Я опять здесь. Опять. На огромной, застеленной снегом кровати. Такой белой, что режет глаза. Как же давно я здесь не была!

Холод проникает в меня со всех сторон. Но больше всего его внизу. Там, где в обычных помещениях пол. Я не знаю, есть ли здесь пол. И если есть, то какой. Ламинат ли, дубовый паркет, кафель, доски или же просто камень. Все это не так уж и важно. Гораздо важнее, на чем все это покоится. Мне представляется, что прямо подо мной глетчерный лед. Лед, зародившийся на материке, но со временем сползший в океан моих снов. И дрейфующий теперь в нем. Величаво покачивающийся. Убаюкивающий.

В моей груди все замирает. Я счастлива, я в предвкушении. Еще ничего не произошло, ничего не случилось. Но я знаю точно: это неизбежно. Это здесь, рядом. Наползает на меня со всех сторон. Беспокоит, заставляет обмирать.

Лед.

Сперва это только поверхность воды. Гладкая и безмятежная. Но я знаю, что это только начало. Температура воздуха заметно ниже нуля. А значит, это только начало. Все начинается с небольших кристалликов льда. Они маленькие, совсем крошечные. Поэтому могут принимать любую форму. Пластинки, звездочки, столбики, зерна. Кристаллы неопределенной формы.

Температура опускается ниже. Морозный воздух придирчиво изучает ледяные зародыши. Его не устраивает их размер. И отсутствие формы. Ему претит само это слово – неоформленность. Ни-во-что-не-вовлеченность. Он снова и снова проходит по поверхности воды. Понижает градус. Сгущает и обездвиживает. Зародыши начинают слипаться. Превращаются в ледяные иглы. В небольшие ледяные пластины.

Постепенно их становится больше. Они сталкиваются друг с другом. Смерзаются. И совсем скоро на поверхности воды появляется серовато-свинцовый слой ледяного сала. Я замираю в восхищении. Еще немного, и эта подвижная кашеобразная субстанция застынет единым сплошным полотном. Превратится в ледяную корку. В то, что называется нилас. В то, из чего со временем вызреет настоящий лед. Сначала молодой, тонкий и серый. Но со временем все более толстый. С мерцающим голубоватым отливом.

Но тут что-то происходит. Что-то идет не так. Замерзание останавливается. Замирает. За секунды до появления смерзшегося окаменелого массива. Я с беспокойством всматриваюсь в ледяное сало. И поначалу ничего не вижу. Но проходит несколько напряженных мгновений, и я замечаю пятно. Оно тревожного красного цвета. Как кровь. Только это не кровь. Это хуже. Оно только выглядит как намокшая плотная ткань. Притворяется. Потому что…

Это занавес. Занавес из театра.

Я с удивлением рассматриваю странный красный лоскут, непонятно как пробравшийся сюда через толщу вечной зимы. Единственное яркое пятно в этой комнате. Настолько яркое, что от него не оторваться. Не отвести взгляда. Не вспомнить, зачем я здесь.

И тут раздается треск. Я слышу жуткий, разрезающий все вокруг звук. Я в ужасе смотрю по сторонам. Но не вижу ничего, что могло бы его вызвать. Как будто этот треск во мне. Это я ломаюсь, рассыпаюсь, крошусь.

Затем треск прекращается. И от этого становится еще страшнее. Потому что теперь я вижу. Вижу, как оплывают, подобно свечному воску, ледяные стены. Как деформируется, страшно провисая, потолок. Как вся эта огромная комната изо льда приходит в зловещее вязкое движение.

Я понимаю, что мне нужно встать. Нужно вскочить с моего снежного ложа и бежать. Дверной проем сильно деформирован, но еще не обвалился.

Но я не могу. Я не в состоянии. Я не могу.

Ни пошевелиться. Ни закричать.

Ни хотя бы в ужасе закрыть глаза. Чтобы не видеть, как плавится мое сознание. Которое вот-вот окажется погребенным под грудой тяжеленных ледяных глыб.

Меня пробивает пот. В первый раз в жизни. Еще секунда, и моя ледяная комната разрушится. Еще секунда…

…и я просыпаюсь.

В растерянности. В недоумении. Разочарованная. И напуганная.

