…И снится Ване странный страшненький сон. Как будто они с Любой с разных сторон подходят к своей кровати в восьмом углу – и вдруг видят, что кроватка занята. На высоких подушках полулежит-полусидит незнакомый полный мальчик неопределенного возраста с голубоватыми глазами на капризном бледном лице. А лицо хоть и очень бледное, почти бескровное, но какое-то знакомое.

– Вообще-то это наше место, – вежливо говорит ему Ваня.

– Ваше место у параши, – отвечает бескровный мальчик с улыбкой.

Не очень добрая у него улыбка, где-то Ваня ее уже видел.

– А ты ваще кто такой? – поперла на гостя Любаня. – И как ты здесь оказался? У нас же закрытая территория, сюда посторонних детей не пускают.

– Ты дура, сестрица. Нашла постороннего. Как была дурой, так и осталась. В папашу, наверное… – отвечает ей странный мальчик и, кряхтя, как старик, садится на кровати, свесив ноги.

И тут Ваня видит, что одна нога у него обыкновенная, а вторая – не нога, а тонкая ласта с прозрачно-розовыми перемычками между пальцами. Такая же, какие у них с Любой ласты-недоручки, болтающиеся за спинами друг у друга. Мальчик поймал Ванин пораженный взгляд и грустно усмехнулся.

– Вот так вот, братец… Это не я к вам пришел и ваше тепленькое место занял. Это вас ко мне подселили. Шесть лет тому назад, у мамки внутри. И я оказался посередке.

Мальчик нагнулся, чтобы поднять с пола свою палочку, не волшебную, а самую обычную, стариковско-инвалидную. Хотя нет, не совсем обычную… Верхушка у нее, за которую хватается рука, сделана в виде собаки. Очень тонкая работа по дереву, искусный мастер вырезал – собака как живая получилась. Так и смотрит в душу умными глазами, высунув язык. Мальчик оперся о палку, встал и подошел, прихрамывая, к окну, на котором не было никакой решетки.

– Скоро гроза… – посмотрев на небо, сказал он самому себе. Обернулся к ребятам, подмигнул им насмешливо и показал язык.

И тут Ваня понял, на кого похож их странный гость и где он его уже видел. В зеркале. Каждое утро. Потому что на них он похож, на Ваню-Любаню! Очень-очень похож. И они, наверное, стали бы точно такими же, рыхловатыми и бледными, если бы болели долго или сидели где-то взаперти и без движения.

– А потом произошло покушение на убийство, и я вас спас, – продолжил мальчик, присев на подоконник и опираясь обеими руками о палку с собакой. – Но, спасая вас, поставил крест на себе. А ведь я из нас троих самые большие надежды подавал. Вы мне по одаренности в подметки не годились. Я бы гением стал, мной бы вся страна гордилась! Это из-за вас я не родился, навсегда остался дохляком, зажатым посередке. А вы мне даже спасибо не сказали, твари счастливые. Окрепли на мамкиных соках, вылезли наружу, начали вкусно жрать, сладко спать. Так вот жизнь пролетит, а вы и не заметите, уроды…

– Вань, побежали к доктору Смертину, – испуганно и тихо, чтобы не услышал гость, зашептала Люба. – К нам майор нарочно этого психа подселил, чтобы мы тоже чокнулись…

Но бледный мальчик как будто прочел ее шепот по губам и рассмеялся каким-то взрослым смехом:

– Братец, ну вот как ты умудрился всю жизнь с ней башка к башке прожить и не свихнуться? Ха-ха-ха! Я прямо удивляюсь твоему ангельскому терпению… Доктор твой не дурак, милая моя, – он уже обо всем догадался. Только доказать пока не может, у него такой техники нет.

– Вань, надо срочно Гудвину сказать… – шепотом начала Любаня, но гость ее перебил:

– А Гудвин ваш рядышком, через две камеры от вас сидит. Но он вас не услышит, стены тут очень толстые…

Только после этого явного бреда Ваня понял, что мальчик действительно нездоров на всю голову.

– Ты не мог бы уйти? – снова вежливо обратился он к больному мальчику. – Понимаешь, нам с сестрой надо отдохнуть. У нас очень трудная неделя получилась. Съемки в кино, подготовка к шоу, потом выходили в прямой эфир…

Эти Ванины правдивые слова почему-то разозлили мальчика, он вдруг вышел из себя. Прежний, полный и почти бескровный, остался на подоконнике, а вышедший из него тощий и желто-зеленый начал ходить перед Ваней-Любаней, заикаясь и брызгая слюной.

