Я не знаю, как я жила раньше. Когда-то знала, но теперь совершенно забыла. Не представляю, как могла просыпаться каждое утро. Вставать, принимать душ. Завтракать, выбирать белье и одежду. Наносить макияж. Спускаться в подземный гараж. Садиться в машину и ехать в бюро. Столько действий, и это только начало дня. Как я могла тащить на себе этот груз, когда в моей жизни не было самого главного? Нет, я уверена, в моей прошлой жизни тоже был смысл. Но как ни старалась, я больше не могла его вспомнить.

Никита только что вернулся из душа и неторопливо одевался. Я лежала на кровати и наблюдала за ним. Посреди белоснежного разгрома из разбросанных подушек и перекрученных одеял.

Я способна была смотреть на него часами. Разглядывать его тело. Следовать зрачками за изгибами его фигуры. Ловить малейшие сокращения мускулатуры под кожей. Удивляться ему. Пытаться как можно дольше сохранить его образ у себя на сетчатке. Чтобы видеть его даже с закрытыми глазами. Его поворот головы. Быстрый и жадный, какой-то немного детский взгляд. И совершенно при этом обезоруживающий. Его красивые руки с чувственными, парализующими мою волю пальцами. Мокрые, чересчур темные от воды волосы. Огромные глаза, в которые я проваливаюсь вся, без остатка. Всякий раз, когда встречаюсь с ним взглядом…

Временами мне даже бывает не по себе. От того, насколько я приросла к Никите. Насколько влечение к нему стало каким-то совсем уже ненасытным. Ненасыщаемым. Чуть ли не болезненным. Оно накрывало меня, даже когда Никиты не было рядом. И тогда, изнемогая от томления, я надевала на себя одну из его футболок. Растворялась с головой в его запахе. В складках ткани, которые совсем еще недавно соприкасались с его кожей. Или же подолгу чистила зубы его щеткой.

Мы позавтракали, и Никита уехал. Последние недели он что-то писал для телевидения. Уезжал в свою квартиру и писал. Правда, очень неохотно рассказывал, что именно. Все отшучивался. Говорил: «фильм про ни про что».

И вот сейчас Никита уехал. А я разделась. Вместо того чтобы пойти в душ – взяла и разделась. Встала перед зеркалом в спальне. И долго рассматривала себя. Не шевелясь. Едва дыша. Не моргая. Я давно уже заметила это в себе. Что-то постепенно вызревало во мне, день за днем, ночь за ночью. И вот сегодня стало наконец отчетливо видимым. Очевидным.

Моя кожа светилась. От моего тела исходил свет. Слабый, едва заметный. Телесно-теплый. Завораживающий. Я повернулась боком. Одним. Затем другим. Встала к зеркалу спиной, едва не свернув от любопытства шею. Совершенна. Ничего не отнять. Ничего не добавить. И вдруг… Я заметила, что мой свет – он неоднородный. Что он какой-то… пятнистый, что ли? Мерцающий. Я присмотрелась внимательней. Вгляделась в участки, что светились сильней остальных. Губы, щеки. Шея, ключицы. Плечи, грудь. Особенно соски. Живот. Весь, до самого низа. И бедра…

И тут я поняла – это не я свечусь. Не сама я. Это Никита. Это его поцелуи горят на моей благодарной коже. Это он сделал меня совершенной. Сделал меня законченной. Это только его заслуга.

Это мог сделать только он.

И только он смог сдвинуть меня с мертвой точки. Предложив добавить в мои рисунки цвет. Он даже сам купил мне акварельные карандаши.

И неожиданно оказалось – с цветом все эффективнее и быстрее.

Я принялась уравновешивать свою асимметричную точку цветными карандашами. И цвет сразу же перетянул все на себя. Плоскость рисунка чересчур накренилась относительно центра. И для этого оказались нужны совсем небольшие цветовые усилия. Поэтому несколько первых набросков оказались безвозвратно испорченными. И даже увеличение размера точки не помогло. Да это была уже и не точка вовсе. А матово поблескивающий графитом круг. Так что да, с цветом все эффективнее и быстрее.