С горящими щеками и лбом. С влажными ладонями. В которых торопливо превращаются в теплую мутную влагу последние остатки глетчерного льда.

Разбитая кукла. Вот кто я такая.

Я разбитая кукла.

Я разбилась вчера. На сцене театра. Я надеялась, что за ночь склеюсь обратно. Вновь стану целой. Но я не склеилась. Я не стала. И вместо льда у меня в груди теперь талая вода. Время от времени она подступает к горлу. И тогда мне приходится делать над собой усилие, чтобы опять не разрыдаться.

Наверное, это Никита чем-то меня заразил. Даже не через поцелуй, еще раньше – одним своим прикосновением. Что-то проникло в меня через его обжигающе горячую ладонь. Через его кожу.

И через губы.

Он никакой не продажник, нет. Он пишет пьесы. Может, просто подрабатывает в «Цельсиусе», не знаю. Оказалось, что это никакой не секрет. Нужно было всего лишь почитать про спектакль в сети. И тогда бы я все узнала. Узнала, что его зовут Никита Дашкевич. Что «Журавлев в небе» – это его дебютная пьеса. И что она уже несколько месяцев с успехом идет в театре, спектакль даже номинировали на «Золотую маску».

И вот теперь Никита чем-то меня заразил. И это что-то никогда больше не позволит моему льду замерзнуть. Никогда больше не даст мне стать прежней. Хотя бы потому, что теперь я могу видеть папу. И пусть у меня нет ни одной фотографии отца. Пусть я понятия не имею, где он сейчас. Зато я могу его видеть. Видеть его улыбку, его ямочку на подбородке. Небольшой шрам, проходящий через левую бровь, что делает ее немного приподнятой, а лицо папы – всегда слегка удивленным. Видеть его короткую стрижку – чтобы удобнее было надевать парики. Его изящные, но сильные руки. Длинные узкие ладони, тонкие пальцы. Могу видеть, как эти руки поднимают меня вверх. Резко и неожиданно. Вверх. И как там, в самой верхней точке, я отрываюсь от папиных рук и лечу. Теряю контакт с этим миром. И лечу. Сначала вверх, затем – почти сразу – вниз. Через внезапную щемящую невесомость. Через острый приступ радости и счастья. И еще страх. Хоть и совершенно необоснованный, иррациональный – страх. Что папа не успеет меня поймать. Не сможет вовремя подхватить меня своими сильными руками. Но он всякий раз это делает. Всякий раз ловит меня в свои объятья. И я смеюсь. Я захлебываюсь от смеха. И прошу еще. Еще и еще. И еще.

Я снова заплакала. Снова разрыдалась, уткнувшись в подушку. Сколько же во мне этой жидкости? Этой талой воды. Откуда она вообще берется? После вчерашнего приступа на сцене я думала, что больше никогда уже не расплачусь. Слишком уж много вышло из меня солоноватых, обжигающих веки слез. И вот я снова реву. Именно реву, по-другому не скажешь.

Я даже не поняла, как снова заснула. Как провела в кромешной темноте и беспамятстве несколько утренних часов. Сон пришел, когда кончились слезы. Сам собой. Без приглашения. И каких-либо альтернатив. И я бы, наверное, так и проспала до вечера, но меня разбудил телефонный звонок. Звонила Вероника, она осторожно, с легкой тревогой в голосе поинтересовалась, появлюсь ли я сегодня в офисе. И если появлюсь, то в котором часу. Я взглянула на часы: начало первого. Совещание с ведущими закончилось, не начавшись. Почему-то это не вызвало у меня никаких эмоций. Я спросила Веронику, есть ли сегодня что-нибудь срочное. «Нет, – сказала Вероника. – Ничего. Если не считать вашей встречи с Котоминым».

Я проснулась. Резко и окончательно.

Мне только Котомина сегодня не хватало. Вот ведь черт. Черт. Черт. Черт.

Я сказала Веронике, что в бюро сегодня уже не приеду. Затем поднялась и отправилась в душ. Даже без зеркала я чувствовала, как болезненно распухла кожа вокруг глаз. И если я все же собираюсь вечером выйти из дома, приводить себя в порядок нужно уже сейчас.

