У меня дрожали руки. Едва заметно. Но дрожали. Я заметила это, когда добралась до дома. Можно не признаваться себе в своих страхах. Можно делать вид, что их нет. Но они все равно вылезают наружу. Все равно дают о себе знать. Подрагиванием пальцев. Неподконтрольным мышечным тиком. Сдавшими в самый неподходящий момент нервами.

Черт, а я ведь действительно могла сегодня убить человека.

Это так жутко. И странно. И как-то совсем буднично. Мягкий глухой удар о капот. И все.

Ужасно хотелось выпить. Ужасно. Просто бросить в высокий стакан несколько кубиков льда. И налить шведской водки из заиндевевшей бутылки до самого верха. Но я не могла. Завтра у меня очень важная встреча. Придется поискать альтернативные способы успокоиться.

Я залезла под ледяной душ, и мне стало немного легче. Затем достала чистый лист бумаги, карандаши. И целых два часа уравновешивала асимметрию в расположении точки на белом бумажном прямоугольнике. Но как ни старалась, так и не смогла полностью сосредоточиться на рисунке. Мысли снова и снова возвращались к завтрашней встрече с Котоминым. К выбору наилучшей стратегии для разговора. И еще к тому продажнику из «Цельсиуса», которого я сбила. Сначала этот Никита устроил клоунаду с моим лжебратом в бюро, теперь вот попал под колеса «Порше». Не хотелось даже гадать, что может произойти в третий раз.

Предоставленные сами себе руки плохо ладили с визуальным весом монохрома. Градиент тени получился в результате чересчур резким. Он слишком сильно перетянул на себя центр композиции. Некоторое время я пыталась выправить ситуацию. Но в конце концов отложила в сторону неудавшийся рисунок. Мне необходимо чаще практиковаться. Лучше всего – каждый день.

– И все равно я не понимаю, почему нельзя хотя бы иногда отойти от строгих геометрических решений. Небольшие намеренные искажения, они ведь так освежают общую картину…

Я вывалилась из своих мыслей о предстоящей сегодня встрече в яхт-клубе. Снова оказалась в переговорной, на утреннем совещании с ведущими. Вот уже битый час я пыталась спрямить очередные дизайнерские порывы Ксении. Привести их в соответствие с магистральной линией и стилистикой бюро, которую та упорно отказывалась воспринимать. Или же попросту была не в состоянии, что намного хуже. И неожиданно я поняла, что готова уволить Ксению. Внутренне для этого созрела. Перед лицом по-настоящему больших проблем совсем не хотелось тратить время на маленькие. Которые к тому же возникают из ничего. Совершенно на пустом месте. Вот почему Катя Лайтунен ведет свои проекты так, что не придраться? А Ксения все никак не может выучить какие-то элементарные, базовые вещи. Или же не хочет. Впрочем, какая разница? Ведь, если честно, я уже давно знала, что с Ксенией придется расстаться. Рано или поздно. Так почему не сейчас? Сегодня вообще чуть ли не идеальное время для символического жертвоприношения. Ведь не могу же я в один день потерять и ведущего дизайнера, и ключевого заказчика?

– Жанна Юрьевна, что скажете?

Я поняла, что опять отвлеклась. Снова потеряла нить обсуждения. Хотя что здесь вообще обсуждать? Достаточно мельком взглянуть на экран. На эти чудовищные искажения, полное отсутствие гармонии между различными элементами. Нарушенное равновесие. Намеренные разрывы пространственной организации…

– А что здесь сказать, Ксения? Все, что могла, я уже сказала. Но, похоже, я не в состоянии вас переубедить. Остается только надеяться, что это смогут сделать намного более авторитетные люди, чем я.

– Это кто, например? – в голосе Ксении послышалось что-то вроде раздражения, хотя это я должна была сейчас раздражаться.

Присутствующие в переговорной замолчали. Я посмотрела на Катю Лайтунен. Та улыбнулась мне одними глазами.

– «Мы не знаем почему, но можем доказать, что человек считает плоскости четко выраженных и намеренно выбранных пропорций приятнее и прекраснее случайных», – процитировала я.

