…Но тут же резко зажмурились и замерли. Яркий свет софитов бил в глаза, от жары потекло по спинам между лопаток. Но еще сильнее ослеплял свет, исходящий от старейшей мегазвезды по имени Макс Хахалкин. От этого волшебного света пересохло во ртах, защекотало под мышками, задрожало под коленками и завибрировало между головами.

– Ребята, я здесь! – сориентировала звезда голосом Макса. – Идите на мой голос!

Пошли почти вслепую. Ваня не заметил ступеньку, ведущую вниз, потерял равновесие и уже готов был полететь вниз головами, но Любаша каким-то невероятным усилием спинного мозга не дала им обоим оконфузиться в прямом эфире. Устояла сама и удержала брата. Вот умница девочка! Боль в месте сращения резанула, обожгла. Вдруг кто-то обнял за плечи, взял за обе руки – и все прошло. Перед ними сидела не какая-то там сияющая мегазвезда, а нормальный взрослый дядька, толстый, веселый и красивый. Немного усталый… По возрасту, наверное, такой же, как папаня, которого они никогда не видели. Или чуть постарше.

– Ну привет, – сказал «папаня».

(То есть, конечно, ведущий Хахалкин Макс.)

– Привет-привет, – Люба решила поздороваться дважды, за себя и за брата.

– Ребята, мне тут по секрету сообщили, что вы всего на пятнадцать минут вырвались со съемок фильма про мутантов, прямо в гриме. И Федор Сергеевич не хотел вас отпускать, разрешил, только когда узнал, что это ко мне на шоу. Это правда?

Ваня покачал своей головой отрицательно, а Люба своей – утвердительно. Получилось довольно больно, но со стороны смешно и непосредственно – народ загоготал, захлопал.

– Ну а как он вообще – очень строгий режиссер? – спросил Макс. – Небось, три шкуры с вас дерет?

Ваня опять покачал головой, а Люба вдруг начала загадочно развязывать одной рукой красный галстук на своей шейке. Развязала и протянула ведущему.

– Это что – содранная шкура? – Хахалкин с притворным ужасом отпрянул от галстука.

Любаня хихикнула и велела Максу почитать вслух, что там написал главный режиссер.

– Так, посмотрим… – Макс заинтригованно уткнулся в пионерский галстук, испещренный именами, фамилиями, телефонами. – О, нашел. «Ты мне нравишься. Давай с тобой дружить. Петя Луков из третьего «В». Интересный какой псевдоним у Федора Бондарчука! А я и не знал.

Все засмеялись, даже Ваня, а Люба стала краснее галстука.

– Ой, это не то, – замахала она своей и даже Ваниной рукой. – Это какой-то дурак из массовки пошутил. То на другой стороне, переверни! – легко и незаметно перескочила со звездой на «ты».

Когда ведущий с неподдельным удивлением прочитал слова и подпись режиссера, зал взорвался аплодисментами.

– Круто, – уважительно кивнул Макс. – Ребята, ну расскажите хоть немного о себе: кто вы, откуда, чем увлекаетесь, над чем работаете, помимо съемок у Бондарчука.

И вот тут ребята дали шороху. Неслабого такого шороху, напоминающего взрыв гранаты. Они очень естественно и непринужденно вытряхнули на ведущего свою автобиографию. Но не суровую смершовскую, а ту, первую, прикольную, придуманную дядей Вовасей! Пока они наперебой говорили, у Макса Хахалкина от изумления трижды отвисала нижняя челюсть, и он сначала с помощью улыбки, а потом уже просто рукой возвращал ее на место.

Когда отвязная парочка Козловых закончила, в студии повисла выжидательная тишина. Все переваривали услышанное и пытались догадаться: что это – шутка или на самом деле? И что надо делать – смеяться или что? Сложнее всех было ведущему. Он сидел рядом и по отважным глазам ребят понял, что они не блефуют. А если это даже и блеф, то уж точно не дешевый. Это игра на грани фола, это вызов.

И он его принял.

– Рюкзачок с валерьянкой в студию! – крикнул Макс и с напускной суровостью навис над ребятами: – Признавайтесь, вы зачем решили довести ведущего до инфаркта? А? На мое место метите?

Любка заразительно хихикнула, студия подхватила, засмеялась.

– Нет, правда – таких одаренно-отмороженных беспредельщиков на этом диване еще не видел! Слушайте, научите меня ругаться на двадцати девяти языках, – загорелся Макс. – Я сразу Человеком Мира стану, меня в любой стране простые люди поймут и поддержат. А может, даже кем-то изберут…

Студия оценила юмор, поддержала аплодисментами. Ведущий почувствовал, что поймал кураж, обрадовался, и его на всех парах понесло дальше.

– Но пить и не пьянеть в четыре года – это безобразие! Пьянеть просто необходимо, ребята! Я этого так не оставлю – где ваш опекун? Он в студии?

– Наш любимый опекун – товарищ Смершов Александр Иванович, – четко отбарабанила Любаня. – Он где-то там, в этих… в калуарах, ему светиться нельзя…

– Ах ему еще и светиться нельзя?! Ничего, мы его так засветим, что мало не покажется! Я на него Сашу Гордона натравлю, к вам завтра же полиция нагрянет с органами опеки. И ваш товарищ Смершов Александр Иваныч полетит из опекунов вверх кармашками! Не по Саньке шапка. Слушайте, друзья, а как вы посмотрите, если я стану вашим опекуном? А?! – разошелся ведущий… и вдруг осекся, закусил задумчиво нижнюю губу. Вспомнил, что сначала надо посоветоваться с кем надо, прежде чем такие заявления на всю страну делать. И пока ребята обдумывали это заманчивое предложение, ведущий резко сменил тему.