Встреча с Котоминым была назначена на восемь вечера. Но я добралась до дома олигарха на Крестовском только к половине девятого. Специально не стала торопиться. Знала, что теперь Котомин будет ждать меня столько, сколько понадобится. И даже дольше.

Я припарковалась, заехав колесами на тротуар. Сверилась с адресом. Из будки возле ворот тотчас вышел охранник с обветренным лицом и цепкими глазами. Постоял, посмотрел в мою сторону. И направился к машине.

Пора было идти. Я в последний раз посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Отщелкнула ремень. Оправила платье на коленях. Толкнула податливую дверцу автомобиля. Моя уверенность в себе исчезла вместе со льдом. Поэтому сегодня пришлось прибегнуть к суррогатам. Из которых самым подходящим было безразличие. Я даже надела то же самое белое платье, в котором Котомин меня уже видел. Чтобы у него не возникло ни малейших сомнений, насколько мне все равно.

Дом был стандартным. Стандартным для Западной Европы. Два этажа, плоская крыша, выступающая козырьком над фасадом. Поддерживаемая пилонами летняя терраса, встроенный подземный гараж. Много стекла. Красный и желтый кирпич. Вставки из мореного дерева. Модернизм с налетом эклектики. Чем-то похожим застраивают богатые районы европейских городов. Только там эти дома обычно вынесены за городскую черту, поближе к природе. Туда, где тихо, чисто, спокойно. То же самое, построенное в центре пятимиллионного мегаполиса, выглядит чуть ли не как авангардистское высказывание. Плюс десятикратно задранный ценник за квадратный метр. Квинтэссенция Крестовского острова.

Охранник предложил мне поставить машину во внутреннем дворе, за воротами. Я отказалась. Он пожал плечами, но ничего не сказал. Молча проводил меня до дверей.

Внутри дом не выглядел особенно обжитым. Только отдельные помещения. Например, гостиная, где меня и встретил Котомин. Было видно, что он здесь не живет. Наверное, лишь изредка привозит сюда своих шлюх.

Посреди гостиной стоял накрытый стол. Горели свечи. В ведерке поблескивала мельчайшими каплями охлажденная бутылка шампанского. Все как в лучших домах. Или правильнее говорить – в борделях?

Интерьер гостиной выглядел дорого и вместе с тем избыточно. У нас в городе есть десятки контор, которые готовы сделать клиенту «красиво». И даже «очень красиво», были бы деньги. Набившие оскомину многоуровневые потолки. Непонятно зачем наделанные ниши в стенах. Затейливая подсветка без ярко выраженного визуального центра. Явная асимметрия в расположении мебели. Ничем при этом не сбалансированная.

Правда, один предмет в гостиной меня неожиданно заинтересовал. Я даже подошла поближе. Черные стальные подпорки. Дуга каркаса из хромированных стальных трубок. Затянутая черной кожей гнутая поверхность. Элегантный валик-подголовник в форме цилиндра. Машина для расслабления. Шезлонг Ле Корбюзье.

– Он настоящий, – сказал подошедший ко мне Котомин.

Я повернулась и недоверчиво посмотрела на него.

– Оригинал, – Котомин старался держаться нейтрально. Но все же не смог скрыть самодовольства: после всех ухищрений ему наконец удалось меня заинтересовать.

Я снова посмотрела на шезлонг. Немного наклонила голову, чтобы разглядеть его основу: золотой прямоугольник. Ширина прямоугольника равна диаметру опорной дуги каркаса. Расположение ножек в точности соответствует квадрату гармонического разложения. Если каркас снять с основания, получится кресло-качалка. Гениально.

Я провела пальцами по благородной, немного поехавшей складками коже сиденья. Стальной каркас был прохладным, с царапинами на черном лаке. Рассмотрела аккуратное клеймо и серийный номер возле изголовья. Похоже, действительно настоящий.

Котомин вернулся к столу. Я еще немного постояла возле шезлонга и присоединилась к нему. Мы встретились с олигархом глазами. Теперь, когда он был уверен, что я от него никуда не денусь, у него даже поубавилось масла во взгляде. Вот что значит настоящий гурман. Очевидно, он собирался получать удовольствие. Медленно и со вкусом.

