Два с половиной месяца. Она не звонила мне целых два с половиной месяца. Все-таки у нее железная выдержка. Временами мне даже завидно. Я бы так не смогла – затаиться и терпеливо выжидать. Только вот чего? Неужели она вправду думала, что я позвоню ей первой? После того, как получила от нее по лицу?

Про пощечину она, кстати, даже не вспомнила. Просто обошла этот момент стороной. Поинтересовалась, как у меня дела. И сказала, что надо бы встретиться. «Надо бы» – именно так. То есть, может, и не надо, она как бы не уверена.

– Хорошо, – сказала я. – Когда?

– А вот с этим проблемы, – ответила мама.

На этих выходных точно никак. На следующей неделе? Там вроде бы тоже все уже занято. Если только в воскресенье… Хотя нет, в воскресенье она с Зинаидой идет в спа. А потом уезжает в командировку в Италию на две недели…

Я терпеливо выслушала ее продуманный до последней интонации моноспектакль. По-своему изящный и внутренне непротиворечивый. Она явно готовилась к разговору. Как, впрочем, и я. Все-таки у нас на это было достаточно времени. Так что монолог так монолог. Мы обе знали правила. Если есть предисловие, будет и все остальное. Конструктивные предложения. И уступки. Но сегодня инициатором разговора была мама. И я не собиралась ей помогать. Так что я просто дождалась, когда мне наконец были предложены место и время. Сказала «хорошо» и повесила трубку.

Миланские цены в сердце Петербурга. Милый маркетинговый обман для готовых обманываться. А главное – имеющих для этого так необходимые на Невском и его окрестностях возможности.

У меня никогда не было платья такой расцветки. Даже близко никогда не бывало. Темного, глубокого, благородно-винного, насыщенно красного цвета, почти что бордо. Бюстье, полуприталенный силуэт, чуть ниже колен. Плотно прилегающее в области лифа.

Я покрутилась в примерочной. Забавно, теперь я выглядела почти как классическая блондинка. В красном платье и с крупной, намеренно подчеркнутой грудью. Не хватало только доверчиво-наивного взгляда буренки. Да накачанных гелем губ. Жаль, что оранжевое нельзя надеть, я теперь неплохо в нем разбиралась.

К такому платью обязательно нужны были туфли. Лучше черные, но непременно итальянские и дорогие. Такие, которые мама с ходу идентифицирует. Считает невидимый пятизначный ценник.

Спустя два часа и десяток примеренных пар и эта задача была решена. Известная итальянская фирма. Изящная лодочка, резкий подъем. Черная лакированная кожа. Тонкий и длинный, каким и обязан быть, каблук-стилет. Десять с половиной сантиметров, согласно информации на коробке. Стилет – удивительно точное слово. Мои ноги сразу же гипертрофированно удлинились. Линия спины стала плавной, а походка обзавелась одновременно и самоуверенностью, и балансированием на грани. Стилет – я буду на полголовы выше мамы. Ну разве это не замечательно?

В день нашей встречи я долго размышляла. Но все же решилась: агрессивный мейкап. Я делала его крайне редко. Это совершенно ни к чему, если вы по-настоящему красивы. Но сегодня был особенный день. День, когда я не собиралась ничего прятать или приберегать на потом. Я взяла в руки палетку и кисть для контурирования. В несколько быстрых движений выделила, заострила себе скулы. Затем с помощью теней и туши для ресниц увеличила глаза. Сделала их распахнутыми и выразительными. Наложила на губы двухцветный макияж из оттенков винно-вишневого с растушеванной границей. В тон платью, а как же иначе?

Съездила в салон. Сделала гладкую укладку. С аккуратным низким хвостом. Намеренно лишенная воздушности прическа подчеркнула правильные черты лица. И дополнительно акцентировала размер глаз. На войне как на войне.

Естественно, она опоздала. Пусть и не на свои обычные полчаса. Всего на каких-то двадцать минут. Только это не важно. Все это было сегодня не важно. Потому что сегодня я не позволила ей приехать позже себя. Я сидела в машине неподалеку от ресторана. И наблюдала. Терпеливо дожидалась ее появления. Когда она вошла внутрь, я отсчитала пять минут. И вышла из «Порше».

