Исчезла! Кэти исчезла! Да как такое может быть?! Неужели судьба, эта любительница дурацких розыгрышей, опять взялась за свои убийственные трюки?

Марвин отказывался поверить в случившееся. Он обшарил посаду до последнего закутка, буквально ощупью обыскал соседнюю деревушку. Безрезультатно. Он продолжил поиски в ближайшем городе Сан-Рамон-де-лас-Тристесас, опросив там официанток, домовладельцев, лавочников, проституток, полицейских, сутенеров, попрошаек и прочих жителей: не встречалась ли им девушка, прелестная как заря, с кудрями красоты неописуемой, с конечностями грациозности невиданной, с изяществом черт, коему соперница лишь гармоничность оных, и так далее. В ответ же слышал: «Увы, сеньор, эту женщину мы не видели ни сейчас, ни когда-либо ранее на своем веку».

Он немного успокоился – достаточно для того, чтобы составить четкий словесный портрет, – и наконец один дорожно-ремонтный рабочий сказал ему, что видел похожую на Кэти девушку. Она ехала на запад в большом автомобиле вместе с грузным мужчиной, который курил сигару. А трубочист заметил, как она покидала город, и в руке держала золотисто-синюю сумку, и шла она не оглядываясь, и поступь ее была тверда.

А потом работник автозаправки передал Марвину записку с торопливым почерком: «Милый Марвин, умоляю, постарайся меня понять и простить. Я много раз пыталась объяснить тебе, не могу остаться…»

Этим письмо не заканчивалось, но женское горе настолько исказило слова, что распознать их не взялся бы никто. Все же Марвин с помощью дешифровальщика прочел заключительные слова:

«Но я всегда буду любить тебя и надеяться, что ты не держишь обиды и порой вспоминаешь меня добрым словом. Твоя Кэти».

Описать бурю в душе у Марвина невозможно, как невозможно описать полет цапли навстречу утренней заре: и то и другое невыразимо, неизъяснимо, непередаваемо. Достаточно сказать, что он помышлял о самоубийстве, но в конце концов решил: нет, это слишком слабый жест.

Как же пережить трагедию? Топить горе в вине – удел слезливых нытиков. Уход в отшельники – не что иное, как поступок капризного ребенка. Ни один вариант не показался Марвину спасительным, а потому и не был выбран. Наш герой не проливал слез и не проклинал судьбу; он лишь оцепенело, как зомби, проживал очередной день и очередную ночь. Ходил, общался с людьми, даже улыбался. Ему никогда не изменяла вежливость. Но Вальдесу, близкому другу, казалось, что настоящий Марвин исчез в мгновенной вспышке отчаяния, а его место заняла неряшливо сконструированная модель человека. И хотя этот двойник неустанно имитировал человечность, казалось, что в любой момент он может рухнуть от изнеможения.

Вальдеса это и удивляло, и раздражало. Еще никогда старому, многоопытному мастеру поиска не доставался такой сложный случай. И он не жалел усилий, чтобы вывести друга из состояния живого трупа.

Вальдес попытался применить сочувствие: «Прекрасно понимаю, каково тебе, мой невезучий компаньон; я ведь тоже когда-то был молод, и мне довелось пережить нечто очень похожее, и тогда я понял…» Это нисколько не помогло, и Вальдес прибег к грубости: «Да проклянет меня Господь за то, что сую нос не в свое дело, но все же спрошу: долго ты еще собираешься убиваться из-за удравшей вертихвостки? Клянусь ранами Христовыми, в нашем мире баб не счесть, и тот не мужчина, кто хнычет в углу, когда кругом столько любвеобильных милашек…»

Опять никакого отклика. «Ладно, – подумал Вальдес, – попробуем отвлечение на абсурдную ситуацию».

– Глянь-ка! Глянь вон туда! Там на ветке три птицы, у одной в глотку всажен нож, а в когтях зажат скипетр, и все же она поет веселей, чем остальные! Что ты об этом думаешь?

Марвин ничего об этом не думал. Ничуть не обескураженный Вальдес попытался растормошить друга при помощи жалостливого самообращения:

– Вот что я тебе скажу, приятель. Посмотрели врачи на мою кожную сыпь и говорят: никак пандемическая пиодермия! Даже срок отмерили: двенадцать часов, а потом все, покончу счеты с жизнью и усну вечным сном. Но хочешь знать, как я намерен потратить эти последние часы? Первым делом…

Молчание. Тогда Вальдес вооружился крестьянской философией:

– Марвин, простые земледельцы – народ мудрый. Знаешь, как они говорят? Сломанным ножом хорошего посоха не вырежешь. Наверное, не стоит тебе забывать об этом…

Но сокрушенный горем Марвин счел, что не стоит и запоминать. Вальдес переключился на гиперстразианскую этику и процитировал «Тимомахейский свиток»:

– Ты считаешь себя раненым? Но пойми: самость цельна, неизъяснима и не подвержена внешним воздействиям, а следовательно, ранена может быть только рана. И это исключает участие боли – явления внешнего, а значит, чужеродного как для телесного, так и для духовного в человеке.

Марвина и этот довод оставил безучастным. Вальдес окунулся в психологию:

– По Штейнмецеру, утрата любимого человека – не что иное, как ритуальная реконструкция утраты «себя фекального». А значит, когда мы оплакиваем тех, кто нам дорог, мы на самом деле сокрушаемся из-за необратимой потери собственных фекалий. Забавно, не правда ли?

Но и теперь Вальдес не пробил глухую стену пассивности.

Меланхоличная отрешенность от мира людей казалась несокрушимой, и это впечатление лишь окрепло, когда в один прекрасный день прекратило тикать кольцо – никакая не угроза жизни, а всего лишь безобидное предостережение Мардуку Красу от его подопечных. Марвину больше не приходилось ждать, когда голова разлетится на куски.

Но даже столь щедрый подарок судьбы никак не повлиял на его настроение – оно осталось бесцветным, как у робота. Флинн лишь заметил – опять же с безучастностью автомата – факт попытки оказать ему помощь, как замечают, что солнце спряталось за облаком.

Похоже, ничто не могло его пронять. И у Вальдеса наконец иссякло терпение.

– Марвин, ты не человек, а чертов геморрой!

Ругань тоже не возымела действия. И Вальдесу, и добрым жителям Сан-Рамона поверилось, что бедняга совершенно потерян для общества.

Но как же мало мы знаем об извилинах человеческого мозга, о кривых путях сознания! Уже на следующий день вопреки любым логичным ожиданиям произошло событие, пробившее скорлупу, в которой заточило себя Марвиново восприятие.

Вроде пустяковый случай. Но он стал первым звеном причинно-следственной цепи, первым актом драмы, одной из тех, коим во Вселенной несть числа.

А начиналось это достаточно банально: у Марвина спросили, который час.