Азамат кинул взгляд на знак света на куполе храма и накинул капюшон на голову. Он опустил лицо, чтобы его точно никто не узнал.

Преступник.

Он совершил то, что нельзя простить.

Нырнув в супермаркет, он покосился на камеры видеонаблюдения и, вновь опустив голову, прошел по рядам. Сэндвич и йогурт – это все, на что ему хватило наличных денег. Встав у столика возле кофемашины, он вновь подтянул капюшон и, открутив крышечку, пригубил йогурт.

Сбежав из Эль-Гаара, Азамат понял: ему не жить.

Гвардейцы, как только найдут его, прирежут, но боялся он не этого – он продал свою душу демону. И как? Да о таком даже думать стыдно!

Тысячелетиями Священная яблоня защищала Эль-Гаар от демонов, и вот появился Азамат. Он даже не знал, что яблоня была настолько важна.

Он посмотрел на правую ладонь, на которой остался черный выжженный отпечаток от проклятого гвоздя, и сжал ее: как бы он ни пытался отмыть след, не получалось. На нем навечно осталось клеймо преступника. Экзорин в перстне, который ему подарила Настоятельница, почернел и лопнул. Азамат снял его и спрятал в карман.

Ему понадобилось двадцать часов, чтобы пешком пересечь границу Святой земли и Латвии. Он не знал как, но намерен был добраться домой, в Астрахань, даже если ему придется пройти весь путь пешком.

Астрахань, Астрахань… его родина, его душа. Воздух там пах по-особому: счастьем, смехом, домом. Закрывая глаза на мгновение, он видел ее улицы, ее степи, ее небо…

Он распаковал сэндвич и впился в него зубами, но вкуса не почувствовал.

На подвешенном у потолка экране шли новости. Корреспондент вещал на латышском языке, и он ни черта не понимал, но тут на экране показали кадры Эль-Гаара, и внутренности провалились в пропасть. То, что Азамат увидел, повергло его в ужас: купол, который венчал знак света, был разрушен. Многие витражи разбиты. Тут показали кадры, где тысячи демонов кружили над Эль-Гааром.

Экран моргнул, изображение переключилось. Ведущий в студии посмотрел в камеру и произнес несколько непонятных слов, и на экране появился конференц-зал Святой земли. Он был заполнен журналистами. Белоснежная мантия канцлера Феофана горела золотыми шитьем. Он подошел к трибуне и, поправив микрофон, посмотрел поверх голов присутствующих на портрет берегини Феодосии. В зале все замерли.

«Добрый день, друзья мои, – заговорил канцлер, а внизу экрана шла бегущая строка на латышском. – Вы все знаете, что вчера мантры Эль-Гаара прекратили свое действие. К сожалению, пока мы не знаем, что именно произошло…»

Азамат сжался, осознавая то, что натворил. В паузе, которая последовала за словами канцлера, воцарилась напряженная атмосфера. Это раскололо личность Азамата на миллионы осколков, которые маленькими иголками пронзили все его внутренности, все его естество. Чувство отчаянной вины было настолько мощным, что он захотел просто исчезнуть сию же минуту. До этого момента он все надеялся, что яблоню удалось спасти.

Он сжал пластиковую бутылку. Йогурт из горлышка выплеснулся на руки.

Голос канцлера вернул его в реальность:

«Но у нас есть и радостная новость. Я счастлив сообщить, что берегиня возродилась!»

Азамат резко поднял лицо: «Нина?!»

Проходящие мимо люди остановились.

– Он сказал, что берегиня возродилась? – зашептались все.

Журналисты на месте замерли. Тот, кто что-то печатал на компьютере, оторвался от него. Взгляды всех – и журналистов, и людей по всему миру – были прикованы к канцлеру Феофану. Он улыбнулся, помолчав, чтобы до каждого дошла суть сказанного.

«Святая берегиня теперь с нами, а это значит, что человечество не обречено. Это знак нам всем! Святая спасет нас».

Глаза Азамата расширились. Шепот сорвался с губ:

– Святая спасет нас… Нина спасет меня! – Поймав за хвост надежду, он почувствовал, как в груди разлилась теплота. – Я не должен был убегать! Нина сможет помочь мне. Я был полным кретином, осуждая ее за связь с демоном.

