Жанну приняли на курсы при Академии художеств. Ни она, ни я этого не ожидали, и это не было простой фигурой речи – мы в самом деле были готовы к отказу и обсуждали возможные альтернативы. Но рисунки Жанны с асимметричной точкой настолько понравились комиссии, что для Жанны было сделано исключение – она была зачислена на основании одних только работ по композиции, хотя по правилам необходимо было представить также рисунок головы, пейзаж и натюрморт.

Торжественное объявление себя начинающим художником, своеобразный каминг-аут Жанны по отношению к архитектуре и дизайну интерьеров был прекрасным поводом для нашей с ней трехдневной инспекции пабов и ночных клубов. К тому же городские улицы все еще были пропитаны тоскливой моросью преждевременно состарившегося лета. Ну или чересчур размечтавшейся осени – результат от замены одной сомнительной метафоры на другую никогда не меняется. Впрочем, радость Жанны от зачисления на курсы – читай: от первого серьезного признания на новом для нее поприще – сама по себе была настолько дистиллированной и крепкой, что не нуждалась ни в каких алкогольных аргументах. Чего нельзя было сказать про меня – выпивка давала мне возможность расслабиться и на какое-то время отвлечься от своих ноющих суставов и приступов слабости.

На третий день отмечания я решил сделать паузу и перешел на минеральную воду и свежевыжатые соки, что возымело неожиданный эффект – от Жанны вновь начало веять холодом. Невероятно, но это было так – как завороженный я сидел напротив нее и всем телом ощущал позабытое уже онемение, мурашки на коже и покалывание морозных иголок в кончиках пальцев. Опять заныли суставы и шея, опять накатила слабость – выходит, я напрасно винил в своем недомогании сценарно-телевизионные потуги последних недель: это Жанна, это она продолжала вымораживать меня, пусть и намного медленней и незаметнее, чем до поездки на Мальту. Это настолько меня потрясло, что я не обратил внимания на странное поведение Жанны в тот день в ресторане – после того как мы расплатились, Жанна сказала, что отойдет на пару минут в туалет, поцелуем купировав мой вопрос, для чего ей понадобился плащ в уборной.

– Закрой, пожалуйста, дверь, – сказала мне Жанна, когда мы вернулись домой.

Я повернулся к двери, на мгновение потеряв ее из виду, дважды щелкнул запорный механизм массивного замка, упруго и надежно. У меня за спиной послышалось шуршание, что-то мягко упало на пол, я обернулся и застыл с открытым ртом: плащ Жанны, наглухо – до самой шеи – застегнутый на ней всю дорогу от ресторана, лежал теперь у ее ног, измято и ненужно, словно использованный серебристо-стального цвета парашют.

И все.

Помимо туфель на Жанне не было ровным счетом ничего.

Дыхание оборвало как от сильного, а главное, совершенно неожиданного удара в солнечное сплетение, в глазах сначала потемнело, но почти сразу вспыхнуло и заискрило, у меня мгновенно обледенел позвоночник и побежали миллионы мурашек – по спине, по шее, по рукам и ногам. Мой взгляд просто не вмещал в себя ее целиком, не знал, с чего начать и чем продолжить, оглушенно метался вверх-вниз. От глаз, скул, чуть приоткрытых губ, от шеи, плеч, ключиц и сферического совершенства высокой груди – к животу, бесстыдно переходящему в мое головокружение и в аккуратно выбритый, чуть заметно выпирающий лобок, и еще ниже, к излучине округлых бедер, матово сужающихся к идеальным, немного капризным коленям.

Жанна улыбнулась, едва заметно, одними глазами, самыми уголками припухлых, все понимающих губ, и начала медленно поворачиваться, наматывая на себя, словно полосы невидимой, но вполне осязаемой волшебной материи, мой совершенно обалдевший, намертво приклеенный к ней взгляд. И словно поставив себе цель окончательно и бесповоротно меня добить, она развела руки в стороны, то ли дополнительно подчеркивая округлую линию груди, то ли стараясь довести свое совершенство до канонической законченности. Жанна повернулась ко мне спиной и остановилась, замерла, словно смилостивившаяся к своему обожателю статуя, и я рассмотрел то, что полностью могло открыться лишь на расстоянии, – два волнующих симметричных углубления на пояснице, две завершающие обморочную красоту ягодиц и талии ямочки Венеры.