Она была обречена. В тот самый момент, когда я переступила порог ресторана. Когда она встретилась со мной глазами. Увидела меня, мое платье и туфли. Увидела меня такой, какой не видела еще никогда. Одно дело – клиники эстетической медицины. И совсем другое – молодость и естественная красота. Плюс умелый макияж, платье, каблуки и укладка. Но главное, конечно, – платье.

Удар получился такой силы, что на маму страшно было смотреть. Она поплыла. Растерялась. Совершенно позабыла все свои заготовки на сегодняшний вечер. И даже сорвалась на откровенную грубость. Сказала:

– Ты, наверное, ждешь, что я начну сейчас извиняться?

Я улыбнулась. Едва заметно, одними глазами. Нужно было, наверное, ее добить. Поставить точку. Лишить сегодняшний вечер какой-либо недосказанности. Неопределенности. Мои каблуки-стилеты, казалось, просто умоляли меня об этом. Но я пришла сюда совсем не за этим.

– Мам, мне не нужны твои извинения. Я жду от тебя правды. Правды про папу. Я хочу знать, почему я нигде не могу найти актера по фамилии Борген.

На секунду мне показалось, что она сейчас встанет и уйдет. И поняла, что я совсем не готова к такому развитию событий. Все-таки мне не следовало перегибать палку.

Наверное, она бы и в самом деле ушла. Если бы не пощечина. Если бы она не чувствовала вину за то, что ударила меня. Думаю, только это ее остановило.

– Жаннуль, ты напрасно ищешь во всем этом злой умысел, – сказала мама, как-то странно улыбнувшись. – Поверь мне, его здесь нет. Я просто щадила тебя, только и всего.

– Щадила?

– Да, представь себе, щадила. Ты хочешь знать правду про своего отца? Да ради бога.

И мама назвала фамилию: Крылов. Юрий Крылов.

А затем начала говорить. Рассказывать, обстоятельно и подробно. Каждой фразой загоняя в меня мои же каблуки-стилеты. Все глубже, глубже и глубже.

О некоторых эпизодах этой истории я уже имела какое-то представление. Догадывалась. Но большую часть того, о чем рассказала мне мама, слышала впервые.

Мама с папой никогда не состояли в официальном браке. Они часто ссорились, несколько раз сходились и расходились. И когда родилась я, они были в очередной размолвке. Так что информация об отце в моем свидетельстве о рождении записана со слов мамы. Имя-отчество действительно были его, а фамилию мама указала свою – Борген. Чтобы не навредить мне. Чтобы из документов не было видно, что я родилась в неполной семье. После моего рождения ничего не изменилось. Они время от времени съезжались, иногда даже надолго, на несколько месяцев. Но затем неизменно все разваливалось. И в конце концов, когда мне было пять лет, они с папой разошлись окончательно. Он уехал в Москву, его взяли в один из московских театров. И больше мама его никогда не видела.

– Вот, собственно, и все, – сказала мама. – Теперь ты знаешь, кто твой отец. Я не хотела тебе говорить, но ты настояла. Так что не обессудь.

– Почему же не хотела-то, мам? Я все равно не понимаю.

– Потому что мне не хотелось тебя расстраивать, Жаннуль. Потому что твой отец умер несколько лет назад – вот почему.

Мое платье почернело. Покрылось траурными лентами. Корона с грохотом упала под ноги. С треском надломились каблуки-стилеты, а окружающий мир пошел рябью. Стал мутным и запотевшим – проступившие на глазах слезы в одно мгновение размыли границы предметов.

Я начала плакать сразу, как добралась до машины. На людях я еще как-то держалась. Правда, совсем недолго. Почти сразу после известия о смерти отца я поднялась из-за стола и ушла. Не уверена даже, что попрощалась с мамой.

В машине я достала телефон. Набрала в поисковике фамилию папы. И сквозь слезы, сквозь потекшую тушь, сквозь отказывающее служить зрение все всматривалась и всматривалась в появившиеся на экране фотографии. Фотографии совершенно незнакомого мне человека. Чужого. Постаревшего. Какого-то выцветшего. С седой бородой и с густыми бровями, тоже седыми. Не имеющего ничего общего с папой. С тем папой, которого я помнила.

Наконец слезы отступили. Оставили после себя соль на распухших губах. И еще осознание. Простое и неожиданно очевидное. С самого начала очевидное. Мой папа умер. Но не сегодня, нет. Не в день, когда я об этом узнала. Намного раньше. Еще двадцать три года назад. Когда он бросил нас и уехал в Москву.

Мама оказалась права. Лучше бы я не знала.