно шевелить губами, глядя ребятам в глаза с такой космической горечью, что им стало страшно и за нее, и за себя. И вдруг у Вани в голове, где-то слева, почти на самой границе с Любаней, что-то щелкнуло и включилось, запульсировала голубая змейка на виске…

– …потому что мне без тебя жить не хотелось. Ведь это я тебя открыла, спаси-спаси-спаситель! И поклялась служить тебе, пока дышу, ты помнишь? А ночью ко мне во сне приперлась Тень Бабки, чтоб ей пусто было. И велела, чтобы мы с тобой расстались. На-всег-да.

Анджела начала раскачиваться на кровати взад-вперед, словно зомби. Издаваемые ею звуки стали совсем невнятными, Ване пришлось зажмуриться, чтобы разобрать их и понять.

– Завтра ты совершишь большой прыжок через океан, и тебя ждут великие дела. А я должна остаться тута, в заложниках у этих человекобразов в черных сапогах. Так надо, чтобы сбылось про-про-пророчество из Книги Откровений. И еще Тень Бабки просила передать, чтобы ты этой ночью и завтра ни черта не боялся. Кто не рискует, тот не пьет шимпанское, сказала она. Прощай, мой Космический Братосестр! – обезьяна хотела прижаться к Ване-Любане, но смирительная роба не дала. – Не забывай Анджелу! Все, не стой, уходи, уходи, убирайся отсюда. А то зареву-запсихую, и эти две старые мухи цеце опять меня в руку ужалят. Прощай, спаситель. Я тебя люблю…

Ваня-Любаня помахали подруге, а потом целый час до отбоя и столько же после перешептывались: что все это значит? И решили, что все это значит только одно: ночью они должны совершить побег из тюрьмы и вообще из Большого дома. Не дожидаясь, когда их вернут в камеру. Оттуда не сбежать.

Дотерпели, когда лазарет погрузился в сон и храп, погас свет в комнате медперсонала с приоткрытой дверью. В ночной тишине оказалось, что арестантские башмаки 35-го размера скрипят при каждом шаге – пришлось их снять и идти в полосатых казенных носках. На цыпочках прокрались по старому паркету лазарета, вышли на прохладные плиты тюремного коридора… и тут же замерли.

Коридор оказался не совсем темный, не совсем пустой. На стенах горели, пускай и еле-еле, лампочки в канделябрах. А метрах в тридцати направо, на противоположной стороне закругляющегося коридора, перед одной камерой стояли часовые. Почти голые! Только пилотки чуть набочок, да черные туфельки на каблуках, да в ремешках кожаных. А на ремешках – автоматы, и вряд ли игрушечные. Но хуже всего, что часовые не спали на посту, как бывает сплошь и рядом в детских сказках. Одна часовая что-то рассказывала другой про какую-то сволочь. Пройти мимо них незамеченными не получится, никаких сказочных шапок или плащей-невидимок у ребят нет.

– Дождемся, когда захотят в туалет? – предложила Люба.

– Ты думаешь, они одновременно захотят? Это вряд ли… – Ваня скептически покачал головой.

– Слушай, а давай, как будто мы смена караула? – произнесла Любаня горячим храбрым шепотом. – Помнишь, как в «Королевстве кривых зеркал»?

– Не болтай ерунды, – Ваня охладил ее пыл. – То сказка, а здесь все по-настоящему. Если мы смена, то должны быть такими же, как они. Гм… голыми.

– Ну и пусть, я готова! – чуть не крикнула Любаня во весь пионерский голос, и Ваня закрыл ей рот ладонью.

– А я нет, – тихо, но твердо ответил он. – А вдруг они заметят, что я… короче, не такой, как вы… И как мы дальше по улице без трусов пойдем? Если получится сбежать.

Люба не ответила, уже готовая заплакать.

И тут Ваня вспомнил обещание брата Ушани в последнем сне, что он вернет им их способности, поможет отсюда выбраться. Значит, надо рискнуть. И Бабкина Тень шимпанзечья о том же просила!

Минуты через три ближняя голая часовая вынула из пилотки тонкую дамскую сигарету, нагнулась, чтобы достать из туфли зажигалку… и увидела, как по коридору к ним приближается одноголовое четырехглазое чудище на четырех ногах и с двумя руками, поднятыми вверх. Огромная черная тень до потолка, которую отбрасывало чудище, тоже сыграла свою роль – часовая испуганно открыла рот, сигаретка упала на пол. Напарница оказалась посмелее.

– Стой, кто идет! – она хотела добавить «Руки вверх!», но руки уже были подняты.

– Тетеньки, а как пройти… в камеру пыток? – жалобно спросило чудище Ваниным голоском.

– Так это и есть пыточная… – ответила ближняя часовая, распрямилась и щелкнула зажигалкой. Пламя огня осветило две страшные от волнения бритоголовые физиономии… – Ну и уроды… А вы кто? Новенькие ночные садисты?

– Ну да, типа того… – влезла в разговор Любаня.

– А где тогда ваш черный чемоданчик? – недоверчиво спросила вторая, более бдительная часовая.

– Какой чемонданчик? – опешила Люба.

– Такой чемоданчик. С инструментами для пыток, – бдительная наставила на ребят автомат. – А ну, лицом к стене, руки на затылок! Нинк, вызывай дежурного офицера.

Та часовая, что стояла ближе, сунула руку себе куда-то между ног и достала оттуда маленький розовый мобильник.

– Не надо дежурного, тетеньки, – Ваня попытался спасти положение. – Мы это… садисты нового типа. Правда! Пытаем без всяких инструментов. Покажи им, подруга, – и он ткнул сестренку левой ластой под лопатку.

Люба поняла, закусила губу от напряжения и молча отдала какую-то команду. Через минуту обе часовые по-прежнему стояли на своих местах черными туфлями вперед. Но носами они упирались в стенку чуть повыше плинтуса, их груди свисали до самого пола, а наверху белели в темноте красивые круглые попы с лежащими на них автоматами!

– Отомрете, когда я разрешу, – довела до их сведения бритая малолетка.

Ваня уже хотел бежать дальше по коридору, к выходу, к лифтам, но сестре вдруг послышалось, что за дверью кто-то визжит, видимо, от дикой боли.

– Вань, там кого-то пытают… Давай спасем? Надо спасти!

– Ты чего, нам же некогда. А вдруг там врага пытают, предателя?

– Врага? – Люба задумалась лишь на мгновение. – Такого же как мы? Не будь падлой, Козлов. – Она нагнулась к пыхтящим в плинтус часовым: – Девочки, извините, как дверь открывается?

– Кнопку нажми, садистка чертова… – отозвалась бдительная, та, которая не Нинка.

Ваня нажал, что-то где-то щелкнуло, дверь открылась. Ребята шагнули внутрь и остолбенели. Визжала Ольга Пузова, но пытали не ее. Пытала она – своим новым хитом, в сотый раз рвущимся из маленького черного репродуктора под самым потолком. Но остолбенели Ваня-Любаня не от визга певицы, а когда увидели, кого здесь пытают. За круглым столом, ломящимся от яств, с привязанными к стульям руками сидела родная «сиамская четверка» в полном составе!

– Заткните ей глотку! – крикнула старлей Маша и потеряла сознание.