Красивое здание – величественное и в то же время нездешне аскетичное, опоясанное прохладным серым камнем, охраняемое совами и (я был в этом уверен) государством – точь-в-точь как мои фантазии о том, что я действительно мог отыскать любимый дом Жанны. Как закоренелый, хоть и беспочвенный оптимист из двух вариантов – неверный адрес и проигнорированное Жанной свидание – я без колебаний выбрал для себя наименее обидную опцию. Позволил самолюбию убедить себя в том, что все-таки ошибся с домом.

Назначенное Жанной время давно миновало, я перешел на противоположную сторону Большого проспекта и последующие полчаса вкалывал в свои дряхлеющие надежды инъекции проезжавших мимо меня белых «Порше Кайенов». Наконец на пятом внедорожнике я сломался, пора было уходить, пора было демонтировать то жалкое зрелище, в которое я стремительно превращался, а главное – я неожиданно осознал преимущества второго варианта: ведь только в случае, если Жанна просто не пришла, у меня имелись основания для каких-нибудь претензий.

Я достал телефон, сфотографировал огромное, занимающее целый квартал здание-крепость и отправил едва поместившийся на экране смартфона дом Жанне в качестве доказательства. Моей уникальности и ее ледяной и такой жестокой по отношению ко мне неприступности. Затем помедлил, словно для завершенности этой сцене на Большом проспекте не хватало какого-то крохотного, но очень важного штриха, и тут мимо меня проехал грузовой фургон с надписью «Доставка льда». И все, мироздание провернуло свои жернова, и я машинально сдвинулся с места и пошел вслед за исчезающим из виду фургоном – ведь если следовать за льдом и ни на что не отвлекаться, рано или поздно он просто обязан привести меня к Жанне Борген. Точно так же, как редчайшая девиация сексуального влечения привела Пигмалиона к его одержимости мраморной статуей.

Пигмалиона, Пигмалиона… Я остановился и тотчас завораживающий звон колокольчиков обступил меня со всех сторон, и я вновь, как и пару дней назад, на несколько мгновений превратился в Пигмалиона, обнаружил себя стоящим на коленях перед статуей непредставимой красоты.

Холод мрамора под ладонью, медленно двигающейся по филигранно вылепленной обнаженной руке… Безупречная белизна идеально чистой кожи, неподвижные льдистые глаза… Горделивое, неизменное в своей законченности, окаменевшее совершенство профиля… Приглашающе приоткрытые и вместе с тем предостерегающие от каких-либо действий губы… И еще морозное покалывание в подушечках пальцев при каждом прикосновении к ступням безупречной застывшей богини. Я почувствовал знакомое онемение во всем теле, ощутил замедление времени в постепенно густеющем на холоде дыхании…

Большой проспект Петроградской стороны рывком вернулся обратно, и то, что раньше было лишь наброском, окончательно оформилось в сюжет – Пигмалион в финале сам сделается мраморным изваянием, ведь, чтобы никогда не разлучаться со своей любимой, он должен стать таким же каменным, как она.

Придя домой, я сразу же сел за ноутбук и меньше чем за час набросал структуру новой пьесы – как выяснилось, неприступность Жанны Борген прекрасно конвертируется в драматургические перипетии переосмысленной легенды о Пигмалионе. И кстати, о легендах: закончив писать, я набрал номер Хуторянского, и мы договорились завтра встретиться в театре – пора было уже ставить точку в затянувшейся, словно прыжок из стратосферы, истории с моей привезенной с Мальты пьесой.

На этот раз я появился в театре днем, когда актеры еще отсыпались после вечерних драматических коллизий и душераздирающих сюжетных поворотов. Тем удивительнее было встретить здесь в это время Оксану Кочубееву. Оксана в задумчивости стояла в коридоре у одного из подоконников, у того самого, на котором я искал смирения после фиаско в кабинете худрука, и солнце, словно опытный театральный осветитель, умело акцентировало ее красивое лицо и фигуру. Заслышав шаги, Оксана очнулась от своих мыслей и резко повернула голову в мою сторону – недовольно скрипящий под ногами паркет разносил весть о нарушителе спокойствия и границ по всему этому пустому гулкому зданию.

– О, привет, Оксана. Ты не знаешь, кстати, зачем аборигены съели cookies?

Оксана усмехнулась.

– А вот и Никита собственной персоной. Со старыми как мир шутками.

– То есть не знаешь?

Оксана картинно закатила глаза – простейший из профессиональных навыков любого актера, не говоря уже об актрисах. С тех пор как я видел Оксану в последний раз, ее лицо еще больше покруглело, а вот разлитое под кожей топленое молоко несколько потерялось на фоне прогретого июньским солнцем воздуха. Но главное было не в этом и даже не в том, как Оксана сегодня была одета: джинсы, белая футболка с изображением Микки-Мауса и при этом беззастенчивое отсутствие бюстгальтера. Главное – я никак не мог отделаться от мыслей, которые зачем-то вложила в меня Кристина, и видения обнаженной Оксаны в дряхлеющих объятиях задыхающегося (буквально) от страсти худрука посещали меня всякий раз, когда мой взгляд сползал с лица Оксаны на ее Микки-Мауса.

