Я чуть было не опоздала. И пробки здесь были ни при чем. Все неожиданно уперлось в выбор платья. Даже странно. Обычно это не занимает у меня много времени. Да и о чем здесь особенно думать? Но в этот раз – нет. Я стояла в гардеробной, перебирала платье за платьем, и все без толку. Проблема казалась чересчур сложной. Почти неразрешимой.

Я понятия не имела, в чем сейчас ходят в театр.

Прошел, наверное, час, прежде чем я определилась. Решила для себя, что стилистически буду ориентироваться на торжественный прием в честь открытия выставки в какой-нибудь галерее. Это сработало, и я смогла наконец отобрать несколько подходящих вариантов. И тут я вспомнила про Никиту. Вспомнила и остановилась. Вот ведь черт. Мне нельзя выглядеть чересчур шикарно. Еще подумает что-нибудь не то. Например, что я придаю нашей встрече значение. Достаточно того, что я вообще с ним встречаюсь. Значит, никаких откровенных нарядов. Никаких вырезов и обнаженных плеч. Я с сожалением отложила в сторону несколько платьев-бюстье и их вариаций. Впрочем, платья с запа́хом тоже придется вычеркнуть. Сдержанность, сдержанность и еще раз сдержанность. Но и в крайности деловых костюмов впадать все же не стоит. Тогда что?

Я отыскала темно-синее платье-футляр, сравнительно новое. Приложила его к себе. Выбрала подходящие под цвет платья туфли на высоком каблуке. Затем надела платье и туфли, покрутилась перед зеркалом – в принципе, неплохо. Грудь полностью скрыта, нет даже намека на декольте. Но линия талии хорошо обозначена и длина вполне комфортна – на уровне коленей, в театре ведь придется сидеть. А вообще – носить, конечно, совершенно нечего.

Такси остановилось напротив здания театра без десяти семь. Впритык. Еще немного, и можно было совсем не приезжать. Я мало что помнила из того времени, когда в детстве ходила с мамой в театр. Но то, что на спектакль нельзя опаздывать, я не забыла. Просто не пустят в зрительный зал.

Водитель заглушил двигатель и терпеливо ждал. Его затылок и воротник джинсовой куртки распространяли в салоне ощущение хорошо сделанной работы. Я же позволила себе еще несколько секунд неподвижности. Рассматривала через стекло здание театра и не двигалась.

Выкрашенные в розовый цвет деревянные панели на фасаде. Три белые входные двери с расстекловкой в верхней трети. Довольно, впрочем, примитивной. И колоннада у входа – куда же без нее. Коринфский ордер, стандарт эпохи классицизма. На тимпане треугольного фронтона – непременные маски, лира, музыкальные инструменты. Чтобы развеять малейшие сомнения: ты в театре. Да, спасибо, но это я и без подсказок знаю.

Я в театре.

Водитель пошевелился. Обозначил свое присутствие. Пора было идти.

Щелкнула застежка-магнит на клатче. С едва слышным скрипом открылась дверца автомобиля. Я шагнула на вымощенную плиткой площадь. Еще раз посмотрела на коринфские колонны. Надела солнцезащитные очки. И, подгоняемая вконец обнаглевшим июнем, направилась к входу в театр.

Никита ждал меня внутри, на контроле. С билетами и с какой-то непростой улыбкой на лице. В джинсах, в рубашке и пиджаке. С неизменным шарфом, предназначение которого было теперь мне известно. Я даже ненадолго засмотрелась на него. Задержала взгляд на его лице, неожиданно показавшемся мне чуть ли не артистичным. С виду ни за что не догадаешься, что работает в отделе продаж.

Мы поздоровались, и в этот момент прозвучал второй звонок. Цейтнот – лучшее средство от рефлексии. Я едва успела зайти в туалетную комнату. И уже через несколько минут мы сидели на своих местах. Никита купил билеты в первый ряд – сцена была чуть ли не в двух метрах от нас. Я обернулась, оглядела расположившийся за спиной зрительный зал, прислушалась к себе. К своим ощущениям. Но не почувствовала ничего особенного. Мне почему-то казалось, что стоит мне только войти в театр, как я тотчас утону в воспоминаниях. О своем детстве. О папе. О спектаклях, в которых он участвовал. И о наших с мамой походах на эти спектакли…

Но, видимо, я не была в театре слишком уж долго, и воспоминания в конце концов просто выдохлись. Чересчур отдалились от меня, сделались неразличимыми. Так что все мои опасения оказались преувеличенными. Настолько, что я даже ощутила что-то вроде разочарования. Чуть ли не обмана. Своих ожиданий. Как, впрочем, и зрения. Потому что свет в глазах начал тускнеть, зрители у меня за спиной прекратили переговариваться. И в наступившей темной тишине я вдруг уловила едва заметные теплые волны. Исходящие от сидящего рядом со мной Никиты. Которого я так и не успела спросить, как он сумел узнать про дом с совами.

