По извилистым улочкам они пересекли городской центр, затем миновали мрачные серые стены крепости Терц, обогнули Сподни – печально известный дом умалишенных. Доносившиеся оттуда вопли истязаемых бедолаг причудливо смешивались со скрипом гигантского водяного колеса, что крутилось возле пристани Братская Могила. А вот и приземистый, но зловещий Лунный донжон со стенающими узниками, за ним – Высокая куртина со смердящими, без голов и конечностей, трупами на пиках.

Марвин и месье Жюль, будучи зрелыми людьми своей эпохи, не обращали внимания на подобные звуки и виды. Нисколько не расчувствовавшись, прошли они мимо Мусорного пруда, где бывший регент утолял свои безумные ночные прихоти, и даже бровью не повели возле Львиной Кормушки, где мелких должников и несовершеннолетних преступников в назидание прочим окунали головой в быстротвердеющий бетон.

Да, это были суровые времена; пожалуй, кое-кто может счесть их жестокими. Манеры – изысканные, но страсти – необузданные. Соблюдался самый утонченный этикет, но и смерть под пытками была в порядке вещей. В ту пору шесть из семи женщин умирали родами, а детская смертность достигала шокирующих 87 процентов. Средний срок жизни не превышал 12,3 года. Недавно столицу опустошила чума, погубив почти две трети жителей. Бесконечные религиозные войны ежегодно сокращали мужское население вдвое, и доходило до того, что артиллерийскую прислугу в некоторые полки набирали из слепцов.

И все же этот век не считался несчастливым. Вопреки всем трудностям численность населения ежегодно достигала новых высот; мужская доблесть и отвага не знала пределов. Техника еще не лишила человека личной инициативы. И пусть классовая рознь была вопиющей, пусть волчьи аппетиты феодалов сдерживались только сомнительной властью короля и тлетворным влиянием духовенства, можно смело назвать этот исторический период эпохой демократизма и личных возможностей.

Однако ни Марвин, ни месье Жюль не думали о подобных вещах, когда приближались к длинному и узкому старому дому с закрытыми ставнями, с коновязью у крыльца. Они не размышляли о личном риске, хоть и шли на него; не вспоминали о том, что смерть постоянно дышит в затылок. Век, в котором они жили, не терпел малодушия.

– Прошу, – сказал месье Жюль, ведя гостя по устланному коврами полу мимо молчаливых лакеев в высокую комнату с облицованными дорогим деревом стенами, где в огромном ониксовом камине весело потрескивал огонь.

Марвин молча разглядывал убранство комнаты. Резной армуар, несомненно, десятого века, а портрет на западной стене, полускрытый в тени золоченой рамы, – подлинник работы Муссо.

– Не угодно ли вам присесть? – Месье Жюль грациозно опустился на полудиван от Дэвида Огилви, обитый столь модной в том году афганской парчой.

– С превеликим удовольствием. – Марвин расположился напротив в восьминогом кресле эпохи Иоанна IV, с палисандровыми подлокотниками и спинкой из пальмовой сердцевины.

– Не желаете ли вина? – с непринужденной деликатностью осведомился месье Жюль и кивнул на бронзовый кувшин, который сам Дагоберт Хойский инкрустировал золотом.

– Благодарю, но, может, чуть позже. – Марвин смахнул пылинку со своего плаща. А плащ у него был из зеленого баптиста, с цветным подбоем и фильдеперсовым позументом, сшитый по фигуре самим Джеффри с Палпинг-лейн.

– Могу ли предложить вам понюшку? – осведомился месье Жюль, протягивая платиновую табакерку, изделие Дерра Снедумского; на крышке методом точечной чеканки была изображена сцена охоты в Лэше, в Апельсиновом лесу.

– Пожалуй, не сейчас, – снова отказался Марвин, разглядывая серебряные, двойного плетения, шнурки своих бальных туфель.