– Я тут подумал, Оксан. А вот если бы я был народный… Нет, лучше инородный артист. Ты бы и тогда продолжала меня игнорировать?

Оксана нахмурилась.

– Никит, никак не возьму в толк – чего ты от меня хочешь? Тебе мало твоей Кристины? И разве ты не к Константину Николаевичу сейчас шел?

– А у нас здесь сегодня что – викторина? И какой главный приз?

Оксана ничего не ответила и демонстративно отвернулась к окну, моя аудиенция с ведущей актрисой театра была окончена.

– Ну что же, придется сегодня вечером пересмотреть мультфильм с Микки-Маусом. Может быть, даже не один, – поделился я с равнодушным затылком Оксаны и направился к кабинету худрука.

Хуторянского я застал сидящим в троноподобном кожаном кресле, обивка которого при свете дня выглядела какой-то пыльной и заметно поизносившейся, как, впрочем, и сам верховный главнокомандующий всего этого капризного театрального корабля – если, конечно, на кораблях бывают главнокомандующие. Мне даже показалось поначалу, что он болен, слишком уж заострившимся и высушенным было его отдающее желтизной лицо. Впрочем, я никогда раньше не видел худрука в это время суток – может, это его обычная реакция на проникавший через шторы в кабинет солнечный свет.

Мы поздоровались, я уселся напротив худрука и мужественно перенес несколько звенящих напряжением мгновений, в течение которых тот мрачно рассматривал меня из-под тяжелых седых бровей.

– Ну хорошо, Никита, сдаюсь. Чем обязан столь внезапному явлению молодого драматического дарования в наших скромных театральных пенатах? – проговорил Хуторянский и обессиленно замолчал, словно потратил на эту фразу весь отпущенный ему на сегодня запас творческой энергии.

И вот этот вот человек трахает Оксану? Не иначе как с Кристиной случилось атипичное воспаление паранойи – видит то, чего нет, а то, что есть, наоборот, не видит.

Я вкратце изложил суть дела: вежливо указав на то, что Хуторянский отказался ставить «Музыку», я сказал, что хотел бы попробовать пристроить пьесу самостоятельно. Либо найти другой театр, либо вообще отправить пьесу на какой-нибудь драматический конкурс вроде «Ремарки».

Худрук, казалось, меня не слышал – его рассеянный взгляд блуждал по кабинету, по нагромождению бумаг на столе, по стенам, увешанным старыми театральными афишами («Бег», «Пер Гюнт», «Сон в летнюю ночь», «Пигмалион», «Метод Гренхольма» и даже мой «Журавлев в небе»), по стеллажам с книгами, в одном из которых за стеклом стояла рамка с лицом в маскарадной маске на черном фоне.

– Константин Николаевич?

Хуторянский очнулся, но не до конца, из всех моторных функций к нему вернулась лишь способность совершать несложные манипуляции руками, но, как ни странно, этого оказалось достаточно, чтобы отыскать на столе и положить передо мной два экземпляра договора, который я, не особо вникая, подписал перед отъездом на Мальту. Я взял в руки договор и быстро пробежал его глазами.

– Вам же никогда не нравилась «Собака на сене», Константин Николаевич. Почему же именно ее вы решили сейчас разыграть?

Хуторянский жестом остановил меня, словно мои слова причиняли ему физические страдания:

– Вы, писатели, как дети малые, ей-богу…

– А вы, режиссеры, получается, – их деспотичные родители, так, что ли?

– Никита, пожалуйста… – Хуторянский поморщился, – постарайся держать себя в руках.

– Поверьте, Константин Николаевич, я и так делаю, что могу. Просто у меня очень высокая ригидность аффекта.

Хуторянский покачал головой и взял в руки экземпляр договора.

– Вот официальный документ, подписанный тобой. Согласно которому ты передал театру исключительные права на пьесу с рабочим названием «Музыка» сроком на пять лет. Никто не заставлял тебя его подписывать. Но ты это сделал. Поэтому тебе придется объяснить, в чем именно суть твоих претензий. Потому что я не понимаю.

– Выходит, пьеса моя не так уж плоха – да, Константин Николаевич? Если вы так упорно не желаете выпускать ее из рук.

– Мои желания здесь совершенно ни при чем, – Хуторянский откинулся на спинку кресла – похоже, этот разговор начинал его всерьез утомлять. – Так написано в договоре, который ты заключил с театром.

– А еще там написано, что за пьесу мне должен быть выплачен гонорар. А получил я только аванс – двадцать процентов от общей суммы.

– А еще есть знаменитая дилемма – слава или деньги.

– То есть вы мне все это время, получается, славу предлагали? Причем забесплатно?

Повисла пауза.

– Ну хорошо, – сказал Хуторянский, неохотно отрываясь от спинки кресла в направлении дальнего края стола. – Хорошо.