Спектакль назывался «Журавлев в небе». К своему стыду, я даже не удосужилась ничего про него почитать. Наверное, так до конца и не поверила, что действительно окажусь в театре.

В первые минуты представления я придирчиво рассматривала декорации. Машинально прикидывала, что бы я сделала по-другому. Отмечала огрехи освещения. Искала и находила ненатуральность в игре актеров. Втайне радовалась при виде все новых и новых доказательств. Того, что я на самом деле ничего не потеряла от нашего семейного театрального табу. Что театр – это не жизнь. Это сплошное надувательство. И поначалу я неплохо справлялась с этой задачей. Ровно до того момента, как неожиданно для самой себя с головой провалилась в происходящее на сцене.

Главного героя звали Виктор Журавлев. У него была жена, крупная блондинка с красивым округлым лицом. Работа, связанная с частыми командировками. А еще мать с сестрой, которые живут в Иркутске, откуда Виктор много лет назад уехал в Петербург. Виктор страдает тяжелой формой аэрофобии. Но поскольку его работа требует частых авиаперелетов, он выдумал себе целый предполетный ритуал. Накануне вылета он всегда звонит маме. И та говорит ему, что все с ним будет нормально. Что она будет за него молиться. Виктор верит в свой ритуал. Он всерьез считает, что пока мама молится за него, с его самолетом ничего не случится. И только поговорив с мамой, он в состоянии переступить через себя и подняться на борт авиалайнера. Но однажды случается непредвиденное. Перед отъездом в командировку Виктор, как обычно, разговаривает по телефону с мамой. Но на обратном пути его самолет едва не разбивается при посадке. В аэропорту Виктор не успевает еще прийти в себя от пережитого ужаса, как ему звонит сестра и сообщает, что мама попала в больницу. У нее инсульт, она без сознания в палате интенсивной терапии, и прогнозы очень плохие. Поезд до Иркутска идет несколько дней, а значит, Виктору опять нужно лететь. Только теперь без маминой помощи. А значит, без каких-либо гарантий, что самолет продержится в воздухе хотя бы полчаса после взлета. Почти сутки Виктор не может ни на что решиться. По телефону он выслушивает упреки сестры, подвижной, острой на язык брюнетки с фигурой балерины. Он ссорится с женой, вступает в необязательный конфликт с начальством. И вот в самом финале Виктор Журавлев все-таки отправляется в аэропорт, навстречу – он почти уверен в этом – своей неминуемой гибели…

Я не помню, когда в последний раз теряла два часа времени. Наверное, только когда рисовала. И то это случалось со мной очень редко. Может, всего несколько раз.

Зажегся свет, из-за моей спины на сцену обрушились аплодисменты, и только в этот момент я неожиданно вспомнила. Что я в театре. Что это был спектакль. И что я здесь не одна. Я повернулась к Никите. Он был уже на ногах и самозабвенно аплодировал. Я тоже поднялась, встретилась с его светящимся взглядом, и Никита мне улыбнулся.

Актеры на сцене купались в овациях. Они брались за руки, подходили к краю сцены и кланялись. Затем отходили назад. Перегруппировывались. И вновь приближались к зрительному залу. Мимо нас прошли несколько человек с цветами. В основном мужчины. Почти все букеты достались актрисе, игравшей жену главного героя. Она улыбалась, с достоинством и вместе с тем немного смущенно. Посылала кому-то в зале воздушные поцелуи. Под конец все занятые в спектакле актеры подошли к краю сцены. Только теперь они не держались за руки. Они сами аплодировали. Аплодировали и смотрели куда-то в зал. Их восхищенные взгляды сходились в одной точке. И я вдруг поняла, где находится эта точка. Это я. Вернее, почти я…

Никита повернулся ко мне и взял меня за руку. Я вздрогнула. От неожиданности. И еще от того, что его ладонь оказалась очень горячей, чуть ли не обжигающей. Актеры стали хлопать сильней. Послышались крики «браво». И тут…

Было ощущение, что я сплю и никак не могу проснуться. И в этом сне мой спутник только что сошел с ума.