Он вскочил на ноги и, оставив недоеденный сэндвич и йогурт на столике, выбежал на улицу. Холодный ветер ударил в грудь. Застегнув куртку, он оглянулся. Он должен был связаться с Ниной, рассказать ей, что произошло. Все те злые слова, которые он наговорил ей, были неправильными. Он был не прав.

Тут порыв ветра сдернул с него капюшон. Машина, выезжая с парковки, газанула и, ударив по слякоти колесами, обрызгала его. Он сделал шаг назад и стряхнул грязь с брюк.

– Бедный, – произнес кто-то у самого уха. Азамат подпрыгнул на месте от неожиданности и резко обернулся, – бедный юный экзорцист.

В глазах отразился ужас: Ирма стояла так близко, что он отпрянул.

– Скучал по мне? – пропела она.

Надежды Азамата треснули в тот же миг. Он хотел верить, демонесса уже получила от него, что хотела, но вот она стояла перед ним.

Вся его жизнь прошла перед глазами: вот он маленький смеется на руках папы, вот мама, улыбаясь, протягивает ее фирменный торт, вот папа приводит Нину и говорит, что теперь она будет жить с ними, Кровавый дождь льется с небес, пустые глаза мамы, в которых отражается небо, адские вихри врезаются в небеса, а он с Дарой на руках пытается убежать от теней… и вот он кричит на Нину и говорит, что ненавидит ее.

«Если бы я только знал, что все так обернется. Если бы я только знал, какой же я был дурак! Если бы я только мог вернуть все назад».

Ирма сделала шаг и, поднявшись на цыпочки, прошептала:

– Думал сбежать? Теперь ты мой. – Ее дыхание обожгло ухо холодом. Азамат застыл, не в силах сдвинуться с места. Он мог бы вызвать мантру – он ведь это умел! – но не мог шевельнуться.

Ирма провела по его плечу кончиками пальцев – и рука сама собой обняла ее за талию.

– Хороший мальчик, – улыбнулась она.

Страх охватил сердце, впиваясь своими когтями: ни за что она не отпустит свою добычу. Только позволь тьме поселиться в душе, и вытравить ее будет почти невозможно. Сердце забилось, а когтистая лапа сжалась сильнее. Дыхание перехватило.

Ирма провела по его щеке и слегка прикоснулась губами к его губам. Азамат хотел ее оттолкнуть, но ничего не мог с собой поделать – тело было не в его власти.

Зло коварно. Его зерно заложено в нас с самого рождения, и оно может прорасти в душе даже самого отъявленного праведника. Если оно уже пустило свои корни, будет управлять тобой.

В глазах Ирмы блеснули алые искры.

– Ты должен выполнить для меня еще одну работу.

* * *

Было место на Святой земле, которое редко посещали паломники и туристы: кладбище.

Похороны отца прошли быстро. Михаил, как и положено сыну, отстоял службу, проследил, как гроб уложили в одну из ячеек древнего родового склепа и закрыли его мраморной табличкой с надписью: «Герцог Далтус Воран Вердервужский, прямой потомок отцов-основателей Святой земли 01.06.1339 – 03.03.1401».

Был человек, и вот что от него осталось – только эпитафия.

Михаил вышел из склепа, коротко кивнул канцлеру, который выразил сочувствие, и, отбившись от назойливого внимания со стороны Рона и Марии, буквально сбежал в бескрайние ряды могил. Посеревшие от времени ангелы, стоявшие по всему кладбищу, сложили руки в молитве. Семейные склепы миниатюрными дворцами возвышались над могилами.

Он медленно брел по рядам и тут увидел знакомую фигуру.

Настоятельница стояла у одной из могил неподвижно, словно была одной из статуй. Михаил приблизился к ней, но она была настолько погружена в свои мысли, что не заметила его. Она стояла, прикрыв глаза от полуденного солнца, и играла пальцами с круглым кулоном на груди на длинной цепочке.

Михаил остановился.

Он уже видел этот кулон: с одной стороны был знак света, с другой – знак тьмы. У Нины был такой же.

Он ускорил шаг и, подлетев к Настоятельнице, схватил ее руку. Она испуганно распахнула глаза и содрогнулась. Кулон покачнулся на цепочке.

– Эта вещь, – произнес он ошарашенно, – не может быть… Двадцать один год назад сестра канцлера Константина родила новую берегиню… Я все думал, кем была его сестра и куда она исчезла после побега Рамаза с берегиней. Это ведь вы! Вы мать Нины.

