Пока генерал говорил, в часовню вошел человек совершенно удивительной наружности, коей мне еще не доводилось встречать. Высокий, сутулый, с впалой грудью, высокими плечами, он был одет в черное. Иссушенное смуглое лицо его испещряли глубокие морщины. Из-под старомодной широкополой шляпы до плеч ниспадали темные с проседью волосы. Шел он медленно, нелепо шаркая подошвами, и то поднимал глаза к небу, то высматривал что-то на земле. На носу блестели очки в золотой оправе, а губы растянула застывшая улыбка. Старик размахивал длинными тощими руками в непомерно широких для них черных перчатках, совершая замысловатые жесты, словно в забытьи.

– А вот и он! – воскликнул генерал, не скрывая восторга. – Мой дорогой барон, как я рад вас видеть!

Генерал сделал знак отцу, который к тому времени закончил свои исследования надгробий, и познакомил его с экстравагантным джентльменом. Официально представившись друг другу, оба вместе с генералом тотчас погрузились в увлеченную беседу.

Барон достал из кармана бумажный свиток и развернул его на потертой плите ближайшей к нему гробницы. В пальцах он держал пенал для карандаша и чертил им воображаемые линии на свитке. Все трое следили за его движениями, то и дело отрываясь от свитка, и обращали взгляды то в один, то в другой угол. Посему я сделала вывод, что на бумаге барон изобразил план часовни. Старик при этом что-то рассказывал, сопровождая свою, так сказать, лекцию выдержками из потрепанной книжки с мелко исписанными пожелтевшими страницами.

Продолжая беседовать, они неспешно направились к противоположному от меня боковому нефу, затем отмерили шагами некоторое расстояние и остановились напротив боковой стены. Они стали тщательно осматривать ее, срывая цепкие густые заросли плюща, затем принялись тростями сбивать штукатурку. Наконец им открылась широкая мраморная плита с выгравированной надписью.

С помощью подоспевшего лесничего они вскоре расчистили надгробие, на котором все увидели большой резной герб. Оказалось, это и была утраченная и позабытая могила Миркаллы, графини Карнштайн.

Старый генерал воздел руки, произнося благодарность Небесам, хотя, полагаю, настроение у него в тот момент было отнюдь не набожным.

– Завтра, – услышала я его голос, – сюда прибудут представители закона и святая инквизиция. И да свершится правосудие.

Затем он повернулся к старику в золотых очках и с жаром пожал его руки:

– Барон, как мне отблагодарить вас? Как нам всем отблагодарить вас? С вашей помощью мирные жители этих мест наконец будут избавлены от чумы, терзавшей их более ста лет. Слава богу, мы нашли чудовище.

Отец мой отвел барона в сторону, туда, где мы с мадам не могли их слышать. Генерал присоединился к ним. Отец о чем-то рассказывал, поглядывая на меня, и я поняла, что они обсуждают мое состояние.

Затем он подошел ко мне, расцеловал и, выводя из часовни, сказал:

– Пора возвращаться домой, но прежде мы должны заехать за священником. Он живет немного дальше отсюда, и мы уговорим его навестить наш замок.

Священник не отказал нам, и я была счастлива вернуться домой, ибо несказанно устала. Однако радость сменилась смятением: я узнала, что о Кармилле нет никаких вестей. Никто не мог дать мне объяснений по поводу происшествия в разрушенной часовне, и было ясно, что здесь кроется какая-то тайна, а отец в тот момент не собирался ее раскрывать.

Было в отсутствии Кармиллы что-то зловещее, тревоги из-за воспоминаний о недавнем жутком происшествии не отпускали меня. Отец отдал необычные распоряжения: в моей комнате до утра должны сидеть две горничные и мадам Перродон, а сам он со священником расположился в примыкающей к спальне гардеробной.

Священник всю ночь проводил некие торжественные обряды, назначения которых я не понимала, как и смысла мер чрезвычайной предосторожности, принятых перед моим отходом ко сну.

Все прояснилось через несколько дней.

После исчезновения Кармиллы мои ночные мучения прекратились.

Вы, несомненно, слышали о зловещем поверье, широко распространенном в Верхней и Нижней Штирии, Моравии, Силезии, турецкой Сербии, Польше и даже России. Жители всех этих мест непоколебимо верят в существование вампиров.

Если опираться на показания многочисленных свидетелей, взятые со всем тщанием и в соответствии с законом в присутствии компетентнейших комиссий, состоявших из людей, известных своей честностью и умом; если многотомные отчеты о подлинно свершившихся событиях чего-то стоят, то невозможно отрицать существование такого необычайного явления, как вампиризм.

Что касается моего мнения, то я не могла найти ни одного более подходящего объяснения своему недугу, чем дают старинные, укоренившиеся в наших местах поверья.

На следующий день в часовне замка Карнштайн приступили к надлежащим обрядам.

Могила графини Карнштайн была вскрыта; генерал и мой отец опознали в покойной свою вероломную красавицу-гостью. Черты лица графини, похороненной сто пятьдесят лет назад, не тронули время и тлен, она была полна жизни. Глаза ее были открыты, из гроба не исходило тошнотворного могильного запаха. Графиню осмотрели два врача: один официально входил в состав комиссии, другой был приглашен инициаторами расследования. Оба доктора засвидетельствовали поразительный факт: присутствие слабого, но отчетливого дыхания и сердцебиения. Члены тела оставались гибкими, плоть – упругой. Тело графини было погружено в кровь, наполнявшую свинцовый гроб на глубину семи дюймов.

Все эти признаки неоспоримо свидетельствовали о вампиризме. Тело в соответствии с древними обычаями извлекли из гроба. В сердце вампира вогнали осиновый кол, и чудовище издало пронзительный вопль, похожий на предсмертный крик человека. Чудовищу отсекли голову, и из перерубленной шеи хлынула кровь. Тело и голову положили на груду дров и сожгли дотла, а пепел бросили в реку. С того дня никто и никогда больше не слышал о вампирах в наших местах.

Отец мой хранит копию отчета Императорской комиссии, скрепленную подписями всех присутствующих на экзекуции. Именно из этой официальной бумаги я почерпнула сведения о последней жуткой сцене и развязке всех событий.