Плавной размашистой поступью, скрипя кожаными сапогами, Марвин Флинн шествовал по дощатому тротуару. Веяло слабыми ароматами полыни и чапараля. По сторонам дороги тусклым мексиканским серебром лоснились под луной глинобитные стены. Из ближайшего салуна доносились вычурные аккорды банджо…

Сильно нахмурившись, Марвин застыл как вкопанный. Полынь? Салуны? Как это понимать?

– Что-то не так, незнакомец? – осведомился грубый голос.

Флинн круто обернулся. Из теней возле магазина колониальных товаров появился человек. Это был бродяга – гнусавый, сутулый бездельник в пыльной черной шляпе, комично нахлобученной на грязный лоб.

– Да, кое-что очень даже не так, – ответил Марвин. – Все выглядит как-то странно.

– Напрасны твои тревоги, – уверил его босяк. – Просто ты сменил систему метафорических ассоциаций, и, видит Бог, в этом нет ничего предосудительного. Да ты небось даже рад был отказаться от скучных инсекто-анималистских параллелей.

– Меня эти параллели вполне устраивали, – возразил Марвин. – Я же все-таки на Цельсе-Пять, живу в подземном гнезде.

– И что с того? – спросил зимогор. – Или у тебя совсем нет воображения?

– Воображения у меня прорва, – с достоинством ответил Марвин. – Но разве это имеет значение? Я не ковбой на Земле, я что-то вроде крота или медведки на Цельсе, а значит, и мыслить должен соответствующе.

– Да, с этим ничего не поделаешь, – кивнул скиталец прерий. – Дело в том, что ты перегрузил свои аналитические способности, да так сильно, что сгорели предохранители. И теперь твое восприятие экспериментирует, стремясь привести себя в норму. Такое состояние называется метафорической деформацией.

И тут Марвину вспомнилось, как мистер Блэндерс предупреждал насчет этого феномена. Метафорическая деформация, болезнь межзвездных путешественников, застигла Флинна врасплох. Он понимал, что это не сулит ничего хорошего, но вместо тревоги испытывал лишь легкое удивление. До сих пор его эмоции шли рука об руку с психовосприятием, поскольку невоспринятая перемена есть перемена невосчувствованная.

– И когда же я начну видеть вещи такими, какие они на самом деле?

– А это уже философский вопрос, – сказал перекати-поле. – Рассуждая узко, можно предположить, что этот конкретный синдром исчезнет, если тебе когда-нибудь посчастливится добраться до Земли. Но продолжать странствия – значит усугублять процесс перцептивного отождествления. Правда, можно ожидать спорадических кратковременных ремиссий, не выходящих за пределы твоего первичного ситуативно-перцептивного контекста.

Марвин счел услышанное небезынтересным, но не пугающим. Он подтянул джинсы и сказал:

– Ладно, когда картишки уже на руках, бросить их мужчина не может. И недосуг мне тут торчать и трепаться с тобой, незнакомец. Но все же скажи: ты кто?

– Кто я? – не без самодовольства отозвался бродяга. – Я олицетворенная необходимость. Не будь меня, тебе бы пришлось совершенно самостоятельно вспоминать Теорию Метаморфической Деформации, и вряд ли бы ты справился. Позолоти-ка ручку, касатик.

– А это уже цыганское, – насмешливо сказал Марвин.

– Виноват. – Без малейшего смущения бродяга поправился: – Сигареткой не угостишь?

– Сам крути. – Марвин бросил ему мешочек «Булл Дарем». Понаблюдав чуток за новым знакомым, он сказал: – Ну хорошо, понял я, что ты странный типчик – не то юродивый, не то хитрозадый. Но кем бы ты ни был, чую, застрял я тут с тобой.

– Браво! – со всей серьезностью поздравил его бродяга. – Как обезьяне удается заслужить банан, так и ты заслужил смену контекста.

– Ох уж это менторское чванство, – невозмутимо парировал Марвин. – Что дальше, прохвессор?

– Нам вон туда, – указал бродяга. – В салун с дурной репутацией.

– Ура! – вскричал Марвин и прошел, виляя худыми бедрами, через распашные двери.

В салуне на него накинулась особа женского пола, вцепилась в руку. С улыбкой нарумяненного барельефа уставилась в глаза.

– Пойдем, малыш, со мной наверх, – взмолилась эта кошмарная ведьма. – Всласть повеселимся, вдоволь развлечемся!

