Вертолет прилетел рано утром, но из него никто не вышел. В него вошли дядя Вовася и майор Смершов и тут же улетели. Обоих срочно вызвали в Большой дом. У дяди Воваси было погано на душе, оттого что ему не дали выспаться. А главное – он не ждал ничего хорошего от срочных вызовов в Большой дом. Как говорится, предчувствия его не обманули…

– Здравия желаем, товарищ маршал госбезопасности! – гаркнул майор, когда они с Гудвином вошли в кабинет самого большого из всех мрачных начальников Большого дома. Того, у которого оперативный псевдоним Тайвин.

– Здорово, ребята, – отозвался Тайвин из огромного черного кожаного кресла, очень приветливо глядя на вошедших. Спинка его черного кресла такая высокая и широкая, что закрывает окно позади начальника. Поэтому в его кабинете даже в солнечные дни горит электрический свет из пятнадцати ламп, расположенных на потолке в форме пятиконечной звезды.

Дядя Вовася отодвинул стул, чтобы присесть, но большущий начальник сказал:

– Рассиживаться не будем, поехали, – и прямо в черном кресле выехал из-за стола.

Дядя схватился за спинку стула, чтобы не упасть – у Тайвина не было ног. Гудвин не раз бывал на совещаниях в этом кабинете, но начальник всегда сидел во главе овального стола и был виден только выше пояса. Об этом секрете большого начальника знали всего человек двенадцать-тринадцать на весь 33-этажный Большой дом – самые приближенные к телу и к душе старого маршала. Майор Смершов тоже был потрясен, но виду старался не подать, только глаза невольно выпучил.

Тайвин в кресле подъехал к широкому стенному шкафу и нажал неприметную кнопку справа. Шкаф изнутри загудел – и двери разъехались в стороны. Там был лифт, обычный пассажирский, только очень просторный, чтобы все участники совещания при необходимости могли в него влезть. Тайвин в кресле въехал первым, дядю Вовасю майор учтиво пропустил вперед как старшего по званию. Двери закрылись, и лифт медленно, с душераздирающими скрипами, стонами и скрежетами пошел вниз.

Ехали долго и молча. Минут через десять лифт начал мягко притормаживать и затихать. Резко вздрогнул и замер. Всё, приехали. Двери раздвинулись с другой стороны, и Тайвин выехал первым, как и въехал. Заиграла музыка, от бронзовых светильников на стенах заструился теплый мягкий свет, приятно запахло розами и лекарствами.

Добро пожаловать во внутреннюю тюрьму Большого дома на минус тринадцатом этаже! Перед каждой камерой здесь стоят по паре часовых, с восьми утра и до восьми вечера. Это фантастически красивые молодые женщины в форме, сшитой по эскизам Валентина Юдашкина. Видимо, денег на ткани и на шитье оставалось уже очень мало, поэтому модной формы на часовых практически нет.

Перед камерой № 17 черное кресло Тайвина мягко развернулось на колесах. Часовые встали в пятую балетную позицию, щелкнули пяточками, вспорхнули на носочки и отдали честь маршалу и его двум спутникам. Дядя Вовася заметил, что уши часовых залеплены чем-то желтым, похожим на воск. Он не знал, что под этим номером – камера пыток. Единственная, перед которой часовые стоят круглосуточно.

Бронированная дверь неслышно распахнулась, из камеры хлынул розовый свет и голос певицы Пузовой, орущей про любовь. Тайвин вкатился, Гудвин с майором вошли. Посредине камеры стоял круглый стол на одной ножке, прикрученной к полу, а на нем тарелки с разной вкусной едой.

Тут были блинчики с судаком и раковыми шейками, устрицы крымские, салат крабовый с щучьей икрой и апельсинами, каша перловая с бычьими хвостами! Уха из пяти северных рыб на бульоне из петуха, перепелка с белыми грибами и трюфельным маслом, икра паюсная осетровая! А также огурцы малосольные и яблоки моченые.

Между тарелками возвышались бутылки с шампанским, красным и белым вином, водкой, коньяком и текилой. У дяди Воваси потекли слюнки, а у майора Смершова – еще почему-то и сопли.