И одновременно – неизмеримо сложнее.

Потому что у каждого цвета свой собственный вес. Немного меняется оттенок, и равновесие тотчас нарушается. Все сдвигается. Уползает. Сбивается. Перевешивает. Тяжелые красный, оранжевый, желтый. Невесомый голубой. Легковесные синий и светло-серый. Безуспешно изображающий тяжесть фиолетовый. Не знающий, куда перекинуться, зеленый. А ведь есть еще и расстояние между штрихами. Чем оно больше, тем воздушнее цвет. Чем плотнее штрихи, тем тяжелее глазам.

Но оказалось, что и это еще не все. Пигмент акварельных карандашей растворяется водой. Так что достаточно провести мокрой кистью по штриховке – и все тотчас меняется. Штрихи становятся совершенно не видны. А на их месте проступает акварель. Прозрачные, живые, влажные цвета. Они переливаются. Внедряются один в другой. Обмениваются тоном. Плывут и вибрируют.

Тут-то и вскрылась моя основная проблема. Мне оказалось не под силу просчитать, какими получатся тона. Я научилась худо-бедно уравновешивать точку цветными карандашами. Но вода делала тона темней. Меняла их вес. И главное – разные краски теперь смешивались. Прямо на бумаге. И это все бесконечно усложняло.

Мне нужно было сначала научиться смешивать пигменты. Разобраться в том, как это работает. И только после этого приниматься за рисунок. За уравновешивание асимметрично расположенной на листе точки.

Да и чего я в самом деле вцепилась в эту точку? Не слишком ли много я о себе думаю? Ну ходила я в детстве в кружок рисования. Ну и что с того? Не говоря уже о том, что это вообще была не я. Может, пора уже признаться себе, что я ничего не знаю? Вообще ничего. И начать с самых азов. С низов. И оснований.

Я поговорила с Никитой. И подала документы на курсы живописи. Мы вместе с ним просмотрели несколько вариантов. И выбрали самый лучший. Курсы при Академии художеств. Я отнесла туда свои рисунки с асимметричной точкой. Выбрала несколько самых лучших. И отнесла. Те, которые сама считала идеальными. Где мне удалось полностью уравновесить небольшой точечный объект с левой стороны рисунка монохромным градиентом тени.

А еще в тот же день я купила себе акварельные краски. Двадцать четыре небольших тюбика. И белую керамическую палитру в виде ромашки. С круглыми ванночками вместо лепестков. Выдавленная краска жидко поблескивала в углублениях палитры. И я какое-то время сидела и завороженно рассматривала ее. Затем поставила рядом с собой несколько стеклянных баночек с водой. И приступила.

Не знаю даже почему, но я решила начать с оранжевого. Наверное, мне просто не терпелось выпустить из себя наружу его – привезенное с Мальты огромное южное солнце.

Это только в теории все просто и понятно. Оранжевый, он ведь между красным и желтым, так? Смешайте два эти цвета и будет оранжевый. Только вот какой именно красный? И какой желтый? Даже в моем скромном акварельном наборе этих цветов оказалось немало. Лимонная желтая, желтый кадмий, желтый хром, неаполитанская желтая, желтая охра, сырая сиена. Красный кадмий, киноварь, алая, кармин, карплак, розовая, венецианская красная. В совокупности – почти пятьдесят комбинаций. Полсотни независимых пар цветов. А ведь для каждой пары можно еще варьировать пропорции пигментов…

Через несколько дней от различных вариантов оранжевого у меня начало рябить в глазах. Цвет пульсировал и танцевал всполохами на сетчатке. Как тогда, на Мальте. Правда, я не только не приблизилась к вожделенному цвету мальтийского солнца. Наоборот. Иногда мне казалось, что я окончательно запуталась. К тому же с непривычки я потратила практически всю желтую краску. Красный цвет был слишком насыщенным и агрессивным. Он способен был вобрать в себя огромное количество желтого. Без каких-либо изменений в тоне.

