Июнь официально наступил. Лето-переросток больше не прятало своего лица. Не притворялось перезревшим маем. И с самого утра на законных основаниях повесило над городом радиоактивное солнце.

Все небо затянуло мутной дымкой. Похоже, даже воздух сегодня не выдерживал напора взбесившегося солнца. Сгорал где-то там, на большой высоте. Ядовито чадил, превращал субботнее утро в душную и влажную оторопь. А дыхание – в пытку. Так что я провела весь день в квартире. Поближе к запасам льда и холодного кондиционированного воздуха. И смогла выйти из дома только вечером. Оставалось надеяться, что в этом году самым жарким месяцем будет как раз июнь. И дальше мои мучения пойдут на спад.

Вот уж чего никогда не понимала, так это неистребимого желания отправиться летом на юг. Из душной петербургской жары прямиком в раскаленное пляжное пекло. Мне неприятна была сама мысль о том, что можно добровольно улечься на песке под губительным солнечным излучением. Что можно по собственной воле так насиловать организм. Загонять его в угол. Заставлять из последних сил защищаться. Выделяя на поверхности кожи специальный пигмент меланин. Чтобы хоть как-то воспрепятствовать прохождению ультрафиолетовой смерти в беззащитные перед человеческой глупостью ткани и органы.

Во второй половине дня позвонила мама. Сообщила, что завтра вечером я с ней ужинаю. Поставила подчиненную в известность. Продиктовала адрес ресторана. И отключилась. Я еще размышляла об этом внезапном звонке, когда телефон зазвонил вновь. Я оторвалась от своих мыслей и посмотрела на экран: Марина.

Марина звала меня в клуб. Естественно, с Дашей. Я представила себе их пьяные возбужденные лица, лоснящиеся от косметических излишков и недвусмысленных желаний, и меня передернуло. Ни подруг, ни одноклеточных сегодня видеть совсем не хотелось. В этом смысле хорошо руководить крупной компанией. Всегда можно соврать о делах, которых нет. И никому и в голову не придет ловить тебя за руку.

Я рассказала Марине про субботний аврал в бюро и холодно извинилась. Я умею извиняться так, что человек сразу вешает трубку. И потом на несколько дней забывает мой номер. Но Марину этим не пронять. Недаром она столько времени ходит в моих подругах. Я просто вижу, как они с Дашей обсуждают, кому из них мне сегодня звонить. И почти всегда это Марина. Непробиваемая Марина. Худая, высокая и плоская. Не вылезающая из солярия. С красивым, но чересчур надменным лицом. С нестираемым с него апломбом. С клеймом дипломированного специалиста по направлению «архитектор-дизайнер». Изо всех сил желающая понравиться мужчинам. Но каким-то иезуитским образом делающая все, чтобы этого не произошло.

В результате мне пришлось пообещать Марине, что я обязательно встречусь с ней и Дашей в ближайшее время. И только после этого она положила трубку. Пусть и не очень охотно.

В каждом городе у меня один любимый архитектор. Это правило. Все, что больше одного, – уже всеядность. В Петербурге это Федор Лидваль. А, например, в Хельсинки, откуда пришел в Петербург мой любимый архитектурный стиль, – Ларс Сонк. Оба шведы по происхождению. Хотя имя Федор поначалу меня немного смущало. Лидваль – и вдруг Федор. Но потом выяснилось, что это всего лишь обрусевшая разновидность Фредерика. И я успокоилась.

Конечно, у обоих были стилистически близкие соотечественники. У Лидваля это Васильев, Бубырь и Претро. У Сонка – Сааринен, Гезеллиус, Линдгрен и Тарьянне. И все-таки имена этих шведов – первое, что всплывает в памяти, когда говорят про северный модерн. Или, как его называют в Финляндии, национальный романтизм.

Я оставила машину в подземном гараже. Доехала на метро до «Горьковской». Я люблю иногда спускаться под землю. Подземные помещения – они особенные. Не такие, как внутренние пространства обычных зданий. Потому что у них нет «снаружи», есть только «внутри». Я это ощущаю. Чувствую это всякий раз, как оказываюсь под землей.