От голоса Михаила вороны, сидящие на голых ветвях, вспорхнули в хмурые небеса и громко закаркали, словно бы повторяя «Это ведь вы!».

В глазах Настоятельницы отразился испуг. Она кинула взгляд по сторонам, убедившись, что их никто не слышит.

– Говори тише, – зашептала она.

Михаил повернул голову на фигурный знак света у изголовья могилы и прочитал выбитую надпись: «Рамаз Оманидце». Именно здесь по просьбе Нины они перезахоронили ее отца. Он отпустил руку Настоятельницы – кулон упал на ее грудь.

– Почему не сказали Нине, что вы ее мама?

Она потерла запястье и отвернулась к могиле.

– Много лет назад мы были уверены, что поступали правильно – убивали берегинь, но потом родилась она, и мы сделали все, чтобы спасти ее… После Кровавого дождя, знаешь, я все думаю: может, это мы с Рамазом ошиблись тогда? – Ее голос, приправленный горечью и сожалением, задрожал. – Если бы мы не противились, то врата Ада были бы до сих пор закрыты, а демоны заперты… Как по-твоему, я должна сообщить о своих сомнениях Нине? Нина… Красивое имя ты дал нашей дочери, – улыбнулась Настоятельница. Лицо, покрытое мелкой сеткой морщин, зарумянилось на холодном воздухе.

Михаил молчал.

Настоятельница вырастила его, но он даже не догадывался о том, что она сестра канцлера Константина. Хотя в этом не было ничего странного: священнослужители отрекались от мирской жизни, от своей семьи, посвящая свою жизнь Богу. Настоятельница – так он называл ее, так все ее называли. Но ведь он и правда не знал ее имени, данного при рождении.

– Мальчик мой, пообещай мне, что не расскажешь ей обо мне.

Он попытался возразить, но был остановлен взмахом ее руки.

– Пообещай мне. – Твердый голос был непоколебим.

И Михаил сдался. Так или иначе, это было не его дело.

* * *

Нина устало достала пачку сигарет и встретилась с осуждающим взглядом Михаила, но проигнорировала его. Зажигалка щелкнула, и она сделала глубокую затяжку.

Спинка кресла прогнулась под ее весом. Она скинула кроссовки и довольно закинула ноги на стол. На большом пальце ноги показалась маленькая дырочка в носке. Нина недовольно посмотрела на нее. Повернув ногу так и этак, она подумала о том, что надо бы купить новый комплект.

Взгляд Михаила тоже зацепился за ее дырявый носок.

Они молчали.

Нина выдохнула горький дым и проследила, как он, танцуя, поднимался вверх и развеивался. Пепел с конца сигареты упал на мраморный пол.

Упрекающие взгляды берегинь прошлого были направлены, казалось, на дырку на ее носке – Нина порочила их честь.

Дверь со скрипом отворилась, и в проеме показался патриарх. Его седая голова была покрыта митрой, а алая мантия громко шуршала при каждом движении.

Он замер. И без того бледная, по-старчески пигментированная кожа побелела. Он провел пальцами ото лба до пупа, начертив на груди знак света; губы зашевелились в молитве.

– Патриарх. – Михаил встал в приветствии.

Нина нехотя спустила ноги и вновь обулась. Она встала и, поискав глазами, обо что можно затушить сигарету, беспомощно подняла руки. Михаил покачал головой, выхватил тарелку с сервировочного стола и протянул ей. Нина потушила окурок и наконец поздоровалась.

– Берегиня… – с придыханием произнес патриарх и, сделав два шага, рухнул на колени.

– Чего?

Старик сложил руки в молитве и зашевелил губами:

– О, Господь Всемогущий, всемилостивый, благодарствую, что услышал молитвы и ниспослал нам великомученицу Святую берегиню…

Во все глаза смотря на старика, Нина почувствовала дрожь в коленях. Волнение переросло в панику. Патриарх с проворством молодого схватил ее руку и приложился к ней губами.

Она дернулась, пытаясь освободить ее, но куда уж там!

– Святая, – с придыханием произнес он, – я рад приветствовать вас на Святой земле.

Нина наморщила лоб.

– Не смейте меня так называть. – Раздражение вспыхнуло в голосе, а рот наполнился кислым привкусом страха.

