С помощью хитрой уловки Марвин и его единомышленники оторвались от погони и благополучно добрались до окруженного рвом Кастельгатта. Внутри его стен, на огромном ристалище, когда пробьет двенадцать, соберутся участники заговора, чтобы совершить последние приготовления и той же ночью выступить в поход с целью вызволения д’Огюстина из жестокой хватки Блэкамура…

Марвину достались покои в высоком западном крыле. Там он до глубины души потряс пажа, решительно потребовав таз с водой для мытья рук. Это считалось нелепой манерностью в эпоху, когда даже знатнейшие придворные дамы имели обыкновение прятать грязные пятна под надушенными марлевыми повязками. Но Марвин обзавелся привычкой к водным процедурам, пока жил в южном Ремове, среди тескосов, этих жизнерадостных язычников, чьи мыльные фонтаны и скульптуры из губки – диво дивное для столь же самодовольной, сколь и нечистоплотной аристократии севера. Игнорируя насмешки дворян и брюзжание священников, Флинн упрямо доказывал: нет ничего плохого в том, чтобы при случае ополоснуть руки – конечно, при условии, что вода не попадет на другие части тела.

Закончив омовение и облачившись только в полупанталоны из черного атласа, белую кружевную рубашку, кавалерийские сапоги и перчатки с длинными рукавами из эрецийской замши, а из оружия прихватив лишь меч Кёр де Стаббат, на протяжении пятисот лет передававшийся в его роду от отца к сыну, Марвин резко обернулся на тихий звук и схватился за рукоять.

– Ах, сударь, уж не хотите ли вы меня проткнуть своим грозным мечом? – насмешливо осведомилась леди Катарина, ибо это не кто иной, как она, вошла в комнату через облицованный деревом портал и остановилась у порога.

– Видит Бог, ваша милость напугали меня, – сказал Марвин. – Но уж коли речь зашла о протыкании, я готов проделать это в охотку, только не мечом, конечно же, а более подходящим оружием, коим я, по счастью, располагаю.

– Фу, сударь! – хихикнула леди Катарина. – Соблазнять даму насилием?

– Всего лишь насильственным удовольствием, – галантно ответил Марвин.

– Экий бойкий, – ухмыльнулась леди Катарина. – Знаете ли, я давно заметила: чем длиннее и изворотливей у мужчины язык, тем короче и слабей его упомянутое оружие.

– Ваша милость несправедливы ко мне, – упрекнул Марвин. – Осмелюсь утверждать, что мое оружие всегда готово к бою. Оно достаточно острое, чтобы пробить лучшую в мире защиту, и достаточно прочное, чтобы не затупиться от многих ударов. А помимо этих сугубо утилитарных качеств, есть и иные – я обучил его нескольким безотказным фокусам, каковые с превеликим удовольствием возьмусь продемонстрировать вашей милости.

– Соблаговолите держать это оружие в ножнах! – негодующим тоном потребовала дама, но при этом у нее блеснули глаза. – Мне не по нраву такие речи, ибо клинок бахвала всегда тонок, как жесть; он радует блеском око, но слишком податлив на ощупь.

– Молю вас потрогать и лезвие, и острие, – сказал Марвин, – дабы убедиться, что их пригодность не заслуживает ваших насмешек.

Леди Катарина отрицательно покачала очаровательной головкой:

– Нет уж, сударь. Подобная практичность хороша для седобородых философов со слезящимися глазами, а леди лучше полагаться на интуицию.

– Леди, я боготворю вашу интуицию, – ответил на это Марвин.

– Сударь, ну что вы, обладатель сомнительного оружия неизвестной длины и крепости, можете знать о женской интуиции?

– Леди, сердце мне говорит, что ваша интуиция совершенна и безотказна, что у нее изящная форма и тонкий аромат, что…

– Довольно, сударь! – Леди Катарина густо покраснела и принялась неистово обмахиваться японским веером со сценой инаугурации Йидзи.

Оба умолкли. Разговор шел на Придворном Языке Любви, в котором символическим фигурам речи отведена важнейшая роль. Самые воспитанные и целомудренные дамы не считали такие намеки нарушением этикета, ибо эпоха, в которой они жили, была эпохой дерзких.

Внезапно на обоих участников диалога пала тень серьезности.

Марвин хмурился, перебирая стальные серые пуговицы на белой кружевной сорочке. Леди Катарина тоже казалась озабоченной. Она была одета в платье «голубиный тюльпан», с юбкой клиньями, с алыми прорезями, с модным глубоким декольте, открывающим крепкое розовое брюшко. На ногах – бальные сандалии из дамаскета цвета слоновой кости. Волосы, уложенные в высокую прическу над яшмовой ратуэллой, украшены венком из весенних сниппиний. Марвин отродясь не видел такой красоты.

