– У вас что, озноб? Почему вы весь дрожите? – раздраженно спросил меня доктор в белом халате и с неопределенного цвета карьерными перспективами.

– Откуда же мне знать? Я говорю: меня сбила машина…

– Это я уже слышал. Но вас ведь не грузовик со льдом сбил, правда? Или хотите сказать, что у вас такая необычная реакция на шок? – хмурый человек с медицинским (я надеялся) образованием выглядел озадаченным, я же представил на мгновение несущуюся на огромной скорости фуру, доверху набитую льдом, и стал дрожать еще сильнее.

– Вы меня слышите? – не унимался врач.

– Хьюстон, Хьюстон, я вас прекрасно слышу, – я отогнал от себя навязчивое ледяное видение. – Только что я, по-вашему, могу на это ответить? Откуда мне знать, какой должна быть реакция на шок? Вот представьте – вы пришли в банк, а сидящая в кассе операционистка спрашивает, не разменяете ли вы ей сто рублей…

– При чем здесь банк? – Врач протянул мне градусник. – Не хотите отвечать, так и скажите. Сотрясения у вас нет, так что нечего здесь посттравматический бред имитировать.

Моя температура оказалась лишь немногим ниже нормы, на снимке все кости правого предплечья были целы, а главное – пока я сидел в очереди перед рентгеновским кабинетом, я согрелся и перестал дрожать, так что больше не представлял интереса для чересчур раздражительного травматолога. Мы попрощались с доктором, пожелав друг другу всего наилучшего, он мне – прикладывать лед к руке и не выходить из дома без собаки-поводыря, а я ему – в ближайшие тридцать – пятьдесят лет стать наконец врачом первой категории.

Ночью у меня разболелась рука, пришлось последовать советам многочисленных голливудских фильмов и сходить в круглосуточный магазин за упаковкой замороженных овощей – их холодное полиэтиленовое прикосновение действительно облегчило боль, пусть и ценой обострившихся мыслей о Жанне. Меньше чем через сутки я должен был встретиться с ней у ее любимого дома, и я все еще понятия не имел у какого. Петроградская сторона в качестве подсказки выглядела скорее издевательством, чем помощью, особенно учитывая архитектурный бэкграунд заместителя гендиректора R.Bau: искомый дом мог оказаться вообще неразличим для простых смертных вроде меня, выделяясь среди соседних фасадов каким-нибудь диковинным эркером или же необычной формы кровлей. Под утро я совершенно вымотался от хаотичного клонирования бесплодных размышлений и идей и даже залез в интернет, набрав в поисковике что-то вроде «самые необычные дома Петроградской стороны». После чего сразу же отправился спать – количество архитектурных вывертов в этой части города оказалось столь велико, что неожиданно подействовало на меня как снотворное: раз миссия невыполнима, ее бесполезно даже пытаться выполнять.

На следующий день по дороге в «Цельсиус» мне позвонила Кристина. Я удивился, но все-таки ответил на звонок, и все те десять минут, что мы разговаривали, испытывал странный дискомфорт. То ли от того, что Кристина старательно обходила молчанием нашу с ней последнюю встречу, то ли потому, что вынужден был держать телефон в левой руке – за ночь ушиб на моем правом предплечье наконец-то определился с цветом, выбрав для себя кровоподтеки насыщенного фиолетового оттенка. Кристина рассказала, что нашла для моей пьесы режиссера, который согласился поставить у себя в театре спектакль с ней, Кристиной, в главной роли. И если пьеса свободна, можно хоть завтра подписать договор. Хорошая на первый взгляд новость тотчас повернулась ко мне своим неприглядным задом: похоже, мне придется еще раз разговаривать с Хуторянским и разбираться с правами на пьесу – хоть убей, я не мог вспомнить, что за договор был подписан у меня с его театром.

Разговор с Кристиной отвлек меня от главного – я собирался рассмотреть повнимательнее попадавшиеся мне навстречу фасады домов, вдруг я упустил что-нибудь простое и совершенно очевидное. В конце концов, до времени, назначенного Жанной, оставалось еще целых восемь часов. Но мысли о спектакле увели меня в альтернативную реальность, туда, где я был успешным, востребованным у зрителей драматургом и оглушительные воображаемые аплодисменты зрительного зала обдавали меня вполне реальными волнами плотного пульсирующего тепла. Когда я снова вспомнил о фасадах и домах, было уже поздно – облицованное белыми панелями здание бизнес-центра выросло из-за поворота неотвратимой трудовой повинностью: помимо воздуха, воды и пищи всем нам необходимы деньги, а безработным драматургам – особенно.