Ксения в недоумении уставилась на меня. Перевела взгляд на ведущих дизайнеров и архитекторов. Но никто не спешил приходить ей на помощь.

– Ян Чихольд, 1975 год, – наконец проговорила Катя Лайтунен.

– «Геометрия – это язык человека, который обнаружил ритмы, видимые глазу и ясные в своем взаимодействии друг с другом. Эти ритмы звучат в человеке с органической неизбежностью, с той же самой потрясающей неизбежностью, что заставляет чертить золотое сечение детей, стариков, дикарей и ученых».

Я выжидающе посмотрела на Ксению. Потом кивнула Кате.

– Ле Корбюзье, 1931 год, – сказала Катя.

– Не понимаю, – Ксения наконец вышла из оцепенения. – Не понимаю, какое отношение имеют ко мне и моему проекту все эти цитаты столетней давности.

– Дело не в цитатах и не в сроках давности, Ксюша. Дело в универсальных геометрических принципах. Которых вы не чувствуете, не знаете и не понимаете. А потому раз за разом нарушаете их. Прикрываясь ложно понимаемой свободой творческого самовыражения.

– А мне кажется, Жанна Юрьевна, вы ко мне придираетесь. Раз за разом. Проект за проектом.

– Серьезно? – я обвела переговорную взглядом.

Затем подошла к стеклянному овалу столешницы и взяла с него чистый лист бумаги.

– Знаете, что это?

– Знаю, конечно, – фыркнула Ксения. – Лист формата А4.

Я согнула лист пополам.

– А сейчас?

– Формат А5.

– А почему из А4 получается два А5, никогда не задумывались?

– А что же из него еще может получиться?

Я положила лист обратно на стол. Если я и сомневалась, то лишь до этого момента.

– И А4, и А5, а также все остальные А, вплоть до А0 – это прямоугольники корень из двух. Такие прямоугольники обладают уникальным свойством – они делятся на такие же прямоугольники корень из двух, только в два раза меньшего размера. Именно из-за этого свойства они были положены немцами, помешанными на безотходном производстве, в основу их промышленного стандарта бумаги. Также известного как европейский стандарт DIN. Как видите, даже в основе такой простой вещи, как стандарт бумаги, заложена вполне определенная геометрия.

Ксения пожала плечами:

– И что?

– Ничего, Ксения. Ни-че-го. Вы уволены.

В переговорной смолкли все звуки.

– Вы не можете уволить ведущего дизайнера без согласования с Русланом Константиновичем, – даже через тональный крем было видно, насколько побелело лицо Ксении.

– Да, не могу, вы правы. Но ведь это все формальности, не больше. Думаете, Руслан Константинович будет держать в бюро человека, с которым я откажусь работать?

Ксения беспомощно посмотрела по сторонам.

– Ксения, у меня сегодня очень длинный и очень тяжелый день. Позвольте нам все-таки продолжить совещание. А то мы уже почти два часа здесь сидим.

Ксения резко развернулась на каблуках, длинные распущенные волосы пришли в движение, разметались по плечам и спине. Обиженный стук каблуков по паркету попытался было призвать в союзники хлопнувшую дверь. Но абсолютно прозрачное в настоящий момент полотно трехслойного композитного смарт-стекла открывалось и закрывалось совершенно беззвучно.

Я попросила Катю Лайтунен временно присмотреть за осиротевшим проектом. И мы смогли наконец перейти к следующему вопросу.

Почти сразу после совещания я уехала из бюро. До яхт-клуба нужно было заехать домой. Что-нибудь перекусить и переодеться. В середине дня солнце было наглым, чуть ли не агрессивным. Лето больше не прятало ни лица, ни совершенно неуместной для конца мая среднесуточной температуры. Но в салоне моего автомобиля было пятнадцать градусов. И свежий, кондиционированный воздух. Белый цвет кузова ограждал от смертоносных солнечных лучей. А отсутствие панорамного стекла на крыше лишний раз подчеркивало предусмотрительность хозяйки автомобиля. Мою предусмотрительность.

