На вертолете из Москвы так никто и не прилетел. Все дело в этих наручниках инновационных, будь они неладны. Защелкиваются по-старому, механически, а открываются зато по-суперновому – с помощью кодового слова, четко произнесенного в сторону замка. Кодовое слово знал майор Смершов – но только до удара по морде двумя кулаками в наручниках. А когда очнулся, он его уже не знал. Видимо, вылетело из башки в момент падения на пол в лаборатории.

Из Большого дома через час звонят, требуют слово, а бедный майор молчит, как партизан на допросе. Силится вспомнить, морщится, тужится – но ни в какую. Даже на голове пробовал постоять.

В Большом доме плюнули и решили вызвать эмчеэсовцев с бензопилой. Те пришли, посмотрели и отказались. Говорят – слишком велик риск поранить кисти рук у арестованного и его конвоирши. Стало ясно – раскодировать и открыть наручники может только тот, кто их разработал. Звонят ему, срочно вызывают – а изобретатель лыка не вяжет, третий день как в запой ушел. Направили к нему наркологический десант, но те сразу предупредили: раньше завтрашнего утра не ждите.

Вот так старлаб Костя и старлей Маша оказались вдвоем в одиночной камере внутренней тюрьмы Большого дома, на минус тринадцатом этаже.

А Ваня-Любаня на целый день и целую ночь остались без телохранителей. Порядка с Дисциплиной решено было одних обратно в «Сиам» не отпускать, оставили до завтра при тюремном ресторане.

Ребята весь день о чем-то шептались, то в тени цветущих яблонь, то у себя в спальне, в пятом углу. А после полдника их вызвал сам дядя Вовася. Велел своим жутко доброжелательным голосом явиться в овальный зал в корпусе Б, где по утрам проходят летучки-пятиминутки. Ваня-Любаня явились – а там пусто, нет никого, только на столе лежат две папки, а в них листы бумаги, скрепленные степлером. Крупными буквами набран заголовок: «ВАНЯ И ЛЮБА КОЗЛОВЫ. КРАТКАЯ АВТОБИОГРАФИЯ (ВЕРСИЯ ДЛЯ СМИ)».

Ребята уселись на один стул и углубились в чтение.

«Мы были зачаты где-то в России, двумя неизвестными при невыясненных обстоятельствах. Родились там же, бодро и позитивно, без истерик и скандалов. На родителей зла не держим. Ведь они не выбросили нас на ближайшую помойку, а подкинули на порог детской поликлиники в одном из наукоградов Московской области. Спасибо им за этот удачный выбор! С первых шагов по жизни нам посчастливилось побывать в лучших подмосковных больницах и домах малютки, и из каждого учреждения мы выносили только все самое ценное.

Потом к нам приставили самых одаренных российских воспитателей и педагогов. И они испытывали на нас свои авторские методики раннего развития личности и выявления скрытых талантов. Петь и танцевать, лепить и рисовать, делить и умножать, пользоваться ложкой и ходить на горшок мы начали одновременно, где-то в год с небольшим.

К трем годам мы освоили ОБЖ, основы обеих магий, борьбу дзюдо, сумо и самбо, одновременную игру на скрипке, в дурака и на нервах любимых воспитателей. К четырем годам мы научились врать и не краснеть, пить и не пьянеть, воровать и не попадаться. Уверены, что все это нам очень пригодится во взрослой жизни.

Сейчас мы с отличием заканчиваем элитный детский сад за высоким забором, свободно ругаемся на двадцати девяти языках и планируем осенью поступить в самую обычную среднюю школу, чтобы вести там кружки зумбы, йоги, актерского мастерства, автовождения и нейролингвистического программирования.

От души благодарим всех, кто помогает развернуться нашим талантам и сбыться нашим мечтам!»

– Вань, это что за ерунда? – спросила Люба, когда ребята дочитали свою «автобиографию». – Я – это «нейролигвин…» – тьфу, даже выговорить не могу.

– Надо, Люба, надо! – снизошел вдруг на Ваню-Любаню жутко бодрый и страшно позитивный голос дяди Воваси Гудвина. – А раз надо – значит, сможешь. Сначала по слогам, потом все быстрее и быстрее. Не волнуйтесь, ребята, все у вас получится. Я верю в вас!

– Нет, а какой идиот это придумал? И для чего, хотела бы я знать, – не унималась Любаня, меча глазами синие искры в потолок. – Тут же вранья в сто раз больше, чем правды про нас. Никто же не поверит!

– Ты не права, девочка моя. Ты еще плохо знаешь людей. Чем наглее и неправдоподобнее им врут, тем охотнее они верят! И, пожалуйста, не называй меня больше идиотом. Я тут с самого утра на чердаке торчу, сочиняю им гениальную автобиографию, а они вместо благодарности еще обзываются…

– Ха-ха-ха!.. Мы вас еще и благодарить должны? – перебила Люба с нескрываемым возмущением. – Это за что? За то, что мы врем, пьем и воруем? Я отказываюсь про себя всякие гадости говорить! Мы же еще ни разу в жизни не соврали и ничего не своровали!