Никита дернул меня за руку и куда-то повлек – через овации, через несколько невысоких ступенек, через замедляющее всеобщее внимание.

Я очнулась, только когда оказалась на сцене. Никита не отпускал мою руку. И его покалывающее, тягучее тепло беспрепятственно проходило сквозь мою кожу. Двигалось вязким потоком вверх по руке. К притихшим в недоумении остаткам ледяных кристаллов в груди.

От слепящего света прожекторов тотчас заболели глаза. Бесчисленные лица в зрительном зале мерцали, сливаясь в неотличимые друг от друга пятна. Аплодисменты пульсировали в ушах. Они обзавелись отчетливым ритмом. Синхронизировались. Спрессовались в оглушительные удары через равные промежутки тревожной безвоздушной пустоты. Ладони сотен людей настойчиво били по тяжелой, заколоченной ржавыми гвоздями двери. Раскачивали ее. Пытались ее расшатать. Сдвинуть с места. И эта дверь начала понемногу поддаваться. Начала трещать. Вибрировать и содрогаться. Кто-то из артистов на сцене, прямо рядом со мной, вдруг что-то пронзительно крикнул. И в этот момент дверь распахнулась. Со скрипом, с болезненным треском. С надрывом.

И я увидела себя. Пятилетнюю светловолосую девочку, стоящую рядом с мамой в глубине зрительного зала. До боли отбивающую свои звонкие маленькие ладошки. Для папы. Для улыбающегося и такого довольного собой папы. Он стоял на сцене и с наслаждением вбирал в себя грохочущие аплодисменты. Кланялся, смотрел на зрителей. Прямо как я сейчас. Подходил к краю сцены, брал из рук женщин цветы. Ловил наши с мамой восхищенные взгляды. И был счастлив. Был абсолютно, непререкаемо счастлив…

Так вот, оказывается, каково это – стоять на сцене. Чувствовать власть над людьми. Пусть всего пару минут. Но зато власть абсолютную. Когда кажется, что аплодирующие тебе люди готовы на все. Стоит их лишь попросить. Указать направление. Позвать за собой. Все эти сотни людей. Таких разных. Непохожих. Со своими жизнями, желаниями, радостями. Все они теперь твои. На несколько коротких минут, но твои.

Периферийным зрением я уловила какое-то движение сверху. И уже через несколько мгновений стремительно опустившийся занавес отрезал меня от зрительного зала. От аплодисментов, от обращенных ко мне лиц. От ярких прожекторов, оставивших после себя временную слепоту. Ничего этого вдруг не стало. Занавес обрубил тысячи нитей. Разомкнул сотни устремленных на меня взглядов. И даже окружавшие нас актеры куда-то пропали со сцены.

Чувствуя подступающую слабость, я повернулась к Никите. Он уже не улыбался. Он выглядел непривычно серьезным. У меня к нему было столько вопросов, что я не знала, с чего начать. Я замешкалась, всего на секунду замешкалась. И в следующее мгновение оказалась у него в объятиях. Я почувствовала его горячие руки у себя на талии, его губы коснулись моих. Мягкие и настойчивые. Жадные и дрожащие. Не отдавая себе отчета, я ответила на поцелуй. Окунулась в его запах, слегка терпкий, с теплым древесным оттенком. Впустила в себя его вибрирующее тепло. И неожиданно поняла, что не могу больше дышать. Разучилась. Вот так вот сразу, в один момент.

У меня закружилась голова. Зашлось, заколотилось в груди сердце. Так сильно, что я перепугалась. Поняла, что еще немного, и я грохнусь в обморок. И еще – что есть только один способ этого избежать. Только один способ не умереть от внезапно накрывшего меня удушья. Глаза защипало, в груди толкнулся клокочущий спазм. Мой лед расплавился, растекся под диафрагмой талой водой. И в этот момент из горла будто выбило застарелую тугую пробку. И сдерживаемые столько лет слезы под давлением в сотни атмосфер вырвались из меня. Оглушили. Обрушились.

Я громко, в голос разрыдалась, с силой оттолкнула от себя Никиту. И убежала со сцены.