Я оставила машину на подземной стоянке. Поднялась в квартиру, приняла душ. Спокойно обдумала, что надеть сегодня вечером. Хотя особого выбора у меня не было. Его у меня отнял Руслан. И теперь на ужине в яхт-клубе на мне должно быть что-нибудь сбивающее наповал. Что-нибудь соблазнительное настолько, что даже легкая тень моей неприступности оставила бы глубокие незаживающие раны. Я вспомнила одутловатое лицо Котомина, его масленый взгляд. Придется пообещать ему чуть больше, чем обычно. Пообещать то, что он не получит. Хоть я и не очень люблю этого делать. Но мне больше нельзя ни прятать, ни прятаться. Поэтому платье-бюстье, без вариантов. Светло-голубое, открытые плечи. И обязательно каблуки, линия спины должна соответствовать. А вот экспериментировать с макияжем я не стала. Только сделала губы на полтона ярче, чем обычно.

Я вызвала такси. По дороге в бюро заехала в салон, где для меня отыскали небольшое окно. Его как раз хватило на укладку. Сегодня мне нужен был контраст с платьем. Контролируемая неприступность. И я попросила убрать волосы назад, максимально открыв лицо.

К шести тридцати я вернулась в R.Bau. А еще через полчаса снизу позвонили и сообщили, что меня ожидает машина.

Все-таки мне симпатичны долларовые миллиардеры. Хотя бы тем, что период дешевых понтов у них давно позади. Никаких тебе семиметровых лимузинов. Никаких «Роллс-Ройсов» и «Майбахов». Простой и неброский, подобно аристократу в четвертом поколении, «Бентли». Молчаливый предупредительный водитель. Прохладный тонированный салон. Ненавязчивая, едва слышная фоновая музыка.

Яхт-клуб занимал большое трехэтажное здание. Стальной каркас, ребра которого без труда угадывались в фасаде, позволил сделать свободную планировку внутреннего пространства. На мой взгляд, даже чересчур свободную. Излишек свободы всегда компенсируется отсутствием чувства меры. Это универсальный принцип. Достаточно вспомнить Руслана с его свободой выпить в любой момент. Снова и снова оборачивающейся многодневными запоями.

Котомин встретил меня у входа в ресторан. Он прекрасно понимал, с кем имеет дело. Поэтому даже не попытался чем-то меня поразить. Ну разве что своей неожиданной галантностью.

Перед ужином мы осмотрели яхт-клуб. Котомин провел меня через первый этаж. Мы поднялись с ним на второй уровень. Затем на третий. Вышли на крышу. Все это, конечно, требовало полной перепланировки. Я привычно начала двигать стены и вымарывать любой намек на орнамент. Заменять архаичные материалы на современные. Потемневшие деревянные панели на стенах, виниловое покрытие, плексиглас, кафельную плитку – на натуральный камень, хромированную сталь, стекло и бетон. Но почти сразу остановилась. Все то же самое мне хотелось проделать практически с любым помещением, в котором я оказывалась. Думаю, Руслану здесь будет где развернуться. Очень интересно посмотреть, что у него получится.

Мы вернулись в ресторан. Для нас отгородили часть выходящей на воду террасы. По периметру расположилась охрана. Безучастные выбритые затылки и крепкие шеи.

Котомин отодвинул для меня стул. Я села. Положила рядом с собой сумочку-клатч и телефон.

Волны мягко разбивались о бетонную балку у границы террасы. К солоноватому запаху воды примешивалось что-то неопределенно-химическое. Прямо перед столом, за которым мы сидели, открывался вид на причал с белыми яхтами. И еще дальше виднелась высотная застройка городских кварталов. Уродливые типовые коробки-ульи. Я немного опустила взгляд и постаралась сосредоточиться на слегка покачивающихся яхтах.

Официант откупорил запотевшую бутылку шампанского. Низко, почти у самой воды пролетела, крича, чайка. Белое планирующее движение. Идеальная дуга природной окружности.

– Ну что, вернулся Руслан из Франции? – спросил у меня Котомин.

Но я была готова. Сегодня я была готова ко всему.

– На выходных. Руслан возвращается на выходных.

– Ну дай-то бог… – с едва заметной усмешкой проговорил Котомин, и у меня опять возникло ощущение, что ему все известно.

Больше за ужином он о делах не заговаривал.