Вокруг стола стояли четыре стула, также прикрученные к полу. На одном сидел бывший кап-майор Белкин-Летягин, на другом – старлаб (пока еще не бывший) Костя Кукарекин, на третьем – бывший старлей Маша Красотухина. Четвертый стул стоял пустой. У всех сидящих руки были привязаны к спинкам стульев, и они носами и глазами пожирали то, что стояло на столе. Дотянуться не получится даже кончиками высунутых языков – все равно до еды будет несколько сантиметров. Арестованные могли достать губами только маленькие красные стручки жгуче-горького перца, лежащие перед ними на салфетках.

Пузова свое доорала, ее сменила Съедокова, Съедокову сменит роскошная Лабуда, которую сменят Крикоров, Баскин и Беланзе, наложенные друг на друга. Пыточный конвейер в камере № 17 работает безостановочно, круглосуточно. Дядя Вовася случайно заметил, что фингал, который кап-майор нарисовал себе под левым глазом для маскировки перед поездкой в зоопарк, теперь почему-то сияет у него под правым.

– Ну вот, все осиное гнездо наконец-то в сборе, – с улыбкой сказал Тайвин, азартно потирая руки. – А теперь, дорогой наш Гудвин, потрудитесь объяснить, как, зачем и почему? Один ваш сотрудник, один ваш сотрудник допустил засветку секретного двойного объекта на весь мир. Другой ваш сотрудник, другой ваш сотрудник имел в том же месте контакт с американским шпионом, работающим под прикрытием посольства США. А у третьего сотрудника, точнее сотрудницы, мы почти случайно обнаруживаем GPS-маячок со встроенной в него микровидеокамерой и микромикрофоном. Заметьте – иностранного производства! Зазвенела наша красотуля, проходя через рамки шпионодетектора…

– Так мы все пользуемся микротехникой иностранного производства, что тут такого? – начал было оправдываться дядя Вовася.

– Да, но, как установили наши специалисты, этот маячок – новейшая разработка американской фирмы «Чип и Дейл», которая поставляет свою продукцию только в четыре очень солидные организации: ЦРУ, ФБР, АНБ и РУМО. Спрашивается: на какую из них работает наша Маша?

– Я прямо как чувствовал, шеф, – тихо, но так, чтобы расслышал глуховатый Тайвин, произнес майор Смершов.

– Старший лейтенант Красотухина, вы чего тут дурака валяете? Рассказывайте, как к вам попал этот чертов вражеский гаджет. Я уверен, что абсолютно случайно! – дядя Вовася попытался подбодрить и разговорить бедную Машу.

Но Маша молчала. Она боялась выдать Ваню-Любаню, от которых получила маячок позавчера вечером. Она ведь не знала, как эта штучка у них оказалась. Ребята и сами этого не знали. И еще она не знала, что с ребятами сделают в Большом доме, когда начнут допытываться, откуда у них шпионская микротехника. После удивительной ночи, проведенной в одной камере и в одних наручниках с Костей, произошедшее утром – арест и пытки в камере № 17 – все это казалось ей каким-то жутким сном, который вот-вот должен оборваться. Но кошмар продолжался. И с каждым часом становился все страшнее.

– И у меня возникает логический вопрос, – продолжил Тайвин все с той же иезуитской улыбкой на лице. – А могла бы эта троица, могла бы эта троица окопаться и пустить корни в одной секретной резиденции, если бы у нее не было заботливого садовника? Опытного и осторожного покровителя, причем на самом верху. Не знаю, как вы, майор, а я считаю, что такой покровитель у них был. И мы постараемся, и мы постараемся развязать ему язык. Гудвин, сдайте оружие и займите свободный стул за этим роскошным столом. Охрана, покрепче его привяжите – он особо опасен, как медведь-шатун зимой.

…В ту минуту, когда в камере № 17 начался первый перекрестный допрос всех четверых арестованных, Ваня-Любаня гуляли по привольной территории «Сиама-13» и с нетерпением ждали обеда. Не потому, что проголодались. Просто после обеда начинается тихий час, во время которого на окно их спальни должен опуститься маленький белый почтальон с весточкой от друга.

Подходя к той части корпуса А, где находится лаборатория, ребята заметили, что с одной из трех молодых сосен свисает что-то черно-синее, издали напоминающее потрепанную боксерскую грушу.

– Это кто это у нас боксом решил заняться? – весело прищурилась Люба.

Ребята подошли поближе. На нижнем суку средней сосны покачивалась Анджела Д., повесившаяся на собственном синем чулке.