Котомин был гладко выбрит и источал едва уловимый аромат кардамона. Он был без пиджака, и это дополнительно подчеркивало его прогрессирующую полноту. Вообще, миллиардеру не помешала хотя бы пара тренировок в неделю. Это он точно может себе позволить.

Следующие полчаса мы мило болтали. Обо всем подряд. И ни о чем. О превратностях судьбы обитателей дальневосточных морей. Оказавшихся в конце концов на наших с ним тарелках в одном из домов в элитном районе Санкт-Петербурга. О балтийской парусной регате, в которой Котомин принимает участие каждый год. О частном острове, который можно арендовать на пару недель за вполне приемлемые деньги. О том, что у него до сих пор нет собственного самолета. И о планах построить новую яхту. Не такую, конечно, большую, как у Абрамовича. Но все равно огромную. По сравнению с той, которая у него сейчас.

Разговор плавно подводил нас к развязке. К тому, зачем Котомин просил меня приехать к нему домой. К тому, зачем я сегодня здесь появилась.

– Как там, кстати, наш договор поживает? – спросила я наконец. – Надеюсь, ваш юридический отдел теперь полностью удовлетворен?

Вместо ответа Котомин протянул через стол руку и накрыл ею мою ладонь. Меня едва не передернуло – рука Котомина оказалась влажной и слегка маслянистой. Точь-в-точь как его взгляд.

– И что это все значит… Вальдемар? – я посмотрела ему прямо в глаза, не мигая.

– Можешь звать меня Вальдек, – сказал Котомин.

Вальдек? Серьезно?

– Руку убери свою, Вальдек.

Котомин не пошевелился.

– Жанн, мы же оба понимаем, зачем ты сегодня сюда приехала…

– Я приехала сюда, чтобы забрать подписанный договор на дизайн яхт-клуба. Руку свою убери.

Котомин снова не пошевелился, и я резко сбросила с себя его отвратительно влажную ладонь.

– Зря ты так, Жанн, – сказал олигарх, он перестал самодовольно улыбаться. – Правда. А что, если мы так и не подпишем сегодня договор? Что, если твое бюро в первый раз потеряет клиента? И завтра все ваши потенциальные заказчики об этом узнают?

– Ты мне угрожаешь… Вальдек?

– Нет. Просто хочу, чтобы ты понимала расклады, – сказал Котомин. – Понимала, что, если мы сегодня не договоримся, у меня не будет больше причин скрывать правду. Правду о том, почему мы на самом деле отказались иметь дело с R.Bau.

– Да, Вальдек, и почему же вы отказались? Мне и самой интересно это узнать.

Котомин сделал паузу. Но не торжественную, нет. Было видно, что он просто не любит раскрывать карты.

– А ты сама разве не знаешь, Жанн? Потому что гендиректор R.Bau давно уже пропил себе все мозги. Настолько, что даже не в состоянии появиться на деловой встрече и просто поставить подпись на договоре.

Я с изумлением уставилась на олигарха. Так он знал? Все это время знал?

Пазл сложился. Внезапно, без предупреждения. Осознание негромко сдетонировало в голове. И почти сразу пыль от взрыва начала оседать. А вместе с ней постепенно исчезало изумление. Замещаясь концентрированной дымящейся яростью.

Все-таки недаром мне казалось, что здесь что-то не сходится. С самого начала казалось. Русланом, получается, манипулировали, умело и цинично. Как именно – не слишком даже важно. Скорей всего, просто подложили кого-нибудь в постель. Подобрали типаж, на который Руслан западает. И все. Через это вынудили его подписаться на дизайн яхт-клуба. А накануне подписания контракта спровоцировали его запой и выставили неблагонадежным бизнес-партнером. Рассчитывая – и не без оснований – что я встану на защиту репутации компании. Встану, да, но ведь не лягу же?

Я медленно поднялась из-за стола. Как же мне не хватало сейчас моего льда…

– Если это все, что у тебя есть, Вальдек, то я разочарована. В любом случае, это твои слова против наших, только и всего. Думаю, мы как-нибудь это переживем. И уж точно обойдемся без твоего дизайн-проекта.

Котомин покачал головой. Ни для кого, сам себе.

– Жанн, при чем здесь вообще ваш долбаный дизайн? Ты в зеркало себя видела вообще?

