Событие имело место на северной стороне Пласа-де-лос-Муэртос вскоре после вечерней пасео[34] и аккурат за пятнадцать минут до матинса[35]. Марвин привычно прогулялся мимо статуи Хосе Гримучо, мимо сохранившихся с пятнадцатого века оловянных перил, вдоль которых сидели чистильщики обуви, мимо фонтана Сан-Бриоски, что на восточном углу невзрачного сквера. Он дошел аж до усыпальницы Незаконнорожденных, и тут ему заступил дорогу мужчина, властно подняв руку.

– Тысяча извинений, – произнес незнакомец. – Жаль нарушать ваше уединение, и, боюсь, вы сочтете мой поступок оскорбительным, но тем не менее вынужден обратиться с просьбой: не могли бы вы сообщить точное время?

Вроде совершенно невинный вопрос. Но с его заурядностью никак не вязался облик вопрошавшего. Незнакомец был среднего роста и хрупкого телосложения, с усами, постриженными не по моде, вроде тех, что на портрете короля Морквавио Редондо кисти Гриера. Одежда поношенная, но очень чистая и хорошо отутюженная, а растрескавшиеся туфли начищены до блеска. На указательном пальце правой руки массивный золотой перстень с тонкой работы печаткой.

И этот холодный ястребиный взгляд привыкшего командовать человека…

Вопрос насчет времени был бы вполне уместен, не будь он задан на площади в виду городских часов, которые расходились с точным временем от силы на три минуты.

Марвин отреагировал на просьбу с неизменной безупречной вежливостью: поднес к глазам лодыжку с часами и сообщил, что сейчас пять минут второго.

– Спасибо, сеньор, вы очень любезны, – сказал незнакомец. – Неужели пять второго? Как же быстро время пожирает наши скудные жизненные силы, оставляя нам лишь горький осадок воспоминаний!..

– О да, – ответил Марвин. – И все же эта необъятная и необъяснимая сущность – время, которым не может обладать ни один человек на свете, – на самом деле единственное, чем мы обладаем.

Незнакомец кивнул с таким видом, будто Марвин изрек нечто очень мудрое, а не просто выдал банальность ради поддержания разговора. Затем таинственный сеньор отвесил размашистый поклон, куда более подобающий былой благородной эпохе, чем нынешнему плебейскому веку, и даже перестарался – он бы упал, если бы Марвин не подхватил его и не помог утвердиться на ногах.

– Тысяча благодарностей, – произнес незнакомец, ни на миг не утративший самообладания. – Вы весьма неплохо постигли суть времени и человеческую натуру, и это не будет забыто.

С этими словами он четко повернулся кругом и отошел, чтобы раствориться в толпе.

Марвин, слегка недоумевая, проводил его взглядом. Почему-то этот тип показался ему сомнительным. Возможно, из-за усов, явно фальшивых, или густо нарисованных бровей, или искусственной бородавки на левой щеке. Или дело в туфлях, на три размера не соответствующих росту? Или в плаще с подкладными плечами, скрывающем узость хозяйского торса? Как бы то ни было, Марвин не насторожился, а заинтересовался, ибо за вычурными манерами незнакомца он разглядел страстный и сильный характер – из тех, с которыми приходится считаться.

Пока Марвин размышлял над случившимся, его взгляд бродил – и вдруг зацепился за нечто странное. У себя на правой ладони наш герой обнаружил сложенный лист бумаги, конечно же оказавшийся там неспроста. Незнакомец в плаще подсунул его, когда пошатнулся, – и теперь понятно, что эта слабость была притворной.

События последних минут предстали в совершенно новом свете. Марвин, слегка нахмурясь, развернул бумагу и прочел:

«Если сеньору угодно услышать нечто крайне любопытное и сулящее выгоду как ему самому, так и Вселенной, нечто, чье значение и для настоящего, и для далекого будущего невозможно выразить никакими словами, нечто, не подлежащее даже поверхностному объяснению в сем письме по причинам очевидным и чрезвычайно серьезным, – но способное позднее открыться сеньору во всех подробностях благодаря общности наших интересов и критериев нравственности, – то пусть сеньор в девять часов вечера посетит трактир «Висельник», где займет столик в дальнем левом углу, возле спаренных амбушюров, и пусть у сеньора на лацкане будет белый розовый бутон, а в правой руке «Диарио де Цельс»[36] (четырехзвездный выпуск), и пусть сеньор мизинцем правой руки барабанит по столу в произвольном ритме.

Коль скоро эти инструкции будут выполнены, к сеньору присоединится некто и сообщит сведения, которые непременно заинтересуют сеньора».

Завершалось послание подписью:

«Тот, кто желает сеньору добра».

Марвин довольно долго осмысливал содержащиеся в записке намеки. Догадывался, что каким-то невообразимым образом группа взаимосвязанных личностей и проблем, прежде ему неизвестных, оказалась на его пути.

И что теперь придется делать выбор. Так ли уж необходимо Марвину становиться пешкой в чужой игре, какой бы важной эта игра ни была? Может, лучше пройти своей собственной одинокой стезей сквозь метафорические деформации мира? Пожалуй что так… И все же случившееся заинтриговало, поскольку оно предлагало абсолютно нелогичную возможность избавиться от душевной боли, забыть об утрате. Такие события действуют как средство для усыпления внимания, тогда как его концентрация является самой прямой формой вовлечения и потому обычно отвергается вовлекаемым.

Марвин точно следовал инструкциям, полученным от таинственного незнакомца. Он купил «Диарио де Цельс» (четырехзвездный выпуск), приколол к лацкану бутон белой розы. Ровно в девять вечера вошел в трактир «Висельник» и расположился за столиком в дальнем левом углу, возле двух амбушюров. Заметил, что сердце бьется чаще. И не сказать, что ощущение было неприятным.