В прошлые приезды на Мальту я довольно хорошо изучил Валлетту, по крайней мере достаточно, чтобы не ощущать себя здесь туристом. Так что сейчас я мог просто гулять по прямым, словно вычерченным по линейке улицам мальтийской столицы, избавленный от необходимости отвлекаться на норовящие перетянуть на себя внимание городские достопримечательности. Построенные из светло-коричневого, почти желтого туфа дома Валлетты с разноцветными балконами были великолепны. И даже больше – весь этот город действовал на меня словно линза. Собирающая в городских стенах, перенаправляющая на меня силу ослепительного солнца линза, с помощью которой я ощущал его тепло не только у себя над головой, но и со всех сторон, отовсюду. Казалось, сам воздух здесь был несовместим с моим привезенным из Питера холодом, так что немудрено, что от него очень скоро ничего не осталось. Ни внутреннего ледяного онемения, ни – как ни странно – домашних заготовок пьесы о превратившемся в мраморное изваяние Пигмалионе. Именно так – история о Пигмалионе на Мальте совсем не звучала, она почти сразу отправилась из твердых намерений довести ее до финала в самые дальние уголки моей памяти, туда, где пылятся без дела кривоватые недодуманные сюжеты-уродцы. И не то чтобы мне совсем не было жаль практически уже законченную пьесу – нет, было, конечно же было, но я отдавал себе отчет, что не вполне распоряжаюсь своими сюжетами. Это чем-то напоминало источник очень яркого и при этом узко направленного света, этакий фонарь с миниатюрной репликой солнца внутри вместо лампы. Он на какое-то время выхватывал определенный сюжет из подслеповатых глубин, и пока я с помощью этого света мог рассмотреть всю историю целиком, она существовала и могла быть записана. В случае же с Пигмалионом перелет на Мальту изменил направление света, недописанная пьеса ушла в прохладную тень, зато почти каждый день я натыкался теперь в Валлетте на что-нибудь новое. Поначалу я легкомысленно полагался на свою оттаявшую память, но в последний раз все-таки заставил себя все записать.

Это случилось в музее современного искусства. Уже не помню, зачем я туда забрел, могу только сказать, что за вход в музей брали десять евро, и это выглядело как самая настоящая благотворительность. Потому что спустя всего несколько минут в первом же увешанном полотнами зале мое сердце радостно охнуло, я услышал знакомый звон колокольчиков и тотчас превратился в человека, который каждый день ходит в музей, появляется там утром, к самому открытию. Он всегда останавливается в одном и том же зале, всегда в одном и том же не занятом картинами углу и до самого вечера наблюдает за посетителями, пытаясь угадать, представить себе, кто они и как живут. Он сплетает про каждого из них истории, наблюдает за влюбленными парочками, за детьми с мамами, за школьниками, за туристами, за организованными группами под предводительством экскурсоводов. Но однажды один из посетителей музея, ничем не примечательный невысокий человечек с выцветшими глазами бесцеремонно подошел вплотную и плеснул ему в лицо какой-то едкой пахучей жидкостью. У человека потемнело в глазах, он упал и потерял сознание, на шум и крики сбежались служители музея, охрана, зеваки, и тут выяснилось, что он вовсе не человек, а висящий на стене портрет человека. Пострадавший от вандала, практически ослепший портрет сняли со стены и отнесли к реставраторам, но оказалось, что полотно восстановлению не подлежит, и его оставили до лучших времен в хранилище, расположенном в подвале. Там он и пылится до сих пор, все так же наблюдая – вернее, теперь больше прислушиваясь к происходящему вокруг него, только теперь это жизнь крыс, мышей и музейного кота. И еще, как ни странно, престарелого смотрителя музея, который незаметно подошел к нему со спины, легонько тронул за плечо и, когда я вышел из прострации и сумел сфокусировать на нем взгляд, произнес: «Sir? Is everything all right, sir?»