– Забавно отметить, – сказал бродяга, – что этой маской даму наделил Обычай. Тех, кто торгует удовольствием, он обязывает изображать веселье. И это жесткое требование, друзья мои, не распространяется на другие профессии. К примеру, жене рыбака дозволено ненавидеть селедку, овощевод может иметь аллергию к репе, а мальчишке-газетчику простительно невежество. Даже святым мученикам не обязательно блаженствовать под пытками. И только скромные продавцы наслаждений вынуждены, подобно Танталу, вечно ждать недосягаемого пиршества.

– Дружок-то твой, гляжу, шутник изрядный, – отреагировала мегера. – Но ты, малыш, мне больше по вкусу, я от тебя вся таю.

На шее у фурии висело ожерелье: миниатюрный череп, пианино, стрела, детский башмачок, желтый зуб.

– Что это? – поинтересовался Марвин.

– Символы.

– Символы чего?

– Идем наверх, сладенький, там узнаешь.

– Таким образом, – назидательно продолжал бродяга, – мы имеем подлинное, неопосредованное противоборство с пробужденной женской природой, перед которой наши мужские фантазии – не более чем детские игры.

– Ну давай же! – восклицала гарпия, и ее дряблая туша корчилась в вожделении, еще более жутком оттого, что оно было притворным. – Поднимемся наверх и ляжем в постельку! – вопила она, тесня Марвина грудями, размером и упругостью схожими с пустыми переметными сумками монгольского воина. – Я тебе такое покажу! – орало это чудище, обхватывая бедра Марвина своей ножищей – тяжелой, бледной, грязной, варикозной. – Мою любовь, детка, – провыла ведьма, – ты до самой смерти не забудешь. – И прижалась к нему причинным местом, твердым, как лоб тираннозавра.

– Я… это… страшно благодарен, – промямлил Марвин, – но сейчас, по-моему, не самое подходящее время…

– Ласки моей не желаешь? – изумилась гарпия.

– Ну, если честно, не могу сказать, что желаю.

Бабища уперла кулаки-кувалды в бедра-барабаны:

– Ну вот, дожилась! – Впрочем, дьяволица сразу смягчилась. – Не чурайся сладостных фимиамов лупанара Венеры! Превозмоги, сударь, недостойное мужчины малодушие! Давай же, милорд! Труба зовет – пора в седло запрыгивать и гнать во весь опор!

– Пожалуй, воздержусь, – натянуто рассмеялся Марвин.

Лапища величиной с чилийское пончо – и примерно такой же формы – схватила его за горло.

– Нет, ты не воздержишься, паршивое, трусливое, самозацикленное, нарциссичное ничтожество! Ты все сделаешь так, как надо! Не то, клянусь Аресом, я сломаю твою хилую трахею, как шею куренка в Михайлов день!

Явно назревала трагедия, поскольку похоть сделала женщину глухой к голосу здравомыслия, в то время как Марвиново прославленное копье скукожилось до размеров горошины. (Так слепая природа, защитив Флинна от одной угрозы, взялась провоцировать другую.)

Но тут бродяга, подчиняясь диктату пусть не пристрастия своего, но разума, выхватил из-за револьверного пояса веер, жеманно порхнул к разъяренной бесовке и хлопнул ее по носорожьему плечу.

– Не смей его обижать! – приказал бродяга тонюсеньким контральто.

– Вот-вот! – вторил ему Марвин хоть и не в лад, но без промедления. – Скажи ей, чтобы прекратила меня лапать! Ну что это такое, в самом-то деле: из дому ввечеру не выйти без того, чтобы влипнуть в какой-нибудь скверный инцидент…

– Не плачь! Ради бога, не плачь! – осадил его бродяга. – Знаешь же: я не выношу твоих слез.

– Я не плачу, – всхлипнул Марвин. – Просто она мне рубашку испортила. Твой подарок!

– Куплю тебе другую, – пообещал бродяга. – Но мне не пережить очередной сцены!

За этим диалогом шлюха следила с отвисшей от изумления челюстью, и Марвин воспользовался ее замешательством, чтобы вытащить из инструментального ящика гвоздодер, в надежде освободиться от стальной хватки толстых побагровевших пальцев. Это удалось, и мужчины, не теряя ни мгновения, шмыгнули за дверь, юркнули за угол, огромными прыжками пересекли улицу и предались бегу с препятствиями в направлении спасительной околицы.