Постепенно я выяснила, что многие смешанные цвета очень похожи. Практически неотличимы друг от друга. И попрактиковавшись, я смогла создать свой собственный набор оранжевых оттенков. Пусть он был ограниченным. Не слишком разнообразным. Но зато это были цвета, про которые я понимала абсолютно все.

И чем дольше я смешивала пигменты на палитре, тем больше мне не хватало цвета вокруг меня. В придуманном несколько лет назад Русланом интерьере моей квартиры. Временами меня так и подмывало покрыть эти белые скучные стены разноцветными полосами. Заменить немногочисленные синие и голубые вставки на что-нибудь более теплое. И уютное.

Какой все-таки замороженно-отстраненный стиль у всего, что делает R.Bau. Неуютный, намеренно прямолинейный, чересчур геометрический. Будто плавные линии и скругления придумают только через две сотни лет. Я всегда считала это концептуальным подходом. Но что, если это всего лишь ограниченность создателя бюро? Родовая травма его профессионального становления? Просто удивительно, что все это стоит таких денег. И при этом пользуется ажиотажным спросом. Лист ожидания в бюро Руслана расписан на ближайшие два года. Хотя почему Руслана? Теперь и моего бюро тоже.

Я сдержала свое слово. Мы оба сдержали слово. Я вернула Руслану закладную, доставшуюся мне от Котомина. А Руслан взял меня в долю, сделал совладельцем компании. Это компенсировало мне моральный ущерб. Естественно, только отчасти. Так что с Русланом у нас теперь исключительно деловые отношения. Партнеры по бизнесу, ничего личного. И да, я больше не руковожу работой бюро. Не боярское это дело.

Удивительно, как быстро R.Bau растворилось в дымчатом, едва различимом за спиной прошлом. Осталось только какое-то шевеление теней на экране воспоминаний. Руслан, протянувший мне на прощание руку, которую я с удовольствием проигнорировала. Изумленная тишина в переговорной во время внепланового собрания, на котором я объявила, что ухожу. И Катя Лайтунен в светлом, стального оттенка деловом костюме. Неприкаянно озирающаяся посреди моего кабинета. Посреди теперь уже ее кабинета. Из которого в свою новую жизнь я забрала только одну вещь. Стальные хромированные трубки. Натянутая темно-зеленая кожа. Стул Марселя Бройера В3 «Василий».

Василий Кандинский.

Зато сколько картин я успела посмотреть за эти два месяца! Достаточно было начать писать слова «дизайн» и «архитектура» со строчной буквы, и все. Я исходила Эрмитаж и Русский музей вдоль и поперек. Съездила в Москву, в Третьяковку. И постепенно дозревала до Европы. До картинных галерей Лондона, Рима или Парижа.

Пару раз мы с Никитой были в театре. Мне, правда, не очень понравилось. Спектакли все еще были для меня чересчур сильным стрессом после многолетнего театрального воздержания. И мне показалось, что Никита тоже не в особом восторге. Может, театр напоминал ему о неудаче с его последней пьесой. А может, Никите просто надоело, что в антрактах к нему обязательно подходят какие-то люди. Говорят: «Добрый вечер. Скажите, а Журавлев еще в небе?» Всем им почему-то кажется, что это очень остроумно.

Как бы то ни было, нам с Никитой больше нравилось гулять по летнему городу. Вдали от экзальтированных театралов. Так что мой автомобиль все чаще оставался теперь в подземном гараже. Вместе с почившими с R.Bau представительскими функциями.