– Я пригласил вас сюда, – резко перешел к делу хозяин дома, – с единственной целью: выяснить, способны ли вы оказать помощь в деле добром и справедливом, в деле, о котором, полагаю, вам ничего не известно. Я имею в виду предприятие мессера Лэмпри Хайта д’Огюстина, более известного как Просветленный.

– Д’Огюстин! – воскликнул Марвин. – Как же, как же! Я слышу о нем с тех пор, как был зеленым юнцом, с года ноль второго или ноль третьего, когда бушевала Пятнистая чума. Представляете, он гостил у нас в шале! Как сейчас помню вкус марципановых яблок, которыми он меня угощал!

– Я был уверен, что вы вспомните д’Огюстина, – тихо произнес Жюль. – Никто из нас его не забыл.

– И как поживает сей великий и добрый господин?

– Мы все надеемся, что он в добром здравии.

Марвин тотчас встревожился:

– Что вы имеете в виду, месье?

– В прошлом году д’Огюстин работал у себя в имении, в Дюваннеморе, это близ Мюэ д’Алансон, в предгорьях Сангрелы.

– Знакомые места, – кивнул Марвин.

– Там он заканчивал свой магнум опус, «Этику нерешительности», которому посвятил двадцать лет жизни. Как вдруг в Рунный кабинет, где он работал, ворвалась толпа вооруженных мужчин, подкупивших его телохранителя и преодолевших сопротивление слуг. Больше никто не мог за него вступиться, кроме дочери, которой, разумеется, не под силу было остановить незваных гостей. Эти неизвестные сожгли все наличествовавшие экземпляры рукописи д’Огюстина, а его самого связали и увели.

– Возмутительно! – воскликнул Марвин.

– Дочь, свидетельница сего омерзительного действа, впала в истому столь глубокую, что была сочтена мертвой, и только эта нечаянная симуляция позволила бедняжке избежать самой смерти.

– Какой ужас! – пробормотал Марвин. – Но кому понадобилось подвергать насилию безобидного сочинителя, коего многие считают выдающимся философом современности в частности и эпохи в целом?

– Безобидный сочинитель? – У месье Жюля болезненно скривился рот. – А знакомы ли вы с трудами д’Огюстина, чтобы отзываться о нем подобным образом?

– Не имел сей привилегии, – ответил Марвин. – Видите ли, судьба моя сложилась так, что у меня почти не было возможностей для изучения многих предметов, – с некоторых пор я постоянно пребываю в пути. Но полагаю, опусы господина столь благородного и достойного не могут быть…

– Позволю себе не согласиться, – перебил его месье Жюль. – Обсуждаемый нами старец, утонченный и праведный мыслитель, подчиняясь непреодолимому процессу Логической Индуктивности, был обречен выдвинуть определенные концепции, способные получить широкую известность и даже привести к кровавой революции.

– Едва ли это можно назвать хорошим делом, – холодно произнес Марвин. – Уж не изволите ли вы склонять меня к участию в гнусном мятеже?

– Спокойнее, не кипятитесь! Провозглашенные д’Огюстином идеи сами по себе не страшны, но таковыми могут стать их последствия. Эти идеи звучат вполне в тембре Нравственной Фактичности, и они не более крамольны, чем ежемесячный ущерб Луны.

– И что же это за идеи? – спросил Марвин. – Соблаговолите озвучить хотя бы одну.

– Д’Огюстин утверждает, что все люди рождаются равными, – спокойно ответил Жюль.

Марвин поразмыслил над услышанным.

– Это что-то новенькое, – сказал он наконец. – Однако и впрямь способно повлиять на умы. Продолжайте.

– Также мыслитель считает, что честное и ответственное поведение достохвально и богоугодно.

– Крайне странный взгляд на вещи, – прокомментировал Марвин. – И тем не менее… Гм…

– А еще, по его мнению, неисследованная жизнь не стоит того, чтобы жить[40].