– Не пора ли нам прекратить эту глупую пикировку? – тихо спросил Марвин. – Не пора ли дать слово нашим сердцам, вместо того чтобы упражняться в бессердечном остроумии?

– Я не смею, – прошептала леди Катарина.

– Но ведь вы Кэти, та самая Кэти, которая любила меня в другом времени и месте, – с горечью проговорил Марвин, – и которая теперь играет со мной, как с едва знакомым ухажером.

– Нельзя говорить о том, что было когда-то, – испуганным шепотом предостерегла Кэти.

– Но вы же меня любили! – пылко воскликнул Марвин. – Попробуйте это отрицать – и сами себе не поверите!

– Да. – Ее голос дрогнул. – Когда-то я вас любила.

– А сейчас?

– Увы…

– Но объясните же почему!

– Нет-нет, я не могу.

– Как вам угодно. Выбор – раб сердца.

– Мне не хочется, чтобы вы в это верили, – мягко произнесла она.

– Вам не хочется? Значит, это правда, что желание – мать намерения? – Лицо Марвина стало суровым, даже жестоким. – Даже мудрейшие из мудрых не могут отрицать, что и в наипрочнейших семьях Любовь неразрывно связана со своей единокровной сестрой Безразличием, а Верность – рабыня злой мачехи Боли.

– Так вот какого мнения вы обо мне?! – слабо воскликнула Катарина.

– Но вы же не оставили мне выбора, леди. – В голосе Марвина зазвенела бронза. – И потому корабль моей страсти, покинутый вами в море памяти, был унесен с верного курса переменчивым ветром равнодушия, а теперь безжалостные волны людских событий гонят его к скалистому брегу страдания.

– Ах, как бы мне хотелось, чтобы это было не так, – сказала Катарина, и Марвин взволновался, услышав нежность в голосе той, кого он считал безвозвратно потерянной.

– Кэти…

– Нет, это невозможно! – вскричала она и отпрянула в страхе; бушевавшая в ней страсть заставляла вздыматься и опадать красочный верх и брюшко. – Вы же не знаете, в какой ужасной ситуации я оказалась!

– Так объясните! – потребовал Марвин.

И тотчас резко повернулся, хватаясь за меч. Потому что массивная дубовая дверь бесшумно отворилась и в проеме, небрежно опершись о косяк, застыл со сложенными на груди руками мужчина. Тонкие губы на бородатом лице чуть растянулись в улыбке.

– Клянусь честью! Мы ничего не делали! – лепетала Катарина, прижимая руку к трепещущему брюшку.

– Сударь, что вам угодно? – запальчиво спросил Марвин. – Извольте назвать ваше имя и причину столь бесцеремонного вторжения!

– И то и другое вы сейчас же узнаете, – ответил незнакомец, и в его шипящем голосе Марвин уловил угрожающую нотку. – Для того-то я и пришел в эти покои, чтобы воспользоваться законной привилегией и должным образом представиться юному другу моей жены. Меня зовут лорд Блэкамур.

– Жены? – растерянно переспросил Марвин.

– Эта дама, – заявил Блэкамур, – имеющая сомнительную привычку скрывать свою фамилию и титул, не кто иной, как благороднейшая Катарина д’Огюстин Блэкамур, обожаемая супруга вашего покорного слуги.

С этими словами Блэкамур сорвал с головы шляпу и отвесил глубокий поклон, после чего вернулся в самодовольную позу.

Марвин взглянул на Кэти, и слезы в ее глазах, содрогания ее брюшка подтвердили истинность услышанного. Кэти, любимая Кэти – жена Блэкамура, самого заклятого врага приверженцев д’Огюстина, ее родного отца!

Однако некогда разбираться с диковинными вычурами человеческих чувств. Разобраться сейчас надо с Блэкамуром, загадочным образом пробравшимся в замок своих противников и не выказывающим ни малейшей нервозности в ситуации, которую нельзя назвать иначе как смертельно опасной.

Из этого неизбежно следует, что ситуация вовсе не такова, как видится Марвину, и что нити судьбы сплелись в непостижимый клубок.

Блэкамур в Кастельгатте? Марвин прикинул, чем это чревато, и похолодел от ужаса, как будто мимо пролетел, задев его черным крылом, ангел смерти.

Да, в эту комнату и впрямь проникла погибель. Вот только по чью душу она явилась?

Марвин боялся самого худшего. Но он собрал всю волю в кулак, превратил лицо в обсидиановую маску и бесстрашно взглянул в глаза мужу своей возлюбленной и пленителю ее отца.