Именно во время одной из таких прогулок я случайно наткнулась на Марину. Мы с Никитой шли по Фурштатской. Неторопливо выбирали ресторан или паб, где можно было бы посидеть. И тут я неожиданно увидела идущую навстречу подругу. В свободном синем платье-тунике. Как всегда, неправдоподобно – для нашего климата – загорелую. Марина увидела меня. Стрельнула глазами по ничего не подозревающему Никите. По его руке, лежащей у меня на талии. Затем встретилась со мной взглядом. Коротко, чуть ли не презрительно кивнула мне. И сразу же отвернулась. Торопливо прошла мимо. А я только в этот момент вспомнила. С опозданием, но без сожаления. Вспомнила, что разговаривала с ней по телефону буквально несколько дней назад. Вернее, не разговаривала – врала. Про чудовищную загруженность работой в бюро. И про логически вытекающую из этого невозможность встретиться в ближайшее время.

Если честно, я сразу забыла про эту встречу. Но Марина позвонила мне пьяная в тот же день поздно вечером. И устроила настоящую истерику по телефону.

– Думаете, завели себе по мужику и справились, да? Справились? – мне с трудом удавалось различать слова сквозь ее всхлипы. – А Марина может лесом теперь идти? Да? На все четыре стороны. Вот, значит, как? Заебись вы все устроились…

Я попыталась было успокоить Марину. Выяснить, в чем дело. Но все закончилось брошенной ею трубкой.

Я какое-то время озадаченно смотрела на потухший экран телефона. Затем подумала и набрала Дашу. Спросила, не знает ли она, что с Мариной.

– А что с Мариной? – сказала Даша. – Ничего особенного с Мариной. Как напьется, звонит всем подряд. Ты разве не знала?

– Нет.

– Ну теперь знаешь, – сказала Даша и быстро завершила разговор, сославшись на то, что ей завтра рано вставать – она улетает в Испанию на несколько дней.

Я практически не общалась с подругами в последнее время. Уехав на Мальту, я не сказала им об этом. Даже не знаю почему. Просто вылетело из головы. После возвращения мне несколько раз звонила Марина. Но встречаться с ней и с Дашей у меня не было никакого желания. Не говоря уже о том, чтобы знакомить их с Никитой. И вот теперь у Марины запой. А Даша как-то подозрительно индифферентна.

Я ждала, что Марина наутро мне позвонит и извинится за свою пьяную истерику. Но этого не произошло. А когда через пару дней я сама попыталась до нее дозвониться, ее телефон оказался выключен.

Я поразмыслила, открыла инстаграм и зашла на страницы к подругам. И в изумлении уставилась на экран: вот тебе и Даша!

Живописный остров посреди океана. Огромная белая яхта с гостями на борту. Счастливый жених, в котором я с удивлением узнала бывшего клиента бюро банкира Грановского. И Даша. Светящаяся, довольная, в безукоризненном подвенечном платье. Похудевшая и улыбающаяся. С обручальным кольцом на руке.

Я покрутила ленту с фотографиями. Марина тоже была здесь. Опять нетрезвая. С лицом странного зеленоватого оттенка – то ли особенности цветопередачи, то ли ее так сильно укачало.

А меня, значит, даже не пригласили. Даша оказалась умнее, чем я думала. Самой красивой на свадьбе должна быть невеста. То есть она, Дарья Грановская. Так что ни о какой Жанне Борген и речи быть не могло. Умничка Дашуля. Получила наконец то, что хотела. Совет да любовь.

Я еще немного полистала свадебные фотографии. Затем закрыла инстаграм. И отложила телефон в сторону.

Но у него оказались на меня совсем другие планы. Он вдруг принялся беспокойно выстукивать спинкой по закаленному стеклу столешницы.

Я протянула руку к смартфону. Посмотрела на экран. И замерла, не зная, как мне поступить. И это несмотря на то, что подсознательно ждала этого звонка два с половиной месяца. С того самого момента, как получила первую в своей жизни пощечину.