Я вышла из метро и, пройдя через подземный переход, оказалась на противоположной стороне Каменноостровского, перед домом Федора Лидваля. Желтая штукатурка посерела от близости шумной и загазованной городской магистрали. Местами сильно облупилась. Но все равно это был он, первый в Петербурге дом в стиле северный модерн. Наше собственное, не продержавшееся и десятилетие ар-нуво. Впервые использованный в отделке горшечный камень, талькохлорит. Первые в городе шестиугольные окна со скосами. Совы и филины на фасаде. Появившись впервые здесь, они разлетятся потом по немногочисленным домам-родственникам. Включая дом с совами на Большом проспекте. Нарочитая асимметрия корпусов: северный – трехэтажный, южный – из четырех этажей. Дом строился постепенно. Несколько лет. И вместе с его возведением вставал на ноги новый для Петербурга стиль. Выходящий на Малую Посадскую корпус – самое его начало. Построенный последним южный корпус – уже расцвет. И еще. Это не просто первый дом, построенный Лидвалем. Это дом Лидваля. Он здесь жил и работал. В каком-то смысле он сам был этим домом. Пока не был вынужден навсегда уехать в Стокгольм.

Я прогулялась вокруг дома. Прошла через калитку в курдонер. Постояла в парадном дворе, снова вышла на Каменноостровский. Добралась до южного угла. До единственного места, где одетый в грубооколотый талькохлорит цоколь здания выходил на тротуар. Прикоснулась кончиками пальцев к шершавой прохладной поверхности. Подняла голову, прочитала на темно-серой табличке «Дом Лидваля. 1899–1904 гг.». Посмотрела на свои пальцы, на белесые и пыльные следы распадающейся от ветра и постоянных дождей вечности.

И все-таки как это ему удалось? Я задавала себе этот вопрос снова и снова. Но так и не смогла отыскать ни одного приемлемого объяснения.

Никто не знает про дом с совами. Не знал до этих самых пор. Я никому никогда не говорила про него. У меня нет инстаграма, куда я могла бы ненароком выложить его фото. И все-таки Никита его нашел. На огромном Петроградском острове он безошибочно определил мой самый любимый дом. И что это все, интересно, значит? Нет, правда, что? Что он настолько хорошо меня знает? Только откуда? Каким образом? Или же – что у него безупречный архитектурный вкус? И это у него, у продажника из «Цельсиуса»? Самой-то не смешно? И все-таки факт остается фактом – Никита нашел дом с совами. А я, выходит, поставила сама себя в дурацкое положение.

Я вернулась к метро. Немного прошла вдоль трамвайных путей по Кронверкскому проспекту. Здесь был еще один дом в стиле северный модерн. Дом, в котором жил Максим Горький. Но это было давно. Сто лет назад. Теперь Горький покинул свое жилище. И стоял каменным изваянием на площади. Здесь же, недалеко. Задумчиво высматривая что-то на Троицком мосту. А квартиру, в которой он жил, разделили на три помещения. Одно из которых совсем недавно можно было даже купить. За смешные одиннадцать миллионов.

Я отошла на противоположную сторону улицы, к чугунной решетке. Отсюда можно было без труда рассмотреть весь дом. Цоколь дома, два нижних этажа закованы в скальный гранит. Именно в гранит, не в горшечный камень: если прикоснуться к нему пальцами, на них ничего не останется. Окна всевозможной формы, с мелкой расстекловкой в верхней трети. В том числе стрельчатые, рифмующиеся с формой массивных порталов. И асимметрия фасада, куда же без нее. Здесь она в двух непохожих друг на друга эркерах, размещенных на разных уровнях. А на самом верху – срезанный щипец. И это уже форменный привет расположенному в двух шагах отсюда дому Лидваля. Как, впрочем, и все это здание целиком. Снятая в почтении шляпа малоизвестного архитектора застолбившему место в вечности мэтру.

Я достала телефон, открыла список контактов. Еле слышно задребезжали кристаллики льда с левой стороны груди, под сердцем. И все-таки – как он умудрился узнать про мой дом? Ведь должно же быть этому объяснение. Только какое?

Какое?

Я застыла с телефоном в руке. Стояла и бессмысленно смотрела на него до тех пор, пока не погас экран.

Он не может знать про этот дом. Не может. Он просто угадал. Не знаю, как такое возможно, но он его угадал. И известно об этом пока только мне одной. Никита об этом не знает. Не может знать. А потому мне необязательно извиняться. Необязательно ему звонить. Можно просто написать, что он ошибся. Что это не тот дом. И на этом поставить точку. Вот ведь черт!

Я убрала телефон в сумочку. Посмотрела по сторонам. На Кронверкский проспект, изгибающийся правильным полукругом. На Каменноостровский, приглашающе выглядывающий из-за угла. Обе эти улицы ждали. И ждали они не меня.