Деньги, кстати, уже ждали меня в офисе – сегодня это были сразу три различной пухлости конверта, помимо Кира я начал привлекать к своим продажам и остальных менеджеров: схема работала безотказно, и люди были довольны. Я тоже был доволен и, если честно, несколько обескуражен – я все еще не до конца свыкся с тем, что мою способность различать тепло и холод можно неплохо монетизировать. И единственным, кто портил эту историю успеха, был РОП – список его претензий ко мне пополнялся чуть ли не ежедневно: я не использовал при звонках скрипт, я не вел список теплых контактов, не дожимал клиентов, а главное – все меньше и меньше продавал. Я даже не пытался спорить с Борисом Сергеевичем, да здесь и не о чем было спорить, все это было правдой, вернее полуправдой, лишенного стратегического мышления руководителя, не способного отследить простейшую корреляцию между двумя элементарными событиями – появлением у него в штате нового сотрудника и резким увеличением продаж отдела.

Я закончил с сегодняшними звонками и зашел на «кухню» – в небольшую нишу, заполненную разнообразной бытовой техникой, из которой меня интересовал лишь один агрегат: кофемашина. Но стоило мне поставить свою чашку под натруженные сопла разговаривающего на ароматном эспрессо-языке аппарата, как тотчас позади меня материализовалась директор по персоналу и попросила сварить ей кофе. Не то чтобы я избегал эйчара в последнее время, вовсе нет – просто, невзначай пообещав сходить с ней в театр, я теперь каждый раз с опаской ожидал, когда она наконец об этом вспомнит. Я обернулся: сегодня на голове у Валерии Леонидовны был какой-то особенный художественный беспорядок, ее локоны совершенно произвольным образом соединялись на затылке и в верхней части прически, отчего возникало ощущение – естественно, обманчивое, – что все это великолепие вот-вот распадется на отдельные волнистые пряди.

– Вам эспрессо?

– Нет. Американо. Без сахара и молока, – Валерия Леонидовна обошла меня и остановилась по другую сторону кофемашины.

Я нажал на кнопку, машина с треском сжевала несколько обжаренных зерен и обиженно принялась наполнять чашку дымящейся жидкостью – будь я эспрессо, я бы тоже, наверное, обиделся, если бы меня так беспардонно разбавляли безвкусной проточной водой. Наконец машина умолкла, а вместе с ней завершилась и пауза в нашем с Валерией Леонидовной разговоре.

– Никита, давно хотела спросить: почему вы все время в шарфе? Неужели мерзнете?

Я покачал головой.

– Нет, все намного прозаичнее – у меня там открытый перелом шеи, кости торчат и так далее, просто не хочу шокировать окружающих.

Директор по персоналу подошла ко мне вплотную и понизила голос.

– Вы же понимаете, теперь я просто обязана посмотреть, что там у вас. Заботиться о здоровье наших сотрудников входит в мои прямые служебные обязанности.

Я встретился взглядом с Валерией Леонидовной и медленно развязал на шее шарф.

– Что это? – охнула директор по персоналу.

– Ничего особенного, не пугайтесь, – просто заклинившая гильотина. И поверьте моему скромному опыту, Валерия Леонидовна: если у вас будет выбор – гильотина или смертельная инъекция, смело выбирайте пулю в затылок.

– Лера, просто Лера, – чуть слышно сказала эйчар. – Можно потрогать?

Я посмотрел в ее темные, ставшие влажными глаза – хотел бы я встретиться с ней, когда ей было лет двадцать пять. Если даже в сорок она все еще так безусловно красива…

– Нет, – сказал я и снова спрятал шрам под шарфом.

Валерия Леонидовна отступила на шаг, взяла чашку с кофе и сделала пару глотков.

– Никита, а когда мы пойдем с вами в театр?

Ну наконец-то – то, чего я опасался и ждал, было произнесено, долой потаенные страхи и не проговоренные фобии. Или лучше – хоббии?

– Хорошо, что вы спросили, Валерия Леонидовна. Вот уже несколько дней я нахожусь в постоянном поиске – в поиске наиболее подходящего для нас с вами спектакля.

– Лера, – сказала директор по персоналу.

– О’кей – Лера.

– А когда в следующий раз будет спектакль по вашей пьесе? Я бы хотела еще раз сходить на «Журавлева в небе».

– Вы знаете, Валер… Лера, у вас удивительный талант задавать вопросы, на которые я не знаю ответа. Наверное, это профессиональное – что это за директор по персоналу, который не способен загнать в угол любого из соискателей на открывшуюся вакансию, правда?