– Что-то вы за последнее время резко оборзели, как я погляжу. Словили свою минуту славы, хахайпанули и зазвездились?! – возмущался тощий мальчик, размахивая палкой. – Все только о них и говорят – ах какие удивительные детки! ах какие славные талантливые сиротки! Да без меня вы пара жалких, никому не нужных сисиамских уродов. И больше никто. Это вы понимаете своими убогими мозгами?! Все ваши супер-пупер паранормальные способности – они на самом деле мои! Потому что без моего подключения у вас хрен что получится. Получалось, только когда я этого хохотел!

– А вот это ты врешь, братец хренов, – ответила ему Люба. – А ну убирайтесь отсюда к чертовой матери, оба! А то я собак позову и прикажу им…

– Ха-ха-ха! – не дослушав, захохотали в один голос оба больных мальчика, а затем желчный вернулся обратно в бледного, на прощание показав Ване-Любане желто-зеленый средний палец.

– Помяните мое слово, Козловы… – оставшийся бледный пригрозил им палкой с умной собакой, – не пройдет и суток, как вы ко мне на коленях приползете и будете умолять о помощи. А я еще подумаю, что с вами дальше делать. Между прочим, олухи, – это я с вами в говорящих зверей играл. Так, развлекался от скуки… А вы чего, правда решили, что гиены со львами по-русски треплются, а овчарки по-немецки? Хо-хо-хо, ой не могу! – мальчик откинулся на подоконнике и задрыгал ногами, вернее, ногой и ластой-недоножкой. – Что, спаси-спаси-спасителем себя вообразили, уроды?! Самих бы кто спас… Аlles Gute![7]

Мальчик опять показал им язык и превратился в огромную ушную раковину, которая зашумела, как пылесос, и начала со страшной силой втягивать в себя Ваню-Любаню… и Ваня проснулся.

Подушка под ним насквозь промокла. Было темно и почему-то очень неудобно. Он пошевелил ногой, и постель издала непривычный ржаво-лязгающий звук. Но Ваня не успел это осмыслить, потому что в следующее мгновение Люба издала жуткий криковопль и рывком села на кровати, причинив себе и брату острую боль в месте сращения.

– Ты чего? – спросил Ваня, когда боль чуть притихла и Любкино сердце перестало бешено колотиться.

– Ой, мне такой жуткий сон приснился… Пфу-у-у! Как будто мы с тобой приходим в спальню, подходим к нашему восьмому углу, но только не вместе, а каждый сам по себе, представляешь? А там у нас на постели какой-то жиртрест развалился на подушках. Ну, может, не совсем жиртрест, зато бледный как смерть. А ты, вместо того чтобы его вышвырнуть, говоришь так культурненько, что это типа наше место. А он хамит открыто, что типа наше место у параши… Представляешь?

Ваня, затаив дыхание, слушал, как сестра пересказывает ему его собственный сон, и не смел ее прервать, хотя уже понял, что страшный сон был общий, один на двоих. Пока Любаня показывала в лицах, что там происходило, Ваня в каком-то оцепенении прислушивался к неприятным ржаво-железным лязгам, доносившимся теперь из-под нее. Перину им кто-то подменил, что ли?

Постепенно его глаза привыкали к темноте, и он начал с непонятной тоской замечать, что число углов в спальне за эту ночь уменьшилось. Не на один и не на два, а ровно вдвое. Что огромное окно, выходящее в сад, стало меньше раза в четыре и переместилось куда-то под самый потолок. А волнистая решетка за окном резко распрямилась и стала крест-накрест. К концу Любиного рассказа у Вани уже не было никаких сомнений, что они проснулись не в своей спальне. И, что гораздо хуже, вообще не у себя в резиденции…

Едва лишь под Любаней перестали скрежетать старые кроватные пружины, громко залязгал замок в дверях.

– Козловы, па-а-адъем! Кровать застелить, оправиться в горшок в дальнем углу. Горшок один на двоих, уж извините. Через пять минут водные процедуры – обливание холодной водой из шланга. Дальше по распорядку. Распорядок на двери. Первый допрос у вас в 9:30 утра. Советую не юлить и не вилять на первом допросе. Все, время пошло! – хрипло вылетело из чьей-то прокуренной и пропитой женской глотки, отскочило рикошетом от двух стен и вломило Ване прямо в лоб.

Дверь с лязгом захлопнулась. Ваня мучительно попытался проснуться, но безуспешно. Потому что это был уже не сон. Это была жизнь.