Все вернулось на круги своя. В первые секунды у меня еще оставалась иллюзия, что я приноровился, что худо-бедно научился удерживать голову над поверхностью дымящейся на холоде воды. Но то ли одежда окончательно промокла и набухла, то ли мои руки и ноги совсем окоченели, потеряв способность двигаться, только теперь каждый мой вдох заканчивался остервенелым, выворачивающим наизнанку кашлем. Хорошо быть человеком-амфибией, хорошо быть великаном, способным выпить всю воду в Неве, хорошо находиться сейчас где-нибудь совсем в другом месте, хорошо, чтобы все это мне только снилось. Я снова судорожно, до рвоты закашлялся, пытаясь избавиться от стремящихся в легкие потоков обжигающе холодной воды, но тут окоченение добралось до сердца, мое тело остановилось, и я начал неторопливый спуск. На дно, в мягкий ил, в перспективу сначала на пару столетий стать частью русла реки, а потом – при определенном везении – превратиться в густую и вязкую, неразбавленно черную нефть.

Я опускался все ниже и ниже, ни холод, ни удушье больше не беспокоили меня, и когда от проруби над головой осталось лишь небольшое светлое пятно, я увидел ее. Сине-зеленые ледяные глаза, непереносимый вымораживающий взгляд, высокие скулы, разметавшиеся вокруг головы длинные светлые пряди волос – гипнотически медленные и завораживающие, как во сне. Я позвал ее по имени, если только у нее действительно было имя, но она меня не услышала, слова требовали воздуха и свободных от жидкости легких. И тогда я из последних сил попытался дотянуться до нее, до ее лица и волос, до ее взгляда, и меня резко выбросило на поверхность реки, вытолкнуло из ночного кошмара на мокрую от пота подушку.

Пробуждение было болезненным и таким внезапным, что первые несколько секунд я в подслеповатой панике пытался понять, где нахожусь. Наконец моя спальня вернулась на привычное место, я с трудом поднялся на онемевшие, бесчувственные ноги и направился в ванную, чтобы засунуть голову под струю холодной воды – если вдуматься, довольно странное желание для едва не утонувшего во сне человека. Я включил свет, вошел в ванную комнату и застыл напротив зеркала, совершенно позабыв обо всем. Я смотрел на свое отражение и не верил тому, что вижу. Мурашки двинулись вдоль позвоночника, но вскоре и они испуганно остановились. У меня не было больше шрама, кожа на шее была чистой и гладкой, я не поранился об острый край льдины, меня никто не пытался вытащить из воды, меня никто не спасал. В моем горле послышалось негромкое бульканье, и я в ужасе попятился от зеркала – черная речная вода с маслянистым привкусом начала вытекать из моего рта, толчками освобождая легкие, делая их снова пригодными если не для дыхания, то уж точно для крика.

Что было сил, во все свое булькающее горло я закричал и проснулся. Сел на кровати, схватился обеими руками за шею, с радостным облегчением нащупал на ней шрам.

И проснулся.

Меня смогли вытащить из проруби только благодаря Грише: он обмотался веревкой и бросился за мной в воду. Гриша отыскал меня на глубине, за волосы вытащил на поверхность, и стоящие на льду люди за веревку вытянули нас обоих из полыньи. Ничего из этого я уже не видел и знаю о происходившем только по чужим рассказам. В таких случаях счет идет на минуты: пять-десять минут – и все, сосуды сужаются, кровь не поступает к конечностям, человек перестает двигаться, коченеет и тонет. Про все это я прочитал много позже, когда поправился. А тогда я пролежал в больнице несколько дней, и самыми тяжелыми были первые сутки – все мое тело горело, особенно лицо, ступни и ладони, я задыхался от сухого горячего воздуха, от которого невозможно было скрыться даже в палате интенсивной терапии. Время от времени меня накрывали видения, мучительно, циклически повторяющиеся образы: черная беспокойная вода, похожая по консистенции на нефть, и белые кричащие чайки, парящие над ней, падающие в нее, тонущие в ней… Сейчас я понимаю, насколько легко отделался – мне не ампутировали конечности, почки почти не пострадали, а все проблемы с иммунитетом сами собой рассосались в последующие пять лет, в течение которых я не пропустил ни одной эпидемии гриппа в городе. Осталась только чувствительность суставов к холоду да ничем не вытравляемое из старшего брата чувство вины. Родители считали, что виноват во всем Гриша, он не только сам вышел на лед, но еще и за мной не уследил. Так что после истории с полыньей распределение ролей в нашей семье раз и навсегда изменилось. И мне кажется, что временами я до сих пор ощущаю, как Гриша все еще пытается загладить свою вину, присматривая за мной и опекая. Давая мне в долг, наконец.

