Мы стали завсегдатаями стейк-хаусов, и мне уже не вспомнить, когда именно это началось, просто с определенного момента мы каждый вечер оказывались теперь в заведениях, где стейк был главным блюдом и в названии, и в меню. Ароматный толстый шмат мраморной говядины на деревянной дощечке вместо тарелки и бутылка красного, чуть терпкого вина – говядина для меня, вино в основном для Жанны – нехитрые декорации наших ужинов могли бы приесться от дословных ежевечерних повторений, если бы не были такими вкусными. Жанна с неотрывным завораживающим интересом наблюдала за тем, как я поглощаю мясо, отрезаю от стейка небольшие кусочки и отправляю их в рот – таять, исходить сытным соком, расщепляться на тонкие волокна, она запивала это зрелище красным как кровь вином, время от времени проводя кончиком языка по бордовым от бордо губам, точно вампир после очередного причастия. Из стейк-хауса Жанна всякий раз торопливо тащила меня к себе домой, именно тащила, как паук свою одурманенную, потерявшую представление о пространстве-времени жертву, словно всерьез опасалась, что действие мяса с кровью вот-вот закончится.

Впрочем, ее квартира давно уже превратилась и в мою тоже – за те два месяца, что прошли с нашего возвращения с Мальты, мы ни разу не просыпались в разных постелях. Только вместе, только в обнимку, только дыхание в дыхание – что бы ни происходило с нами днем, вечером мы неизменно оказывались под одним одеялом.

Жанна была потрясающей, Жанна была изобретательной, Жанна была ненасытной, временами я просто не верил, что такое на самом деле бывает. Я был словно шарик эксклюзивного итальянского пломбира в густом тягучем сиропе счастья, подтаивал, размягчался по краям, но при всем при этом умудрялся сохранять форму.

И вместе с тем, несмотря на это очевидное помутнение, чуть ли не искривление рассудка, я каждый день различал в Жанне что-то новое. И дело было даже не в том, что сразу после возвращения в Петербург она без объяснений ушла из своего бюро. Что проводила теперь много времени за рисованием, что не вылезала из художественных галерей и музеев – мы даже в Москву с ней съездили, в Третьяковку. Не знаю, как точнее это описать – было ощущение, что все эти два месяца ее красота становилась немного другой, словно бы сдвигалась по спектру из холодно-надменной норвежской неприступности в область румяного, полнокровного, налитого. И красное вино, заменившее в ее пристрастиях водку со льдом, было лишь одним из таких проявлений. Намного больше меня поражала ее новообретенная привычка стоять под горячим душем, она словно пыталась компенсировать таким нехитрым способом климатическую разницу между Мальтой и Петербургом, так что теперь неизменно выходила из ванной комнаты непривычно, неправдоподобно раскрасневшейся. То же касалось и выбора одежды – раньше я был уверен, что с таким телом, как у Жанны, что́ бы она на себя ни надела, все будет бить наотмашь. Но оказалось, что отмашь тоже бывает разная, и полюбившееся в последнее время Жанне кружевное белье ярких агрессивных оттенков лишало меня рассудка за считаные секунды.

Однажды вечером Жанна появилась на кухне в надетой на голое тело красной полупрозрачной сорочке, и я только спустя полчаса, отдышавшись и придя в себя от ее светящегося, выгнувшегося на каменной столешнице тела, сумел наконец спросить, как называется то, что я с нее снял.

– Неглиже, – повела голыми плечами Жанна, поднимая с пола свое невесомое полупрозрачное белье. – А что?

Я улыбнулся, сделал паузу и продекламировал:

– Вылезает из «Порше» Жанна Борген в неглиже.

– Ну, положим, с «Порше» тебе просто повезло, – Жанна снова надела на себя то, что называлось неглиже, а на самом деле было изощренным пыточным инструментом – дополнительно приподнимало и подчеркивало ее и без того идеальную грудь, расходясь вниз широким треугольным клином, который издевательски обрывался в верхней части бедер, как бы прикрывая так и не надетые трусики.

– Повезло? Ну окей.

Я на секунду задумался и произнес:

– Вылезает из «Пежо» Жанна Борген в неглижо.

После этого Жанна несколько минут пыталась загнать меня в угол, называя все новые и новые марки автомобилей, но разве можно поставить в тупик человека, который однажды на спор написал за вечер одноактную пьесу в стихах? Конечно же нет:

– Вылезает из «Феррари» Жанна Борген в сарафане.

– Вылезает из «Акуры» Жанна Борген с синекурой.

– Вылезает из «Корвета» Жанна Борген с арбалетом.

– Вылезает из «Мустанга» Жанна Борген с Нилом Янгом.

– Вылезает из «Паджеро» Жанна Борген с пионэром.

– Вылезает из «Рено» Жанна Борген в кимоно.

– Вылезает из «Форда́» Жанна Борген изо льда.

Несмотря на то что я уже два месяца жил у Жанны, от своей квартиры я решил не отказываться: творчество – дело одинокое, и я не хотел путаться под ногами, когда Жанна рисовала, да и самому мне тоже требовалось место, где бы я мог сидеть и спокойно писать. Тем более что продюсерская компания, в которую я еще в марте отослал сценарную заявку сериала, на исходе июня неожиданно вышла из сезонного коматоза и заказала посерийный синопсис и библию персонажей. Продюсер написал, что моя заявка заинтересовала телеканал, а также ретранслировал обязательные к исполнению пожелания телевизионщиков: побольше мелодраматизма и остросюжетности, поменьше (а лучше вообще без) мистики и по возможности расширить детективную составляющую. С тех пор я чуть ли не каждый день проводил по несколько часов в своей обиженной, постепенно приходящей в запустение квартире, погружаясь все глубже и глубже в вымышленные сюжетные перипетии. Настолько, что уже к началу августа работа над развернутым синопсисом восьмисерийного телевизионного фильма принесла первые плоды – от долгого сидения за компьютером у меня стало ломить шею, временами я чувствовал противную тянущую боль в суставах и почему-то металлический привкус во рту. Очень скоро к этому прибавились приступы слабости и легкого головокружения, которые начались ровно в тот день, когда со мной связались из продюсерской компании и поинтересовались, готов ли уже посерийный синопсис. «Нет, не готов», – сказал я высветившемуся на экране смартфона московскому номеру, и тотчас окружавшая меня действительность сдвинулась по часовой стрелке, так что мне даже пришлось ненадолго прикрыть глаза, чтобы купировать внезапный приступ телевизионного вертиго.

К счастью, я довольно быстро отыскал противоядие этим моим сценарным припадкам – достаточно было прогуляться по улицам Петроградской стороны, пройтись по тротуарам, разогретым натужно перебравшимся через летний экватор солнцем, чтобы побочные эффекты сериальной поденщины исчезли без следа. Так продолжалось почти две недели: я виртуозно балансировал на грани, сохраняя если не равновесие, то, как минимум, некоторое его подобие.

Но затем случилось невозможное – Петербург накрыло многодневное ненастье.