Я его уничтожу. Нет, правда. По миру он, может, и не пойдет. Но R.Bau лишится точно. Это я ему гарантирую. Нужно, конечно, еще проконсультироваться с юристами. Но думаю, что здесь все чисто. Котомин знал, что делает. Руслан останется без бюро. Вполне адекватная цена за предательство, я считаю. Да и зачем он там нужен, если начистоту? Его уже много лет не интересует, что происходит в R.Bau. Доход компания приносит, и слава богу. Денег на мальчиков и выпивку хватает, и хорошо. Вот и посмотрим, чего он стоит без R.Bau. Урод заднеприводной.

Сама я тоже в бюро не вернусь. Не представляю себя там после всего, что случилось. Поставлю кого-нибудь вместо себя. Хоть ту же Катю Лайтунен. Отличный вариант на самом деле. Катя мне симпатична. Работает практически без косяков. Всегда держит сроки. Плюс безупречный вкус. Просто идеальный кандидат.

Я взяла в руки красную пластиковую папку. Хотела еще раз посмотреть документы. И тут зазвонил телефон – оказывается, я забыла его отключить. Неужели снова Руслан? Меньше всего мне хотелось сейчас с ним разговаривать. Да и что нам еще обсуждать?

Я посмотрела на экран. И тотчас позабыла про Руслана и его R.Bau. Даже не так. Поняла, что вся эта возня с бюро нужна была мне только для одного. Для того, чтобы не думать о главном. О том, что произошло со мной в театре. О том позабытом и давным-давно потерянном, что внезапно вернулось ко мне. В тот момент, когда я стояла на сцене. И еще о поцелуе. Нестерпимо горячем и очень волнующем.

Высветившееся на экране имя Никиты ритмично вибрировало на каменной столешнице. А я смотрела на него и не могла ни на что решиться. Можно подумать, у меня был миллион вариантов. Я играю либо белыми, либо черными. Разве нет?

Наконец телефон успокоился и погас. Демонстрируя всем своим видом: твой ход.

Нужно было все-таки взять трубку. Я вспомнила поцелуй Никиты. Вспомнила исходящее от него тепло, против которого я оказалась беззащитна. Вспомнила выражение лица, с которым он смотрел на меня. В тот момент, когда мы вышли на сцену. Тогда я мало что понимала. Слишком была потрясена. Да и кто бы не был? Разве, когда идешь в театр, ожидаешь, что окажешься на сцене?

Я встала и в волнении прошлась по квартире. Как, интересно, я объясню ему, почему заплакала и убежала? Если сама понятия не имею. Вернее, имею. Но артикулировать это слишком тяжело и больно. И еще страшно.

И разве это то, о чем я должна сейчас себя спрашивать?

Просто признайся себе. Ответь на очень простой вопрос: ты хочешь увидеть его еще раз? Хочешь или нет? Да? Или нет?

Я вернулась на кухню. Взяла телефон. И набрала номер Никиты.

На следующий день в два часа дня я вошла в офис итальянской компании, в которой работала коммерческим директором Инга Александровна Борген. Моя мама.

Накануне я до позднего вечера просидела в интернете. Методично, один за другим изучая веб-сайты московских театров. С перерывами на еду. На поход в тренажерный зал. На посещение популярного интернет-агрегатора авиабилетов. И еще на звонок маме.

Уж не знаю, от чего я ее оторвала. Но только голос у нее был чересчур напряженный. И вместе с тем встревоженный. Шутка ли – я в кои-то веки сама позвонила и захотела встретиться. И не через пару дней, а непременно завтра. Было видно, как ей не нравится отдавать мне инициативу. Но в конце концов она все-таки согласилась. Снизошла до того, чтобы отыскать в рабочем графике полчаса на свою дочь.

Я уже бывала у нее на работе, только в другом бизнес-центре. Дела у итальянцев в России шли на удивление неплохо. Так что не так давно представительство их совместного предприятия перебралось в более просторный и дорогой офис.

Мама отвела меня в переговорную. Ее личный кабинет почему-то не подошел для контактов с ближайшими родственниками. Впрочем, мне было все равно.