Глаза патриарха изумленно расширились, он кинул непонимающий взгляд на Михаила. Тот лишь помотал головой, призывая его не возмущаться грубости Нины, и помог ему подняться.

Патриарх поправил митру и тяжело сел за стол. Он долго всматривался в Нину, скрестившую руки на груди и желавшую быть где угодно, только не здесь, прежде чем заговорить:

– Прости меня, старика. Я, наверное, испугал тебя. – Он мягко улыбнулся; его глубокие морщины от этого стали еще глубже. – Я просто очень счастлив. Присядь, пожалуйста.

Вся церковная канитель ей была противна. Сама религия, навязывающая, что она обязана исцелять человечество за счет своей жизни, злила.

Нина села и приготовилась выслушивать очередную нотацию.

– Спасибо тебе, – произнес патриарх ласково. – Я благодарю не только от себя, но и от имени всей Святой земли. Я понимаю, что принять бремя берегини – тяжелый выбор.

Он грустно улыбнулся, и сердце Нины дрогнуло: наверное, впервые в жизни кто-то поблагодарил ее за то, что она берегиня. Ее губы сомкнулись.

– Михаил, мальчик мой, не мог бы ты оставить нас?

Тот с готовностью встал и, попрощавшись, вышел из кабинета. Тусклые старческие глаза переместились с закрывшейся двери на Нину.

– Я должен с тобой обсудить несколько важных вещей. Берегини прошлого исцеляли нуждающихся, но из-за этого рано умирали. То, что ты не исцеляла людей, скорее всего, сыграет нам на руку, и ты проживешь намного дольше, чем твои предшественницы. Тебе, как мне уже сказали, уже двадцать один год. Я бы не хотел, чтобы ты использовала свою силу исцеления.

Нина ожидала чего угодно, но только не этого. С лица, с ее позы слетела маска невозмутимости, а шипы вызывающего поведения, которыми она защищалась, спрятались.

Патриарх продолжал:

– Сейчас главное – борьба с демонами. Твоя смерть, пусть даже до нее ты и будешь исцелять людей, не даст человечеству ничего, кроме очередной потери.

Нежная душа зашевелилась и потянулась к патриарху. Он словно увидел ее по-настоящему: под ершистостью, под бравадой скрывалась лишь испуганная девочка, на которую возложили бремя, непосильное для большинства.

Нина сняла ногу с другой ноги и подалась вперед.

– Но все же есть некоторые церемонии, которые следует соблюсти. Я хочу, чтобы ты предстала пред людьми в торжественной обстановке. Надо провести церемонию, конечно, если ты будешь не против.

– Церемонию? – нахмурилась она, выпрямившись.

– Церемония Инаугурации. Ее проходили все берегини, правда в более юном возрасте.

Дальше он рассказывал, как будет проводиться церемония. Патриарх оказался милым старичком, не будь он таким, возможно, Нина опять бы взбрыкнула, но она спокойно его выслушала и пообещала подготовиться.

Выйдя из кабинета патриарха, который находился сразу за Собором первой берегини, она обернулась: крыша храма пострадала от нападения демонов, но люди в оранжевых комбинезонах быстро убирали и выносили из Эль-Гаара завалы. Все закрутилось с такой скоростью, что Нине казалось, что ей это снится.

Она не увидела, почувствовала, что Самуил подошел со спины.

– Ты все слышал?

Он кивнул. Проходящие мимо люди косились и обходили их стороной. Шепот преследовал ее всюду, куда бы она ни пошла. И теперь это будет происходить постоянно?

– Только одно ваше слово, и я унесу вас, куда скажете, – произнес Самуил, и его слова отозвались в душе дрожью.

Нина всю жизнь бежала, скрывалась. И вот патриарх озвучил то, что она хотела услышать: ей не обязательно исцелять людей, жертвуя своей жизнью, и это сняло груз с ее плеч. Возможно, и правда, если она предстанет перед всем миром, это изменит что-то к лучшему. Возможно, люди задумаются о своей душе и причинах, почему некоторые из них становились демонами. Это был ее шанс сделать что-то полезное.

Нина помотала головой и направилась к своим покоям. Сегодня ей должны были подогнать церемониальный костюм и объяснить, что она должна делать. Все торопились, словно боялись, что она передумает.

Она еще не знала, что завтрашний день пойдет совсем не по плану.