– …Вот вы мне лучше расскажите, кто это вас обучал основам обеих магий? Только не надо врать, что Гарри Поттер, – все равно не поверю.

– Никто не обучал. Мы сами до всего дошли, – заявила Любаня с независимым видом. – И ваще, Гарри рядом с нами сосунок, он без волшебной палочки ваще ничего не может. А мы можем…

– Значит, вы можете? – придирчиво и строго посмотрел на нее Макс, словно задетый за что-то живое. – А тебе известно, Любушка-голубушка, что за свои слова надо отвечать? Даже в самом нежном возрасте. Потому что слово – оно не воробей. Давайте показывайте что-нибудь из магий. Лучше из белой… А если не покажете – вылетите отсюда как пробка из бутылки!

Люба хитренько смотрела на Макса и ничего не делала. Ваня понял, что это провал. Надо было раньше отсюда сваливать.

– Вы знаете, какую кучу денег стоит наше экранное время? – ведущий начал терять терпение. – Все, я считаю до трех. Раз. Два-а-а! Два с половиной…

– Это мы отсюда вылетим? – спросила вдруг Любаня строгим голосом, пронзив ведущего взглядом черной африканской пантеры перед прыжком. И громко скомандовала: – Поехали!

Куда поехали? Первые секунд десять Макс Хахалкин вообще ничего не понимал, он просто молча оторвался от дивана и начал подниматься в воздух, еще не веря, что это происходит с ним и происходит не во сне, а на самом деле. Когда он, прекратив подъем, завис на высоте примерно второго этажа своего подмосковного замка, все сомнения отпали. Барахтая в воздухе руками и ногами, Макс хотел крикнуть: «Спасите!», и у него уже вырвалось:

– Спаси… – но невероятным усилием воли он ухватил себя за шкирку и добавил: – бо… Спасибо, достаточно. Можно опускать, – максимально сдержанно и предельно буднично попросил Макс, умоляюще глядя в синие колдовские глаза Любы Козловой.

Она не возражала. Только плечиком пожала – и ведущий грохнулся мягким местом на мягкий диван. Студия взорвалась аплодисментами, все решили, что это был заранее отрепетированный цирковой трюк.

– Ассистент, валерьянки… – прошептал Макс пересохшим ртом уже не в шутку, а взаправду.

– Еще что-нибудь показать? – спросила Люба утомленно, стирая галстуком пот со лба.

– Нет! – подпрыгнул Макс на диване чуть ли не на метр. – Ребятки, по-моему, вам уже на съемку пора. Заболтались мы тут с вами… Дяде Федору большой привет передавайте!

– Дядя Макс, а можно привет передать прямо сейчас, по телевизору? – отчаянно задергал Ваня поднятой рукой.

– Кому, дяде Федору? Валяй, сынок.

– Да нет, я маме хочу передать… Вашу передачу в заграничных телевизорах показывают? Если мама нас там увидит, пусть скорей выздоравливает. Мы ее любим… хотя еще никогда не видели. Но постараемся скоро увидеть.

– И тогда посмотрим ей в глаза, – мрачно добавила потухшая Люба. И вдруг что-то вспомнила, резко включилась, зажглась: – Ой, а в тюремных теликах это шоу показывают? Надо еще приветы срочно передать! Хорошим людям. Кап-майор Белкин-Летягин, привет! – Люба помахала в камеру слева. – Дядя Вовася Гудвин, привет! – помахала в камеру справа. – Маша и Костя, большой-большой привет, держитесь там! – Люба сжала левый кулачок перед камерой напротив. – Они все сидят, хотя ни в чем не виноваты, – объяснила она Максу. – Ой, Макс, а в кремлевских теликах нас показывают? Тогда – дедушка Путин, привет! – Люба отдала пионерский салют. – Деда Володя, разберись! Ну пожалуйста. На тебя на одного надежда. И прикажи, чтобы их всех отпустили, потому что они не враги. Враги – это те, которые их посадили. Вот! А когда освободишь, можешь нас это… усынодочерить, если захочешь. Мы хорошие…

Макс Хахалкин влил в себя пузырек валерьянки, потерял сознание и плавно съехал с дивана, ударившись головой об пол. Какие-то местные телевизионные амбалы подхватили Ваню-Любаню, нежно зажали им рты, вынесли из кадра и передали с рук на руки охранникам из группы сопровождения. И опять Алеша Попович потащил ребят на себе.

– Алеша, мы же не спим, зачем ты нас несешь? – поинтересовалась бритая Люба в комиссарской тужурке, свисая с богатырского плеча вниз головой.

– А вдруг прямо сейчас заснете? – усмехнулся идущий чуть позади старший надсмотрщик Стукаченко.

Алеша бережно уложил свою ношу в багажник черной пятидверной «Нивы». Там было темно и тесновато, пахло чужими сапогами и чьим-то одеколоном. Не успели ребята понять, что происходит, – их как будто маленькая оса в попы ужалила. Любу в правую половинку, Ваню в левую, и через полминуты оба отключились.