– Весьма радикальная точка зрения, – решил Марвин. – И конечно же, очень легко представить, что произойдет, если эти тезисы станут достоянием широких общественных кругов. Обязательно будет подорвана власть короля и церкви… Но все же… Но все же…

– Ну-ну, смелее, – легонько поощрил его Жюль.

– Но все же, – сказал Марвин, мечтательно глядя на терракотовый потолок с геральдическими узорами, – разве из хаоса, что непременно воцарится при победе этих идей над умами, не может родиться новый порядок? Разве не способен возникнуть новый мир, где высокомерный нрав знати будет обуздываться и сдерживаться концепцией личной ценности и где безудержному политическому и экономическому диктату церкви противопоставлены новые отношения между человеком и его богом, не нуждающиеся в посредничестве раскормленного попа или жуликоватого монаха?

– Вы и впрямь верите, что такое возможно? – Голос у месье Жюля был как звук шелка, скользящего по бархату.

– Считаю, – сказал Марвин. – Клянусь божьими заусенцами, я в это верю! И берусь помочь вам в спасении д’Огюстина и распространении его удивительной революционной теории!

– Благодарю вас, – ровным тоном произнес Жюль и сделал жест рукой.

Из-за Марвинова кресла выскользнул человек. Это был горбун. Грозно блеснула сталь кинжала, но сразу спряталась в его ножнах.

– Ничего личного, милостивый государь, – самым серьезным тоном продолжал месье Жюль. – Разумеется, мы не сомневались в вашей порядочности. Но если бы вы сочли наш план возмутительным, нам бы ничего другого не оставалось, как похоронить свою ошибку в безымянной могиле.

– Эта предосторожность подтверждает важность рассказанного вами, – сухо произнес Марвин, – но не вызывает у меня глубочайшей признательности.

– В жизни мы часто делаем ложные выводы, – молвил горбун. – Но разве не считали греки, что лучше пасть от руки друга, чем изнывать во вражеских когтях? Роли в этом мире распределяет неумолимая судьба, и мы вынуждены подчиняться ее суровой воле, и очень многие, мечтавшие сыграть императора на подмостках истории, вынуждены были удовольствоваться партией трупа.

– Сударь, – сказал на это Марвин, – сдается мне, у вас у самого были какие-то проблемы с кастингом.

– Можно сказать и так, – помрачнел горбун. – Я не мечтал об этой приземленной роли и не напрашивался на нее; принять ее меня заставило пророчество.

С этими словами горбун наклонился и распустил узлы веревок, что притягивали его пятки к бедрам, после чего оказался шести футов ростом. Он сбросил накладной горб, стер с лица грим и слюну, причесал шевелюру, снял фальшивую бороду, устранил косолапость ступней и с лукавой ухмылкой повернулся к Марвину.

Засвидетельствовав эти метаморфозы, Флинн низко поклонился и воскликнул:

– Милорд Инглнук бар на Идрисисан, первый лорд Адмиралтейства, фамильяр премьер-министра, особый советник короля, дубина церковного гнева и созыватель Большого совета!

– К вашим услугам, – ответил Инглнук. – Личину горбуна я ношу прежде всего по причинам политическим. Если мой соперник, лорд Блэкамур де Мордевунд, хотя бы заподозрит о моем присутствии в этом доме, нам придет конец еще до того, как в Королевском пруду успеют заквакать лягушки, разбуженные первым лучом Феба.

– Вижу, плющ этого заговора растет на высоких башнях, – прокомментировал Марвин. – Разумеется, я с божьей помощью послужу вам верой и правдой, если только какой-нибудь бретер в какой-нибудь таверне не прольет свет на мои внутренности посредством ярда стали.

– Если вы намекаете на инцидент с Черным Дени, – сказал месье Жюль, – то могу вас уверить, все это было разыграно на тот случай, если за нами следят шпионы сэра Блэкамура. На самом деле Черный Дени был на нашей стороне.

