Милорд Лэмпри ди Блэкамур молчал, застыв в непринужденной позе. При росте выше среднего он был худой как щепка, что подчеркивалось узкой, коротко подстриженной черной бородкой, длинными бакенбардами и прической «ежик» с челкой, которой было позволено ниспадать на чело смоляными змейками кудрей. Однако телесная худоба не вязалась с шириной плеч и мощной рукой фехтовальщика, что высовывалась из-под полуплаща. Он носил самые модные, самые франтовские пуанты и шоссы со вставками из македийского ажура, поддерживаемые лишь тремя рядами серебряной креповой тесьмы. Холодную красоту его лица портил только рубчатый шрам, протянувшийся от правого виска до левого угла рта; лорд нарочно красил его в кричаще-багровый цвет, что придавало зловещей абсурдности его сардоническим чертам.

– Мне кажется, – с манерной растяжкой заговорил Блэкамур, – что мы слишком уж долго разыгрываем этот фарс. Пора наступить развязке.

– Готов ли милорд начать третий акт? – с ледяной вежливостью осведомился Марвин.

– Каждый актер должен сказать свою реплику.

Блэкамур небрежно щелкнул пальцами, и в комнату вошли милорд Инглнук с месье Жюлем под конвоем взвода тюрингийских солдат с постными лицами, облаченных в неброские жилеты из буйволиной кожи, с киркомечами на изготовку.

– Что за нелепая буффонада? – осведомился Марвин.

– Объясни ему… братец, – ухмыльнулся Блэкамур.

– Да, это так, – заговорил мертвенно-бледный лорд Инглнук. – Мы с Блэкамуром единоутробные братья, наша мать – маркизита Розеата Тимонская, дочь курфюрста Брандейского и свояченица Силверблейна Меча-Бастарда, отца Эрикмаута Красная Рука. Ее первый муж, маркел Марке, приходился мне отцом, а после его безвременной кончины она вышла за Хантфорда, незаконнорожденного сына короля Клеве и претендента на феод Элеактик.

– Старомодные представления о чести заставили его прислушаться к моим доводам, и в итоге он получил предложение, от которого не смог отказаться, – с усмешкой пояснил Блэкамур.

– Весьма странная ситуация, – задумчиво произнес Марвин, – когда человека бесчестит его честь.

Инглнук опустил голову и ничего не сказал.

– Что же до вас, миледи, – обратился Марвин к Катарине, – то я, хоть убейте, не возьму в толк, как вы могли выйти замуж за человека, пленившего вашего отца.

– Это крайне противоречивая и очень скверная история, – печально ответила Кэти. – Он добивался меня угрозами и безразличием; он давил на меня зловещей силой, которая есть только у него и которой никто не может противостоять. Паче того, он применил дьявольские снадобья, и двусмысленные слова, и искусные дурманящие пассы. Он помрачил мой рассудок и возбудил во мне неестественную страсть; я впадала в экстаз от прикосновений к его ненавистному телу, к этим мерзким губам. А поскольку в ту пору я отвергала помощь религии, как я могла отличить правду от морока, как я могла устоять?! Но это, конечно же, не служит мне оправданием.

У Марвина осталась последняя надежда, и он обратился к тому, кто ее олицетворял.

– Месье Жюль! – воскликнул Флинн. – Возложите длань на меч, и мы прорубим себе стезю к свободе!

Блэкамур сухо рассмеялся:

– Думаете, он на это пойдет? Ну, допустим. Но дельце, на которое вы его подбиваете, не проще пареной репы, уж поверьте.

Марвин впился взглядом в лицо друга и увидел стыд, что ранит глубже, чем сталь, и отравляет опасней, чем яд.

– Это правда, – молвил месье Жюль, стараясь сдерживать голос. – Я не в силах вам помочь, хотя из-за вашей беды у меня разрывается сердце.

– Что за дьявольскими чарами опутал вас Блэкамур?! – вскричал Марвин.

– К сожалению, мой добрый друг, – ответил несчастный Жюль, – это не чары, а всего лишь доводы, но они столь убедительны, столь логичны, что устоять перед ними невозможно. Это блистательное по замыслу и исполнению предприятие; в сравнении с ним самые грандиозные планы менее великих людей – всего лишь детские игры в песочнице… Известно ли вам, что я состою в тайной организации, в ордене Серых Рыцарей Святого Нисхождения?