Как жаль, что у нас в городе нет своей Катаянокки, как в Хельсинки. Нет своего острова, полностью застроенного зданиями в стиле национальный романтизм. Где у каждого здания – каменный цоколь и обязательная асимметрия. Гранитные остроконечные порталы и непременные башенки на крышах. Плюс целая коллекция эркеров. Вычурных, нестандартных, намеренно не похожих друг на друга. Где можно спокойно гулять и ни о чем не думать. Где можно не перебегать от дома к дому, жмурясь от вездесущего классицизма. С его чудовищными колоннами, фризами и архитравами…

Я с сожалением вошла в похожий на летающую тарелку вестибюль метро. Ступила на подрагивающие ступени эскалатора. Попыталась сбежать от своих мыслей под землю.

Дома я решила порисовать. Достала лист ватмана и карандаши. Запаслась терпением и чувством гармонии. Коснулась грифелем бумаги. Изобразила свою всегдашнюю точку. Асимметрично расположенную относительно центра листа. Все было готово к тому, чтобы начать уравновешивать ее тенью из монохрома. Чтобы снова сделать окружающий мир гармоничным. Геометрически правильным. И понятным.

Я посмотрела на заготовку рисунка, на карандаш. Вслушалась в саму себя. И отложила карандаш.

Нет. Так не пойдет. Мне необходимо знать, как он отыскал дом с совами. Наверняка для этого существует какое-то очень простое объяснение. И я хочу его знать.

И еще.

Пора уже признаться себе. Признать и признаться. Мне не очень комфортно от того, что я не пришла на свидание. Обычно я так не поступаю. Обычно я посылаю одноклеточных сразу и далеко. Но с Никитой я почему-то проявила мягкость. Дала ему шанс. Пусть и совершенно призрачный. И он неожиданно этим шансом воспользовался. Сама виновата, не нужно было мудрить.

И все-таки – как он смог вычислить этот дом?

Я взяла в руки телефон. И торопливо, пока не передумала, набрала номер Никиты.

Ресторан, который выбрала мама, находился на улице Рубинштейна. Не могло быть и речи, чтобы припарковаться где-нибудь в том районе. Поэтому я оставила машину дома. И поехала на встречу на такси.

Мама опоздала на двадцать пять минут. Объяснила это проблемой с парковкой. Я же выдохнула с облегчением. Это было ее обычным опозданием. А значит, ничего срочного или же экстраординарного. И на том спасибо.

Она долго и критически меня рассматривала. По ее лицу я поняла, что одета я несколько лучше, чем она ожидала. Впрочем, сегодня это было вполне допустимо – я же не из офиса сюда приехала. К тому же я, как могла, постаралась компенсировать свое платье косметикой. Полным отсутствием таковой.

Мама открыла было рот, собираясь традиционно пройтись по моим, одной ей заметным морщинкам. Как вдруг рассмотрела у меня за спиной нечто, что заставило ее остановиться.

Я улыбнулась. Незаметно, сама себе. Сегодня мне несказанно повезло. За соседним с нами столиком сидела ходячая антиреклама. Отторгающая взгляды жертва эстетической хирургии. Опухшая физиономия алкоголички. Уродливо вздувшиеся, накачанные гелем губы. Заплывшие раскосые глаза-щелки. Но не азиатские, нет. Такие, которые получаются, если кожу в районе висков с силой стянуть к затылку. Плюс неудачная попытка скрыть хирургические дефекты обилием косметики. Замечательно. Лучшего контраргумента мне было бы ни за что не придумать. Я специально села так, чтобы мама оказалась лицом к обезображенной девице. И теперь получала тайное удовольствие. Главное – не переусердствовать. И ничем себя не выдать.

– Я, пожалуй, выпью сегодня вина, – неожиданно сказала мама и открыла винную карту.

– Ты разве не на машине?

– Почему, на машине, – мама подняла на меня глаза, снова уткнулась в уродство за моей спиной и тотчас вернулась к изучению меню. – Думаю, здешнее шардоне совсем неплохо.

Мы сделали заказ. Я отказалась от алкоголя. Мама не настаивала. Она вообще старалась не смотреть в мою сторону. Гениально. Мне оставалось только надеяться, что жертва пластических хирургов просидит в ресторане еще хотя бы полчаса.

После первого бокала мама перешла к делам. Сказала, что ее подруге очень понравился дизайн-проект, который сделали в R.Bau. То, что доктор прописал, сказала мама. И вообще, она всегда говорила, что со вкусом у меня все в порядке. И не только говорила. Я ведь не забыла, кто отдал меня в кружок живописи? А кто затем настоял на архитектурном университете?

Ее подруга Зинаида приезжала пару раз к нам в офис. Я посадила на ее проект одного из стажеров. И больше о нем не вспоминала – из-за Руслана и его яхт-клуба мне было совсем не до того. Так что все складывалось как нельзя лучше. Потому что стажера этого у нас в бюро уже не было. Отстажировался.

Маме принесли второй бокал вина.

