Ровно в полвосьмого Ваню-Любаню разбудил громкий собачий лай. Спросонок ребята решили, что овчарки опять напали на Клаву, и хотели рвануть к ней на выручку, но тут же вспомнили, что няни у них с этого утра нет. Значит, спасать им некого и нянчиться с ними некому. А собачий лай – это теперь их так будить будут, вместо Клавы. Да еще у Вани в мозгу где-то слева сам собой включился переводчик, и он сквозь лай отчетливо расслышал:

– Aufstieg, Hurensöhne![4]

– Im Badezimmer Marsch! Zum waschen funf Minuten![5]

Первую команду пролаял Порядок, вторую – Дисциплина. Ваня сначала хотел перевести услышанное сестре, но не стал, решил ее с утра не заводить. Он не догадывался, что, по разумению Порядка, «сукины дети» – это вовсе не оскорбление, а скорее даже комплимент.

Люба проснулась совершенно разбитой и никак не могла заставить себя принять вертикальное положение. А когда с трудом приняла, то надевать поперечно-полосатую пижаму у нее уже никаких сил не осталось. Пришлось Ване немножко нянькой поработать: сначала влез в свою продольно-полосатую, а потом кое-как и сестренку упаковал.

– Спасибо, родной, – сонно кивнула Любаня своей и его головой. – А чего это они глотки дерут? Не надоело? Мы же уже встали…

Встать-то встали, но пешком идти в лезунас у Любани решительно не было никаких сил. Поэтому, выйдя из спальни, она, не повышая голоса, приказала Порядку и Дисциплине доставить их туда верхом. От такой наглости Порядок даже присел и присвистнул, а Дисциплина до самого обеда лишилась дара лая. Их, породистых немецких овчарок, использовать как каких-то вшивых ездовых собак! Но делать нечего, они еще вчера договорились исполнять приказы этого нового Хозяища – лишь бы не доводить его до страшного вытягивающего по струнке крика.

С непривычки ребята с трудом забрались на своих хвостатых телохранителей, и те повезли их на помывку и оправку. Шли медленно, вплотную, старались ступать нога в ногу. То есть лапа в лапу. Ведь стоило им разойтись хотя бы на пару сантиметров, Ваня-Любаня вскрикивали от дикой боли в месте сращения голов. И тогда овчарки испуганно вновь прижимались друг к другу мордами и боками. Пока ребята оправлялись и умывались, сторожа-телохранители-перевозчики тихо ждали их за дверью.

О том, чтобы идти, как обычно, в спортзал и делать какую-то зарядку, и речи быть не могло. Ваня с Любой поняли это без слов, мельком взглянув друг на друга в зеркало. Им показалось, что они со дня рождения постарели года на три – такие помятые и поношенные физиономии смотрели на них с сочувствием из зеркала.

– Отставить спортзал. Везите нас в лабулаторию, – вяло распорядилась Любаша. – Помните, где она? Мы там вчера… познакомились.

Овчарки вздрогнули. Они хорошо помнили, где лаборатория. Даже слишком хорошо. Помнили каждой ноющей мышцей, каждой растянутой связкой. Им туда категорически не хотелось, но приказ есть приказ. И опять пошли осторожно, морда к морде, бок о бок, лапа в лапу.

Торжественный въезд Козловых в лабораторию верхом на хвостатых телохранителях должен был произвести настоящий фурор! Но не произвел. Там все были какие-то невыспавшиеся и на взводе – и старлаб Костя, и доктор Смертин, и старлей Маша. Никто не зааплодировал, никто не подпрыгнул от восторга. Ребята разочарованно слезли с собак и отпустили их по своим делам.

– Я запрещаю вам рисковать своей жизнью! А если он отморозок и выберет пистолеты? Вы хоть стрелять умеете? – спросил доктор Смертин.

– Не умеем, – честно ответили Ваня-Любаня, усаживаясь на трон.

– Да вы-то тут при чем? – едва взглянул в их сторону доктор. – Держите, – он взял со стула большого плюшевого муми-тролля, привезенного ночью из Швеции, и протянул ребятам.

– Это нам? – Любины сонные глазки мигом превратились в нормальные глубокие синие глазища.

– А у кого позавчера день рождения был, на котором мне не посчастливилось присутствовать? Поздравляю! – сердито сказал доктор Смертин.

Его оперативный псевдоним и ученое звание совпадают – Профессор.

– Но сначала запейте пилюльки и поиграем в одну игру, – предложил Профессор. – Проглатывать целиком, не разгрызая!

Он протянул близнецам по розовой круглой таблетке и по стакану воды. Проглотили, запили, почувствовали, как пилюльки начали внутри весело путешествовать.

– А в кого поиграем? – с нетерпением спросила Любаня.

– Игра серьезная, называется «Замри-отомри», – Профессор забрал у ребят плюшевый подарок, усадил его на стул рядом с троном и вдруг как гаркнет: «Замри!..», наставив растопыренную пятерню на Ваню-Любаню и на муми-тролля. – Вот так… И не двигаться, пока я не скажу «Отомри!».

Дальше ничего особенного не происходило. Маша несколько раз уходила и снова приходила, и они втроем что-то нервно обсуждали, но было очень плохо слышно. Забежала Анджела Д., рассказала, как она героически держит голодовку со вчерашнего вечера, как провела ночь на молодой сосне и с непривычки вся искололась иголками.

Воспользовавшись тем, что ребята не могут пошевелить ни руками, ни ногами, ни ушами, ни даже губами, упрямая шимпанзечка устроила им настоящий шмон – искала последнюю примету спаси-спаси-спасителя, третье ухо. Начала опять с голов, потом залезла под пижамки и все там как следует обшарила шаловливыми мозолистыми лапками. Ребят трясло от гнева и щекотки, но сделать они ничего не могли. Ведь команды «Отомри!» не было.

Не обнаружив под пижамами ничего мало-мальски напоминающего третье ухо, Анджела страшно опечалилась. У нее даже шерстка поседела от горя, на шее и на спине посередине. Ведь теперь получалось, что Ваня-Любаня, в которых она так верила, на самом деле не спаситель. Не Космический Братосестр. Не надежда всех истребляемых и угнетаемых животных, всех бесценных деревьев, уничтожаемых алчным человеком!

Убитая горем, постаревшая лет на десять, обезьянка сгорбленно ушла, волоча по полу две опущенные, как плети, передние лапы.