В принципе, он был интересным собеседником. Мог себе это позволить. Много чего видел. Много где бывал. Он старался, как мог. Но все равно постоянно себя выдавал. Едва ли не каждым своим словом. Интонацией. Каждым украдкой брошенным взглядом.

У меня был четкий план на сегодняшний вечер. Старая как мир уловка. Раскачать его, вывести из равновесия. И, добившись своей цели, отступить.

Я аккуратно разогревала его вожделение. Медленно-медленно. Главное, не торопиться. Один откровенный взгляд. И все, заморозка. Ледниковый период. Минут пять. Или семь. Лед в окончании фраз, отсутствие контакта глазами.

И снова взгляд. Еще более откровенный. Двусмысленная игривая фраза. И вновь шаг назад, в холод и абсолютную неприступность.

Мне даже не понадобилось включать все свое обаяние.

Через час передо мной сидел уже не мужчина. Хорошо разогретое, изысканное блюдо. Из страсти, похоти и вожделения. Я взяла в руки вилку и нож.

– Думаю, что вашему яхт-клубу действительно не помешает редизайн. И вряд ли вы найдете кого-то, кто справится с этим лучше Руслана.

Казалось, Котомин даже не сразу понял, о чем речь.

– Вы что-нибудь решили в результате с договором? Мы бы могли подъехать к вам вместе с Русланом. Скажем, во вторник, – проговорила я скучающим голосом, словно речь шла о соусе в моем салате.

– С договором? – переспросил, очнувшись, Котомин. – На эскизный проект?

В этом и заключается основная проблема одноклеточных. На пути к вожделенной цели все остальное начинает представляться им досадной помехой.

– Мне кажется, что в этом уже нет необходимости, – я улыбнулась, еще раз воткнув вилку в его либидо, глубоко, как только могла. – Как я поняла, Руслан вам что-то уже «порисовал». Так что предлагаю сразу договор на полный дизайн-проект, чтобы не тратить попусту ваше время. Ну и стандартная пятидесятипроцентная предоплата.

– Да хоть стопроцентная, – Котомин пожирал меня глазами.

– Как скажете. Стопроцентная так стопроцентная. Тогда мы с Русланом подъедем к вам с документами во вторник. В четыре вам удобно?

Котомин рассеянно кивнул.

– Сюда?

Он снова кивнул.

Дело было сделано. В понедельник мы согласуем окончательный вариант договора. И во вторник его подпишем.

Я обворожительно улыбнулась. Попросила себе водки со льдом. Много льда и пятьдесят граммов шведской водки. Выпрямила спину, максимально обозначив грудь. Еще немного, и мужчина напротив меня начнет плавиться. В буквальном смысле слова. Пора было закругляться.

Через полчаса мы закончили ужин и спустились к причалу. Неугомонные чайки кричали где-то вдалеке. Солнце почти уже село. На террасе ресторана зажгли фонари. Пару раз Котомин как бы невзначай коснулся моей руки. Я реагировала нейтрально. То есть никак. Мне оставалось только выбрать момент, чтобы попрощаться. И, не давая Котомину опомниться, уйти.

Мы вышли на причал. Котомин указал на самую большую яхту метрах в пятидесяти от нас. «Вот эта моя», – сказал он. И не дождавшись от меня реакции, спросил, была ли я когда-нибудь на яхте. Я сказала, что не была. Котомин предложил подняться на борт. Он уже весь чуть ли не дрожал в предвкушении.

Почему они никогда не говорят прямым текстом: ложись. Раздевайся. Раздвинь ноги. Повернись задом. Соси.

На яхту подняться, как же. Музыку послушать. Фильмы посмотреть.

Я вежливо отказалась. Сказала, что ничего не понимаю в яхтах. К тому же меня сильно укачивает. И вообще – мне уже пора.

Котомин открыл было рот, но тут дернулся телефон у меня в руке. Я извинилась, открыла пришедшее сообщение в WhatsApp. И на несколько мгновений совершенно позабыла про Котомина и его яхт-клуб. На экране телефона я увидела фотографию своего любимого дома с совами. И подпись:

«И с каких пор Большой проспект переименовали в проспект Динамо?»