Валерия Леонидовна с ходу не нашлась, что ответить, но тут на кухню заглянул Кир и спас меня из цепких и красивых рук директора по персоналу.

– Ну как тебе сегодняшний навар? – заговорщицки спросил меня Кир после того, как Валерия Леонидовна попрощалась и гордо унесла свою фантасмагорическую прическу с кухни.

– Наваристо-вундабаристо, – я неопределенно пожал плечами, решив не признаваться, что еще не удосужился заглянуть в конверты.

– Я, кстати, сегодня еще одну сделку закрываю, – сказал Кир, – тоже твой пассажир, между прочим.

Я посмотрел на довольное лицо Кира – глаза возбужденно блестят, широкое лицо раскраснелось, словно он начал выпивать сегодня с самого утра. Да он и начал, только это не алкоголь, это адреналин с эндорфинами, вот что творят с человеком большие продажи.

– Видел когда-нибудь теплые стены? – спросил меня Кир. – Хочешь, поедем со мной на сдачу объекта, заценишь, что это такое?

– Что, прямо сейчас?

Кир кивнул.

– Если сегодня подпишем акт, завтра заказчик оплатит оставшуюся половину контракта, – сказал Кир. – Тогда послезавтра деньги упадут на счет в «Цельсиусе», и уже через пару дней мы заберем свои проценты.

– Не обещайте человеку невозможного, лучше заинтересуйте его материально, – я хлопнул Кира по плечу. – Чего же тогда мы ждем? Погнали.

На сдачу объекта – большой трехкомнатной квартиры в центре города – помимо нас с Киром приехали еще двое немногословных сотрудников из технического отдела «Цельсиуса». Заказчик с женой, оба слегка нервные и суетливые, придирчиво осматривали отделку стен, словно она могла пролить свет на особенности установленной в квартире системы отопления. Довольно типичная парочка – важный и значительный, словно редкая порода павлинов, муж, с трудом удерживающий на своих плечах килограммы авторитета и умного вида, и неприметная супруга, которая на самом деле всем рулила.

Пока ребята из техотдела колдовали с автоматикой, Кирилл заполнял паузу нарочито витиеватыми объяснениями того, как именно работает панельно-лучистая низкотемпературная отопительная система, счастливыми обладателями которой только что стали наши клиенты. Наконец все было готово к тестовому пуску, а Кир окончательно утвердился в роли сурдопереводчика с теплотехнического на общечеловеческий:

– Сейчас мы откроем клапаны, и теплая вода, пройдя через коллекторы в монтажном шкафу, попадет в змеевики, запечатанные в слое цемента в стенах.

Вместе с заказчиками я стоял посреди одной из комнат и прислушивался. Какое-то время ничего не происходило, и вдруг моего лица коснулось первое робкое тепло, сначала левой щеки, а затем – через пару минут – и правой. Все присутствующие в комнате, видимо, почувствовали то же самое, клиент крутил головой в поисках источника тепла, его супруга озадаченно постукивала по термометру – температура в комнате не изменилась. Я подождал еще немного и поделился с Киром своей озадаченностью – мой лоб оставался холодным, а значит, самая главная, выходящая на улицу стена почему-то не прогревалась. Так и есть – Кир сказал об этом технарям, и они быстро, всего за пару минут выровняли гидравлическое сопротивление каждого из контуров, провели тонкую балансировку с помощью клапанов на коллекторах. Наконец теплая лапа мягко накрыла мой лоб и веки, кожа расправилась, стала тоньше и податливее – как же все-таки хорошо, когда тепло!

Я блаженно прикрыл веки, вслушиваясь в проникающее в меня из стен инфракрасное излучение, и вдруг кто-то внутри меня произнес: дом. Как я мог про это забыть? Ведь с фасадом любого дома все точно так же, от него тоже исходит тепло, пусть намного более слабое, но исходит. Дома – они как люди, и некоторые из них заметно холоднее остальных – странно, как я умудрился проглядеть самое очевидное. Я на секунду сосредоточился и тотчас вспомнил, где на Петроградской стороне я видел здания, от которых веяло холодом. Кронверкский проспект, Каменноостровский проспект, улица Ленина, улица Большая Зеленина. А самый холодный дом…

Я открыл глаза. Кир с заказчиками подписывали документы, ребята из технического отдела складывали инструменты в серо-зеленые пластиковые ящики. Тестовый пуск был завершен, систему обогрева заглушили, и теплые стены превратились в остывающие.

А самый холодный дом находится на Большом проспекте Петроградской стороны. Именно там будет ждать меня сегодня Жанна.