Я провалялся в кровати, наверное, целый час, но пробуждение так и осталось каким-то половинчатым и ватным, точь-в-точь как мое бесчувственное, словно только что вытащенное из ледяной воды тело. Вчерашний вечер в театре скрывался за толщей перистых облаков и не ко времени сгустившегося тумана. И даже хуже – в моей внезапно отказавшей памяти все смерзлось, срослось в огромный заиндевевший брус льда с пузырьковыми вкраплениями воспоминаний. Это ледяное массивное новообразование у меня внутри выглядело совершенно твердым, мысленепробиваемым кристаллом из холода и оцепенения, и было не совсем понятно, что со всем этим делать.

В поисках ответов я взял в руки телефон, но отсутствие пропущенных звонков и сообщений не сделало мое положение менее запутанным и непонятным. Поколебавшись, я все-таки встал и дошел до ванной, с тревогой взглянул на себя в зеркало – шрам был на месте – и на несколько минут залез под горячий душ, который, впрочем, не оправдал сегодня моих ожиданий.

День выдался солнечным и по питерским июньским меркам чуть ли не жарким – спасибо расщедрившемуся термометру за окном и его градусам Цельсия. Я оделся – как можно теплее, но при этом так, чтобы не выглядеть начинающим городским сумасшедшим, – и вышел из дома.

Пошатываясь, словно пьяный, я два часа бесцельно бродил по улицам и набережным каналов, но солнечные инъекции северного лета – как и положено разоблаченному плацебо – совершенно на меня не действовали. Вчерашний вечер по-прежнему оставался для меня ледяной застывшей массой – весь, кроме того единственного, чего я уже и так никогда не забуду, – поцелуя Жанны. Так что я все наматывал и наматывал круги по городу, по каким-то совсем уже незнакомым улицам, снова и снова оживляя в памяти вкус ее губ. Вспоминая неожиданное, как разряд тока, прикосновение подрагивающего, с мятным привкусом языка, свое изменившееся дыхание, свою навсегда изменившуюся жизнь. Возвращаясь снова и снова в тот самый момент, когда стремительная ледяная волна пронзила меня насквозь и я начал жадно глотать ее дыхание, захлебываясь чистым, дистиллированным счастьем.

Воспоминание о поцелуе было реалистичным и подробным, но вместе с тем каким-то незаконченным. Всякий раз оно ускользало от меня в самый последний момент, словно я упускал из виду что-то очень важное, что-то эфемерное и неуловимое, как облачко пара в неподвижный морозный день. Мои руки и ноги опять онемели, прямо как в сегодняшнем утоплении-сне, я мог поклясться, что слышу плеск черной воды в полынье, и каждое новое видение Жанны вспыхивало на экране внутреннего взгляда вымораживающими всполохами северного сияния. Мне нужна была помощь, пора уже было признаться себе в этом – мятный поцелуй самой красивой женщины в мире что-то во мне надломил, и одному мне с этим было не справиться.

Я остановился и попытался сориентироваться, насколько далеко забрел в своем прогрессирующем обморожении, но улицы отказались играть со мной в поддавки, превратив свои названия в топонимические шарады. Пришлось доставать телефон, открывать карту и ждать GPS-подсказок, после чего я, не раздумывая, вызвал такси.

Добравшись до дома, я первым делом отыскал загранпаспорт и провел несложные арифметические вычисления – от моей шенгенской визы оставалось еще четырнадцать дней, и один этот факт резко улучшил и кровоток в конечностях, и настроение. Когда замерзаешь, нужно хвататься за любую идею, особенно если ее, словно веревку в прорубь, из последних сил бросает тебе обледеневший рассудок. Я открыл ноутбук и поступил так, как нашептывал мне последние полчаса едва ворочающий языком внутренний голос, – попросил о помощи бесконечно далекое мальтийское солнце.