Проснулись Ваня-Любаня глубоко под землей, на минус тринадцатом этаже, во внутренней тюрьме Большого дома. В единственной детской камере для малолетних киберпреступников и экстремистов, № 77, выходящей окошком в зимний сад для прогулок. А упек их туда их любимый опекун майор Смершов с санкции безногого маршала госбезопасности по прозвищу Тайвин.

С непривычки у ребят долго не получалось сходить по-маленькому в один зеленый железный горшок, но кое-как справились, оправились.

Первый тревожный звоночек прозвенел в обшарпанной тюремной душевой.

Красномордый волосатый хряк в черном фартуке велел ребятам раздеться догола. А когда Люба категорически отказалась это делать, рассердился, наставил на вздорную парочку арестантов черный шланг и отвернул кран. Рванувшая из шланга струя холодной воды чуть не сбила ребят с ног, но они устояли и даже не пикнули. Ваня-Любаня – ребята закаленные, им хоть бы хны. Холод переносят даже лучше, чем жару, а с утренними водными процедурами всегда дружили.

Люба решила проучить вредного тюремного мойдодыра, молча скомандовала: «А теперь шланг себе в морду повернул. Быстро!» А хряку со шлангом тоже хоть бы хны, и не подумал исполнять приказ. Люба трижды повторяла свои попытки, два раза молча, а последний раз даже крикнула. И зря – этим она только еще больше разозлила мойщика, и он направил-таки струю, но не себе в морду, а прямо в молочно-шоколадное личико Любаши.

Пришлось потом выплевывать воду изо рта вместе с нехорошими словами, высмаркивать из носа, вытряхивать из уха. Точнее, из носов и ушей – Ване тоже досталось, дырочки же рядом совсем. После помывки дерзким малолеткам выдали детские тюремные робы унисекс, серые в голубой цветочек, размера на два больше.

Дальше был завтрак в виде каких-то питательных комочков, подозрительно напоминающих собачий корм. Ребята попробовали и выплюнули, только чай попили бергамотовый с хлебом с маслом. Потом была утренняя прогулка в тюремном палисаднике. Все заключенные шагали друг за другом вокруг огромной кадки с пальмой, дыша в затылок впереди идущему.

Ваня-Любаня наконец-то увидели тех, кому передали вчера привет на всю страну, и хотели броситься к ним… но хлыст и окрик надсмотрщика вернули ребят в общий арестантский хоровод вокруг пальмы. Они жадно переглядывались со своими «сиамскими» друзьями и старыми знакомыми и поражались переменам, произошедшим с ними всего за несколько дней.

Бывший кап-майор Белкин-Летягин потерял свой румянец и пару передних зубов, а приобрел неуверенную, нервную походку и робкий виноватый взгляд. Костя лишился растрепанной шевелюры, заляпанного халата и правого стекла в круглых очках. В робе, которая была ему невозможно мала, он выглядел смешным и жалковатым подростком-переростком. На Машу лучше совсем не смотреть – она превратилась в собственную раздавленную тень.

И только дядя Вовася Гудвин старался держаться бодрячком, украдкой подмигивал ребятам, вдыхая полной грудью аромат люстры Чижевского, висящей над пальмой. И все время наступал на пятки какому-то нелепому коротконогому, длиннорукому и лопоухому арестанту с загоревшим до черноты лицом, который каждый раз подпрыгивал и взвизгивал.

Присмотревшись, Ваня ужаснулся – это была Анджела Д. в тюремной робе и стоптанных башмаках без шнурков.

– Ну что носы повесили, вражья кодла? – прикрикнул пустоглазый парень-надсмотрщик по фамилии Малахвеев и щелкнул хлыстом. – А ну-ка, песню запе-е-вай! Белкин, давай мою любимую!

Еще позапрошлым летом он пас коров и коз у себя в тамбовской деревне, а теперь вот успешно переключился на заблудшую двуногую паству под землей.

уныло затянул бывший кап-майор, пряча глаза куда-то себе под ноги. Эх, гармошку бы ему в руки!

бархатно подхватил дядя Вовася.

– Эй, малолетки! А вы чего не подпеваете? Быстро заблеяли, козлята вонючие! – приказал надсмотрщик.

– Во сука… – процедила сквозь редкие молочные зубки Любаня и молча добавила: «Сам быстро влез на пальму и закукарекал, петух драный! Ну? Я кому сказала!» И даже ножкой топнула.

А он и не подумал никуда залезать, а тем более кукарекать. Вторая Любина попытка посадить его на пальму тоже с треском провалилась. Так прозвенел уже второй тревожный звоночек…

Время прогулки истекло, заключенные в том же порядке вышли из палисадника и отправились по камерам. Когда Ваня-Любаня остановились перед своей камерой № 77 и собирались повернуться лицом к двери, проходившая по коридору с заведенными за спину лапами Анджела Д. вдруг бросилась к ним, прижалась, обхватила за шеи и начала быстро-быстро издавать отрывистые звуки, крича глазами, шлепая губами, клацая зубами, страдая всей мордочкой, дрожа всем телом.

Откуда-то взявшиеся две красивые старухи, одна в черном халате, другая в белом, оторвали обезьянку от ребят, сделали ей укол в лапку и увели по коридору, а она еще продолжала что-то кричать, пока не затихла.

– Что она успела рассказать? За что ее взяли, Вань? – спросила Люба, когда за ними с лязгом захлопнулась дверь. – Я ничего не поняла. А?

– Я тоже, – ответил помрачневший Ваня. – Совсем ничего. Не включился переводчик…

Это был третий и последний тревожный звонок. Дальше звонить было уже незачем – до Вани-Любани дошло почти одновременно, что они потеряли свои удивительные способности и превратились в обыкновенных несчастных сиамских близнецов. Как, собственно, и предупреждал тот нехороший мальчик из ночного кошмара, называвший себя их братом.

Ребята были так убиты своим открытием, что не успели даже обсудить, что все это может значить и как им теперь жить дальше. Минут через десять за ними пришли незнакомые люди в сером. Залепили Любе скотчем рот и загрузили обоих, как посылку, в старый пассажирский лифт, который со скрипами, стонами и взвизгами долго шел куда-то вверх.