Я машинально оценила интерьер. С удивлением отметила, что он вполне гармоничен. Чувствовалось, что работали над ним отнюдь не местные дизайнеры. Видимо, привлекали своих, итальянских. Стены были отделаны светлой древесиной. Одна из них, внешняя, намеренно оставлена кирпичной. Песочного цвета кирпичная кладка покрыта лаком. Мебель – естественно, массивная, из цельной древесины. Под потолком – балки, тоже из древесины, только мореной. Стильно, хотя на мой вкус немного тяжеловато.

– Что-нибудь случилось? – спросила меня мама, едва я закрыла за собой дверь.

Она не стала даже оценивать, как я сегодня одета. Однозначный сигнал, что она не на шутку встревожена моим появлением.

– Нет, ничего, – сказала я.

– Тогда почему такая срочность?

– Просто я уезжаю. Хотела встретиться с тобой до отъезда.

– Да? И куда же ты собралась?

Я сделала паузу. Но не намеренную, нет. Просто сама еще не до конца свыклась с этой мыслью.

– На Мальту.

Я увидела, как зрачки маминых глаз на мгновение расширились. Но она быстро взяла себя в руки.

– И о чем ты хотела со мной поговорить? – спросила мама.

– Может, мы сядем?

Мама сделала неопределенный жест – как знаешь.

Я опустилась на стул. Дождалась, пока мама усядется напротив меня.

– Я была в театре, – сказала я. – В первый раз за двадцать три года.

Мама не отреагировала.

– И знаешь, я поняла, что скучала по этому. Поняла, что мне этого не хватало.

Мама демонстративно посмотрела на часы. Все-таки потрясающая выдержка.

– Жанн, а можно как-нибудь ближе к делу?

– Да, можно. Расскажи мне, пожалуйста, про папу.

Черты лица сидящей передо мной женщины заострились. Даже не так. Вся инвестированная в нее эстетическая медицина в одночасье обесценилась. Выветрилась без следа. И я впервые различила на лице мамы ее настоящий возраст. Все ее пятьдесят три года.

– Мам, послушай, я не прошу каких-то подробностей, о которых тебе неприятно вспоминать. Но скажи хотя бы, как его фамилия. В моем свидетельстве о рождении в графе «отец» написано: Юрий Евгеньевич Борген. Ты много раз говорила мне, что он перебрался в Москву. Но в московских театрах нет актера с такой фамилией. Такого актера вообще нет у нас в стране, понимаешь?

Мама медленно поднялась со стула. Я машинально встала следом, не в силах оторвать взгляда от ее окаменевшего лица.

– Я никогда не следила за актерской карьерой этого ничтожества, – отчеканила она. – Не следила и не собираюсь. Впрочем, я нисколько не удивлена, что ты не смогла найти такого актера. Надеюсь, что он уже давным-давно спился и умер.

Я вспомнила аплодирующих людей в зрительном зале. Сцену, слепящий свет прожекторов. Овации. Крики. Маленькую пятилетнюю девочку с мамой среди зрителей в зале. С восхищением в глазах смотрящих на сцену. Ловящих каждый его взгляд. Каждый жест, каждую улыбку. С восхищением аплодирующих ему. С восхищением и любовью.

– Это так очевидно, – неожиданно для самой себя сказала я. – Ты не представляешь, насколько это очевидно.

– Что очевидно, Жанн?

– Что ты все еще его любишь. До сих пор, спустя столько лет. Если бы не любила, тебя не трясло бы так от одного только упоминания о нем.

Мама с изумлением уставилась на меня. Ее лицо покрылось красными пятнами. Невероятными для ее мраморно-белой кожи. Глаза заблестели, задрожал подбородок. И я вдруг поняла, что еще немного, и я в первый раз увижу мамины слезы. Но вместо этого я вдруг отшатнулась, оглушенная хлестко лопнувшим в голове звуком. Пощечина пришлась слишком высоко, в верхнюю часть моей щеки, задев ухо. И вместо боли от удара узкой быстрой ладонью я почувствовала себя на секунду контуженной.

Боль пришла позже. С задержкой обожгла левую щеку. Вспыхнула раскаленными иглами на лице. Когда мамы в переговорной уже не было.