Он снял трубку со стоящего на столе телефонного аппарата и уже через несколько мгновений разговаривал с главным бухгалтером театра.

– Ну вот и все, – сказал худрук, закончив говорить по телефону. – Оставшуюся часть гонорара за пьесу ты должен получить завтра-послезавтра. Теперь можно считать вопрос закрытым? Что на это скажет твоя ригидность аффекта?

Я оторопело рассматривал начавшее понемногу оживать лицо худрука, было ощущение, что за неимением коньяка он выпил сегодня все мои силы. И что это еще за странь господня, я не понимаю? Какого черта я тогда вообще влезал в долги, зачем устраивался работать в «Цельсиус»? И почему Хуторянскому так не хочется расставаться с моей пьесой?

– Никита, послушай, – теперь передо мной сидел тот самый Хуторянский, которого я всегда знал, – что бы ты там себе ни думал, я забочусь прежде всего о тебе и о твоем будущем. И пьесу эту твою я оставляю себе только потому, что ее постановка – неважно, в нашем театре или где-то еще – повредит твоей карьере. Только поэтому.

Я поднялся – больше разговаривать не о чем, теперь даже в суд идти бессмысленно, театр выполнил передо мной все прописанные в договоре обязательства. Эх, Кристина, не сыграть тебе главную роль. По крайней мере, не в «Музыке»…

– Никита, постой, – сказал Хуторянский, когда я уже взялся за ручку двери. – Во вторник мы играем твоего «Журавлева в небе», в последний раз в этом сезоне. Приходи, все будут тебе рады.

Не прошло и десяти минут с того момента, как я вышел из кабинета Хуторянского, не успел я еще отойти от здания театра, как мне позвонила Кристина. Словно у нее была своя агентурная сеть в театре или даже круче – она каким-то образом умудрилась поставить камеру наблюдения в кабинете худрука. Которая, впрочем, не писала звук – иначе зачем бы тогда ей звонить мне и спрашивать, что сказал Хутор? Я честно передал ей содержание нашего с худруком разговора, ненароком подумав, что все это вполне могло оказаться банальной проверкой – в случае если камера Кристины в кабинете Хуторянского все же записывала звук.

– И что ты намерен делать? – спросила меня Кристина, когда я закончил рассказ.

– А что я могу теперь сделать? Юридически здесь все чисто, в договоре ни слова не говорится про постановку пьесы.

– И что, ты вот так просто возьмешь и сдашься?

– Нет, конечно, не так просто. Я сделаю это за деньги, за полностью выплаченный мне гонорар. А главное, за очень ценный опыт – никогда больше не отдавать никому исключительные права на пьесу.

Кристина на какое-то время замолчала, словно мысленно перебирала находящиеся в ее распоряжении роли, а когда заговорила вновь, ее голос был уже совсем другим – мягким, податливым, щедро пропитанным намеками и подтекстом. Все-таки актриса она не самая плохая.

– Ник, нам нужно встретиться. Встретиться и все это… обсудить, – сказала Кристина, и эта ее обильно интонированная фраза содержала в себе все: и обнаженные безупречные ноги балерины, и маленькую отзывчивую грудь, и минет, и негромкие всхлипы-полушепоты…

Я с усилием отогнал от себя чересчур физиологичное наваждение и сказал:

– Я тебе позвоню.

– Ты придешь во вторник на «Журавлева в небе»? – спросила Кристина.

– Не знаю еще, – сказал я. – Но, думаю, вряд ли. Как-то мне совсем не хочется пока появляться в театре.

– Жаль. Если вдруг передумаешь, дай мне знать. Слышишь?

Я слышал, да, но не только Кристину – в динамике телефона коротко пропищало оповещение о втором входящем вызове, я взглянул на экран и превратился в каменное изваяние.

– Але? Ник?

Кристина была все еще здесь, я сделал над собой усилие и несколько скомканно, но настойчиво проводил ее до выхода из нашего с ней телефонного разговора. Затем сосредоточился, попытавшись хотя бы немного усмирить участившееся биение сердечного ритма, и только после этого провел мгновенно онемевшим пальцем по экрану смартфона.

Я ждал ее звонка со вчерашнего вечера, я все это время держал телефон в поле зрения, но ничего не происходило, и эта незаконченность давила на меня сильнее всего. Какой бы дурацкой ни была история, у нее обязательно должен быть финал. Как бы ничтожны ни были мои шансы, только Жанна могла их окончательно обнулить. И вот теперь, когда она все-таки позвонила да еще и извинилась за то, что накануне не смогла прийти (значит, я все-таки сумел отыскать ее дом!), я без малейших колебаний выложил на игровой стол свой последний, до сих пор никем еще не перебитый козырь. Я пригласил ее в театр, ни словом не обмолвившись о том, что во вторник будут ставить мою пьесу, – такие неприступные ледяные крепости, как Жанна, берут только внезапной лобовой атакой.

Если, конечно, вообще берут.