– Вот так сюрприз! – ахнул Марвин. – Сколько же щупалец у этого спрута? И все же, господа, я не понимаю, почему ваш выбор пришелся не на одну из влиятельных особ, каковых предостаточно в этом королевстве, а на человека, не способного похвастаться знатностью своего рода, высоким общественным положением или денежным благополучием. У меня за душой нет ничего, кроме титула джентльмена, повинующегося лишь Господу и собственной чести, и тысячелетней фамилии.

– Какая похвальная скромность! – рассмеялся лорд Инглнук. – Все мы знаем, что в фехтовальном искусстве у вас нет соперников – кроме, пожалуй, негодяя Блэкамура, гораздого на подлые приемчики.

– Я освоил лишь азы науки стали, – небрежно ответил Марвин. – Но коль скоро вы считаете, что мой жалкий дар способен вам послужить, быть по сему. Итак, милостивые государи, что от меня требуется?

– Достоинство нашего плана, – медленно заговорил Инглнук, – его безграничная дерзновенность, а недостаток – запредельная рискованность. Один-единственный бросок костей способен принести нам полную победу; проиграв же, мы лишимся головы. Пан или пропал! Почему-то мне думается, что такие опасные игры вам по душе.

Марвин улыбался, выстраивая в уме ответ, и наконец сказал:

– Быстрая игра – это всегда живая игра.

– Блестяще! – воскликнул, вставая, месье Жюль. – А теперь нам нужно ехать в долину Ромен, в Кастельгатт. В пути мы вас подробно ознакомим с нашим замыслом.

Закутавшись в плащи, трое заговорщиков покинули длинный и узкий дом. Они вылезли из чердачного окна, спустились по лестнице, прошли мимо цепного ящика к воротам в старой западной стене. За воротами ждала карета с двумя вооруженными охранниками на крыше с веревочными перилами.

Марвин забрался в карету и обнаружил, что там уже есть пассажир. Точнее, пассажирка. Он пригляделся…

– Кэти!

Девушка посмотрела на него недоуменно и ответила холодным, властным тоном:

– Сэр, я Катарина д’Огюстин, а ваше лицо мне незнакомо, и, конечно же, я не могу одобрить стиль поведения, который нельзя назвать иначе как фамильярным.

В ее прелестных серых глазах и впрямь не было узнавания, а у Марвина не было времени на расспросы – месье Жюль торопливо вводил его в курс дела. Не успел инструктаж закончиться, как сзади закричали:

– Эй, вы, в карете! Именем короля, стоять!

Выглянув в окно, Марвин увидел драгунского капитана, а с ним десяток конных солдат.

– Измена! – воскликнул Инглнук. – Возничие, выручайте!

Зазвенели удила, загремели подковы, и четверка отборных жеребцов понесла карету по узкой аллее в направлении Найнстоунза и Приокеанского скоростного тракта.

– Они могут нас догнать? – спросил Марвин.

– Не исключено. Похоже, у синих, да будут прокляты их мозолистые задницы, чертовски добрые кони. Пардон, мадам…

Несколько мгновений Инглнук смотрел на клинки преследователей, блестящие в тусклом свете каретных фонарей не далее чем в двадцати ярдах. Потом он пожал плечами и отвернулся.

– Позвольте поинтересоваться, – спросил Инглнук, – знакомы ли вы с последними политическими событиями, имевшими место как в этой стране, так и во всей Старой империи? Если знакомы, вам будет проще понять выбор способа и момента для реализации нашего плана.

– Боюсь, моя осведомленность в политике совершенно ничтожна, – сказал Марвин.

– Коли так, берусь посвятить вас в некоторые детали, что, несомненно, поможет вам понять суть происходящего и оценить его важность.

Под громовой топот драгунских коней Марвин откинулся на спинку сиденья и приготовился слушать собеседника. Кэти, сидевшая напротив и чуть правее, равнодушно смотрела на качающиеся кисточки шляпы месье Жюля. А лорд Инглнук повел рассказ.