Точно в тумане я сделал несколько шагов по направлению к вымораживающей меня женской фигуре и прикоснулся пересохшими губами к ее совершенной белой коже.

Время остановилось, пространство поменяло свои свойства и знаки, неподвижность распространилась на все четыре измерения. Где-то в Исландии родился ребенок, способный видеть инфракрасные лучи. Где-то за полярным кругом обнаружили новую разновидность льда, такого твердого и холодного, что он не таял при нагревании. А в созвездии Пигмалиона вспыхнула первая за миллиарды лет сверхновая.

Пауза завершилась, на негнущихся ногах я поднялся на заснеженный мост через Неву и посмотрел через ограду вниз – центральная часть русла реки была вскрыта, вычищена, освобождена от толстенного белого панциря. Казалось, гигантский ледокол многодневной оттепели прошел здесь на огромной скорости и скрылся до следующей весны в надежно спрятанных от посторонних глаз лабиринтах Адмиралтейской верфи. Я до боли в глазах всмотрелся в черное спокойствие разбуженной посреди зимы реки, и тотчас с неба повалил – без предупреждения и подготовки – снег, густой, мокрый и холодный-холодный. Я замерз сразу и как-то неожиданно сильно, словно мучился от переохлаждения много дней подряд, но только сейчас вызревающий внутри холод смог наконец дотянуться до моей кожи.

Насыщенно-черная неподвижная река жадно поглощала снег, давилась им, утаскивала на дно, растворяла в себе до ртутной желеобразности – все что угодно, лишь бы не снова этот проклятый ледяной панцирь. От напряжения с поверхности воды повалил пар, самая настоящая, загустевшая туманом усталость и отчаяние, но снег был беспощаден, снег был непрерывен, однажды начавшись, снег уже не собирался останавливаться, и очень скоро то тут, то там на завораживающей жидкой черноте стали появляться грязно-серые обледенелые сгустки. Небо, лопнувшее на миллиарды белых осколков, словно почувствовав слабину, удвоило свои усилия, и я понял – времени больше нет. Я понял, что моего тепла не хватит на двоих, понял, что должен буду решить – прямо сейчас, в это самое мгновение – я или она.

Я. Или она.

От одной этой мысли мне стало не по себе, я замер, надеясь, что если не шевелиться, если сохранять неподвижность, то эта мысль покинет меня, улетит прочь, найдет себе кого-нибудь другого.

Жанна разочарованно застонала, продолжая по инерции вздрагивать и изгибаться, она притянула меня к себе, я зарылся лицом в ее влажной от пота, неровно вздымающейся груди и сквозь сгустившуюся во мне темноту и предчувствие чего-то окончательного и непоправимого услышал ее жадный шепот: «Никита, Никита… Где ты, Никита?»

Я приподнялся, посмотрел в ее расширенные, потемневшие, но все еще отдающие холодом сине-зеленые зрачки, провел большим пальцем по ее нетерпеливым, опухшим от поцелуев губам, по пульсирующей жилке на изнемогающей от напряжения шее. Жанна ждала, Жанна смотрела на меня так, словно я был повелителем мира, ее мира. Словно у меня было право встать и молча уйти или же даровать ей вечную прекрасную жизнь. Я не просил об этом, никогда никого не просил об этом, но вот я здесь, смотрю на нее, смотрю и вижу…

Я. Или она.

Жанна с силой притянула меня к себе и задышала, часто-часто, прерывисто и жадно, словно в последний раз, и тут я сделал то, что не должен был делать. То, о чем никогда не смел даже думать, – я перелез через ограждение и, с силой оттолкнувшись, прыгнул с моста вниз, в холодную черную воду, в так и не успевшую покрыться панцирем льда полынью.

Жанна вскрикнула, ее взгляд потерял осмысленность, и это было последнее, что я увидел перед столкновением с дымящейся темной водой.