– Я тебя услышал, Любушка. На этот раз придется чуток соврать. Ради своей страны, ради Родины! Понимаешь, очень важно, чтобы ни одна вражеская сволочь не подумала, что вы с Ваней какие-то слишком правильные получились, чересчур уж положительные. Прямо почти идеальные граждане России. Поэтому я и вставил в вашу автобиографию несколько ярких отрицательных качеств. Для баланса, для правды жизни! Так надо.

– Дядя Гудвин, а зачем вам это надо? Если не секрет… – спросил Ваня без дураков, по-взрослому.

– А затем, дорогой мой, что вы имели неосторожность засветиться в зоопарке на весь мир, вот зачем! – от возбудившегося дяди-Вовасиного голоса в овальном зале окна задрожали. – И у вас теперь сотни миллионов просмотров на Ютубе. Скрывать вас дальше нельзя, это будет глупо и непрофессионально. И на самом верху было принято единственно верное решение: вывести вас в свет, предъявить, так сказать, широкой общественности. Будете изображать сироток-близнецов, абсолютно нормальных, отдельных друг от друга. И ужасно разносторонне одаренных.

– Нас что, для этого разделят? Раньше времени? – с замиранием сердца выдохнула Люба.

– Зачем? Не надо! Выходить в свет будете в своем обычном сиамском виде… но как будто вы только что со съемок нового фантастического фильма, где у вас роль близнецов-мутантов. У которых одна голова с двумя лицами. И вы всего на полчаса вырвались со съемочной площадки – и сразу обратно, репетировать и сниматься. Понятно?

Люба дважды тряхнула косичками, сначала они мотнулись вверх-вниз, а потом из стороны в сторону. У нее от всей этой белиберды уже голова кругом пошла. Ваня пожал левым плечом за спиной у сестры.

– А на самом деле фильма никакого не будет? – грустно уточнил он.

– А на самом деле, Ваня, ты живешь в стране, которой правит один удивительный человек, – волшебный голос дяди Воваси задрожал, затрепетал, и этот почти священный трепет передался Ване-Любане, обдал холодком, пробежал мурашками по спинкам. – Он очень любит маленьких детей, причем всех – простых и сложных, больных и здоровых, беленьких, черненьких, рыженьких, голубеньких, желтеньких – любых. Все они его дети! И этот человек сделал вам ко дню рождения скромный подарок… А подарок этот – самый настоящий художественный фильм с вашим участием! Съемки начинаются уже через неделю, готовьтесь.

Услышав такую сногсшибательную новость, Люба захлебнулась от восторга. Она моментально покраснела от кончика носа до кончиков ушей, вытаращила синие глазищи, запрыгала на одной ножке и захлопала в ладоши с Ваниной рукой.

Ваня тоже обрадовался. У него в голове просвистела отчаянно-смелая мысль: вырваться на полчаса со съемок можно не только в какой-то там высший свет, но и в ту самую больницу! Надо только знать в какую. А этот мамин и их новый друг, приславший письмо, – он знает! Не может не знать, где она лежит, если настоящий друг.

– Спокойно, ребята, – голос Гудвина стал чуть суше и строже. – Роль у вас там будет небольшая, но яркая, со словами и с переживаниями. Роль свою должны будете знать назубок! А пока потренируйтесь на этой автобиографии – наизусть ее выучите, прямо как Отче наш, от зубов чтоб отскакивала. Задачу усвоили?

– А что это такое – «от ченаш»? – полюбопытствовала Люба.

– Молитва такая. Одна из самых известных. Вы что, этого не проходили еще? – удивился дядя Вовася.

– Не-а! – Ваня-Любаня радостно помотали головами.

– Во дают ребята! Ну как вам объяснить… Короче, это такое обращение человека к Отцу… о чем-то очень…

– К папе? – перебив, переспросила Люба. – К папане?

– Что? Бери выше, дочка. К Отцу нашему. К самому доброму, Который нас за всё, за всё простит и, наверное, всех спасет. Вообще-то уже спас… но это вам потом растолкуют, на уроках по Закону Божьему. А пока просто послушайте и даже не пытайтесь сразу все понять.

Дядя Вовася откашлялся, голос его стал тише и еще строже.

– Отче наш, сущий на небесах! Отче – это как раз Отец… Да святится Имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, на Небе и на Земле! Хлебушка насущного подай нам на сегодня, и прости нам все гадости наши, как и мы простили всех нагадивших нам. И не введи нас в искушение, но избавь нас от Совратителя. Да пребудет Твое Царство, и Сила, и Слава, Отца, Сына, Святого Духа, сейчас и всегда, во веки веков! Вот как-то так…

В нахлынувшей тишине стало слышно, как тикают часы на стене, как шумят деревья за окном. Как пульсирует голубой сосудик у Вани на левом виске.

– А кто такой совра-титель? – спросил мальчик немножко испуганно.

– Всё, ребята, свободны. Идите, учите автобиографии. Люб, а ты чего не взяла папочку?

– Папочку? – зачем-то переспросила Люба.

– Ну да, я же вам в двух экземплярах распечатал, чтобы у каждого свой был. Забирай папку, Люб.

– Папку? Ладно, забираю. Спокойной ночи, дядя Гудвин.