– Нет, я не знал об этом, – сказал Марвин. – Зато я знаю, что Серые Рыцари – друзья просвещения и поборники добродетели и что они рьяно противодействуют оппозиции королю, к каковой принадлежит д’Огюстин.

– Вы правы, вы совершенно правы, – пролепетал месье Жюль, и болезненную красоту его черт исказило страдание. – Я верил в дело Серых Рыцарей! Но в последний день прошлой недели узнал, что наш Великий магистр Гельвеций скоропостижно скончался…

– От порции стали в печенку, – уточнил Блэкамур.

– …и теперь я обязан подчиняться новому Великому магистру, подчиняться так же слепо и безоглядно, ибо клятву свою мы принесли не человеку, но ордену…

– И кто же этот магистр? – спросил Марвин.

– Не кто иной, как я! – воскликнул Блэкамур.

Только теперь Марвин заметил на его пальце массивный перстень со знакомой печаткой.

– Вот так все и вышло. – У Блэкамура скривилась в циничной ухмылке левая сторона рта. – Я унаследовал старинный орден – это орудие мне по руке, оно прекрасно послужит моим целям. Да-да, я теперь Великий магистр, единственный арбитр во всем, что касается управления и принятия решений! Никому не подотчетный, кроме самого ада, и не внемлющий ничьим голосам, кроме того, что звучит из глубочайших недр моей души!

Надо отдать Блэкамуру должное, было в его облике и речи некоторое величие в тот момент. Лорд, при всей его жестокости и подлости, реакционности и самовлюбленности, любви к роскоши и равнодушии к чужим судьбам, был сильной личностью. И Марвин признал это, пусть и с неохотой, после чего, сурово сжав губы, повернулся к своему противнику.

– Итак, – заговорил Блэкмур, – главные герои теперь на сцене, и лишь одного действующего лица недостает, чтобы привести нашу драму к развязке. Оно здесь, последнее действующее лицо, за кулисами, смотрит, оставаясь невидимым; оно следит за развертыванием сюжета; оно ждет лишь условного знака, чтобы выйти к нам и обрести свой краткий миг славы. Но чу! Оно идет!

В коридоре загремели тяжелые шаги. Присутствующие ждали, слушали, тревожно переминались. Медленно отворилась дверь…

И вошел человек с маской на лице, от макушки и до пят укутанный в черное; на плече он нес громадный двусторонний топор. Вот он застыл в проеме, будто сомневаясь, что ему здесь обрадуются…

– Добро пожаловать, палач, – протяжно рек Блэкамур. – Итак, все в сборе, и да разыграется финальная сцена сего фарса. Стражники, действуйте!

Солдаты двинулись вперед, грозно подняв киркомечи. Они схватили Марвина, повалили его на колени, наклонили ему голову, обнажив шею.

– Палач! – гаркнул Блэкамур. – Исполни свой долг!

Палач приблизился к Марвину, проверил пальцем остроту обоих лезвий. Занес орудие казни над головой жертвы, застыл в этой позе, а в следующий миг…

Закричала Кэти.

И бросилась к зловещей фигуре в маске, вцепилась в нее, отклонила тяжелый топор, и тот с грохотом высек из гранитного пола рой искр. Разгневанный палач оттолкнул девушку, но ее пальцы успели смять черный шелк.

Палач взревел от ужаса, ощутив, что его лицо больше не закрыто, и поспешил спрятать его в ладонях. Но все остальные участники разыгравшейся в подземных покоях драмы успели его разглядеть.

Не сразу Марвин смог поверить свидетельству своих чувств. Ибо лишившееся маски лицо показалось ему смутно знакомым. Где и когда он лицезрел эти обводы щек и лба, чуть скошенные карие глаза, твердый подбородок?

И тут он вспомнил: давным-давно все это представало перед ним в зеркале.

Палач носит лицо Марвина Флинна!

– Зе Краггаш! – сказал Марвин.

– К вашим услугам.

Похититель чужого тела издевательски поклонился и обратил к Марвину его собственное лицо.