Я машинально поправила волосы. Стрельнула глазами в направлении зеркальной поверхности, встроенной в стену слева от меня.

Котомин смотрел на меня в упор. Так же, как тогда. При нашей первой с ним встрече в бюро. Когда я внезапно почувствовала себя голой. Абсолютно незащищенной.

– Я увидел тебя в первый раз в декабре, на церемонии «Человек года». Ты была там с Русланом. И потом еще на паре презентаций. Но уже тогда, в декабре, я дал себе слово. Пообещал себе, что когда-нибудь, в один прекрасный день ты будешь моей…

Котомин помедлил. Но я не реагировала. Никак.

– Самым сложным было найти подход к Руслану. Моя служба безопасности потратила целый месяц на то, чтобы изучить его привычки, предпочтения, образ жизни. Но дело того стоило. Ну а все остальное – дело техники. Я заманил Руслана к себе на яхту, напоил его, и он проиграл мне в покер свою компанию. Которую я великодушно согласился ему вернуть. Но только при одном условии – в обмен на тебя. В противном случае R.Bau будет ликвидировано.

Котомин замолчал и выжидающе на меня посмотрел. Я усмехнулась и покачала головой. Он что, действительно думает, что я поверю во весь этот бред? Котомин пожал плечами, дошел до стены. Открыл дверцу шкафа, за которой обнаружился небольшой сейф. И через минуту небрежно бросил на стол передо мной документы в красной пластиковой папке. Я взяла их в руки и пробежала глазами первые страницы. Затем аккуратно вернула папку на стол.

Доигрался все-таки Руслан. Когда-нибудь это должно было случиться. Когда-нибудь должен был появиться кто-то, кто отожмет у него бизнес. Слишком уж Руслан стал непредсказуемым. Или наоборот – чересчур предсказуемым? Ведь люди, страдающие алкоголизмом и секс-аддикцией, просчитываются на раз-два-три.

– Я хищник, понимаешь? Охотник, – сказал Котомин. – Мне не интересна вся эта лабуда – знакомство, ухаживания… Меня это не возбуждает. Мне нужно загнать жертву в угол. И там спокойно ее пристрелить. Минимизируя тем самым риски. Точно так же, как в бизнесе.

Котомин замолчал.

Хищник, говоришь? Охотник? Одноклеточный охотник, новый биологический вид.

Я посмотрела на Котомина. Но не в глаза, нет. Там мне уже нечего было искать. В точку между бровями. Туда, где кончается переносица. Туда, куда метится любой профессиональный снайпер.

– Вальдек, а ты ничего не попутал, нет? Я тебе кто – девочка из эскорт-сервиса? Минетчица из Инстаграма?

– Жанн, послушай…

– Да сам себя слушай… Тоже мне, хищник нашелся, – я взяла со стола сумочку. – Ну много у тебя денежек. Ну хорошо, молодец. Купи себе вон яхту новую. Или самолетик, которого у тебя еще нет. Но с чего ты вдруг решил, что все твои миллиарды дают тебе право засунуть в меня свой член?

«Наверняка такой же короткий и вялый, как ты сам, я в этом уверена», – добавила я про себя.

– Ты не можешь сейчас просто взять и уйти, – сказал Котомин, его лицо стало жестким и некрасивым. Каким-то уродливо несимметричным.

– Увы, Вальдек. Могу. На что бы ты там ни рассчитывал, боюсь, ты упустил самое главное – это компания Руслана. Рус-ла-на. Так что иди его и трахай, я-то здесь при чем? Тем более что он совсем не против. И ты не хуже меня это знаешь, сам ведь подкладывал ему мальчиков в постель. А я в R.Bau всего лишь управляющий. Наемный работник. Не будет компании, не будет работы. Неприятно, но не смертельно.

На этих словах я развернулась и направилась к выходу, чувствуя, как от напряжения начала пульсировать жилка на правом виске.

– Жанна, ты не поняла, – что-то в голосе Котомина заставило меня остановиться и снова встретиться с его взглядом – с отточенным, стальным взглядом человека, не упустившего в своей жизни ни одного лакомого бизнес-актива. – Я предлагаю R.Bau тебе. Тебе, понимаешь? В обмен на то, чего хочу я.