– Знаешь, Жанн, меня родители в свое время не отдали в художественную школу, как я туда ни просилась. Считали, что все это пустое. И плевать им было на то, что мне нравилось рисовать. Поэтому для меня было важно не повторять с тобой тех же ошибок. И видишь, как хорошо все в результате сложилось. Ведь правда?

Я кивнула. И отвела глаза.

К середине второго бокала мама всегда становилась сентиментальной. Но я знала, что это пройдет. Еще минут десять, и все. Нужно перетерпеть. Я справлюсь.

Лично меня никто не спрашивал, хочу ли я в этот кружок. И не было у меня в детстве какой-то особой склонности к рисованию. Мама просто пришла однажды домой и сказала, что с завтрашнего дня я иду на занятия живописью. Вот и все. И я помню прекрасно, как ненавидела этот кружок. Как пыталась отмыть краску с пальцев. Как раздражали меня постоянные пятна на одежде. Помню свой ступор, когда меня снова и снова заставляли смешивать на палитре содержимое этих проклятых тюбиков. Как пытались объяснить сочетаемость различных цветов. На бумаге. На цветовом круге. На собственных непонятных примерах. Стремительно теряющим благожелательность голосом. А я хотела лишь одного – чтобы это поскорее закончилось. Нет, случались, конечно, и приятные моменты. Те же занятия по композиции. Или же несколько недель, в течение которых нас учили рисовать грифельными карандашами и углем. Но все это не меняло картины в целом.

Я ненавидела этот кружок. Я его до сих пор ненавижу.

Второй бокал был допит. Вместе с остатками сентиментальности. Мама заказала еще вина и полезла в сумочку.

– Да, Зинаида просила тебе передать. В качестве благодарности.

Она протянула мне узкий конверт с логотипом известной туристической фирмы. В котором обнаружился сложенный втрое листок плотной бумаги.

– Это сертификат с открытой датой на предъявителя. Недельный тур на двоих. Испания, Коста-Дорада, отель первой линии, полупансион, с номером Sea View. Зинаида сама подбирала, у нее дочка в этом агентстве работает.

Путевка на юг? Серьезно? Она что, издевается?

Мама внимательно наблюдала за моей реакцией. И, выдержав паузу, сказала:

– Жаннуль, дорогая, конечно же, я помню, что ты плохо переносишь жару и никогда не ездишь на юг. Но это ведь не от меня – это от Зинаиды. Она хотела как лучше, хотела сделать тебе приятное, – мама взяла сертификат из моих озадаченных рук. – Но ты не переживай – если путевка тебе не нужна, я найду, куда ее пристроить.

И не дав мне опомниться, мама быстро убрала сертификат обратно в сумочку.

Я еще не пришла в себя от разыгранной миниатюры с подарком Зинаиды, как маме снова принесли вино. Она подняла бокал. Покрутила бледно-желтую жидкость по закругленным стеклянным стенкам. Поднесла к губам. Но в последний момент остановилась. Пристально посмотрела мне в район переносицы.

– Жанн, ты так и не дозрела еще? Ну, с межбровьем.

Я вздрогнула. И чуть было не выдала себя. Чуть было не обернулась. Хотя в этом не было необходимости. Все можно было прочитать по расслабленному маминому лицу: жертва пластической хирургии уже покинула ресторан.

Но я не собиралась сегодня обсуждать мою внешность. Не сегодня.

– Давно хотела тебя спросить, мам, – ты так и не была больше в театре? С тех самых пор?

Все выпитое мамой шардоне обратилось в выдохшуюся минеральную воду. Она глотнула из бокала, но там тоже была вода. Мама поставила бокал на стол и взяла в руки телефон.

– Нет, не была. И тебе не советую. Нечего там делать.

– Неужели ты за все эти двадцать три года…

– Жанн, – мама резко меня оборвала, – ты действительно хочешь поговорить со мной о театре? О театре???

– Я…

Мама покачала головой и быстрым изящным жестом оживила экран телефона.

– Але? Да, привет… Послушай, меня нужно забрать. Из ресторана… Нет, за руль сесть не могу… Что значит почему? Потому, – мама поморщилась. – Записывай адрес. Только в ресторан заходить не нужно… Почему, почему… Да все потому же. Припаркуйся неподалеку и набери меня. Все, давай.

Мама нажала на отбой. Достала из сумочки несколько купюр, положила их на стол и поднялась. А я вдруг поняла, что с того момента, как папа от нас ушел, я никогда не видела маму с другими мужчинами.

– Все, Жанн, я пошла. И если тебя это так интересует, то да – все эти годы я ни разу не была в театре. С тех самых пор, когда это ничтожество нас с тобой бросил. Аривидерчи.