По дождевому лесу пробирались трое – кто шагом, кто скоком, а кто перекатом. И хотя, как оказалось, в этих диких дебрях не обитали ни ганцеры, ни мельдены, путники держали ухо востро. Но никто не помешал им благополучно достичь поляны.
Посреди нее виднелась убогая хижина, перед которой сидело на корточках человекоподобное существо в лохмотьях.
– А вот и Отшельник, – сказало яйцо ганцера. – Предупреждаю, он малость не в себе.
Двое землян не успели переварить эту информацию. Отшельник вскинулся и заорал:
– Стоять! Ни с места! Хальт! И назовитесь, чтоб знал я вас!
– Я Марвин Флинн, – сказал Марвин, – а это Отис Дагоберт, мой новый друг. Мы хотим бежать с этой планеты.
Отшельник будто не услышал; оглаживая длинную бороду, он уже задумчиво смотрел на верхушки деревьев. Но вот заговорил – на низких, мрачных тонах:
Уж пробил час; над самой над главой
Пролет гусей знаменовал беду;
И спешно сыч понурый пересек
В глухом лесу сокрытый дол, где я
Нашел приют, отвергнувши дары
Природы щедрой; звезды с вышины
Безмолвно озаряют сирый кров;
Древа пророчат бегство королям.
– Отшельник хочет сказать, – объяснило яйцо ганцера, – что предчувствовал ваш приход.
– Он что, и впрямь сумасшедший? – спросил Отис. – Стихами шпарит…
Реките ж зычно! Ибо не дано
Мне ползать по извилинам мозгов,
В измене закосневших и во лжи.
– Не хочет, чтобы вы шептались, – перевело яйцо ганцера. – Ему это кажется подозрительным.
– Я бы и сам догадался, – буркнул Флинн.
– Ну так валяйте, догадывайтесь! – рассердилось яйцо ганцера. – Я всего лишь пытался помочь.
Отшельник приблизился на несколько шажков, остановился и спросил:
Что нужды, в чем печаль, о чем слуга?
Марвин глянул на яйцо ганцера, но оно предпочло обиженно промолчать. Решив, что правильно понял значение услышанного, Флинн сообщил:
– Сэр, мы намерены бежать с этой планеты, а к вам пришли за помощью.
Отшельник замотал головой:
Ну что за мумбо-юмбо, что за вздор!
Овцы губастой блеянье и то
Звучит куда изящней и ясней.
– О чем это он? – спросил Марвин.
– Вы же такой умный, вот и сообразите сами, – отбрило яйцо ганцера.
– Извините, не хотел вас задеть.
– Ну да, как же.
– Я правда сожалею. И нижайше прошу переводить.
– Ладно, – неохотно согласилось яйцо ганцера, успевшее войти во вкус обиды. – Он говорит, что не понимает вас.
– Не понимает? Но я же выбрал самые доходчивые слова!
– Не для Отшельника, – возразило яйцо ганцера. – Хотите, чтобы до него дошло – пользуйтесь стихотворной речью.
– Я не смогу! – Марвина пробрала дрожь: у любого интеллигентного землянина при одной лишь мысли о стихах срабатывал инстинкт отвращения. – Просто не умею! Отис, может, ты?
– Только не я! – испугался Отис. – За кого ты меня принимаешь? За педика?
Молчанье зреет тучей грозовой.
Кто честен, говорит уклюжим ртом
Все напрямик. Визит сей не к добру.
– Он уже сердится, – сказало яйцо ганцера. – Пора бы вам что-нибудь предпринять.
– А давайте вы за нас выскажетесь, – предложил Отис.
– Так ведь и я не педик, – хихикнуло яйцо ганцера. – Нет уж, справляйтесь сами.
– Я из стихов только «Рубайят» знаю, – сказал Марвин. – Со школы помню.
– Вот и воспользуйтесь, – посоветовало яйцо ганцера.
Марвин подумал, нервно посучил конечностями и продекламировал:
От войны между видами я убежал,
От вражды, бушевавшей в лесу, как пожар,
Не бросай же в беде бесприютную душу!
Неужели тебе ее вовсе не жаль?
– Криво-косо, – прошептало яйцо ганцера, – но для первой попытки неплохо.
Ехидный хохоток Отиса был прерван ударом Марвинова хвоста.
Недурственно, пришелец! Посему
Я снизойду до помощи тебе.
Мы ж люди; под личиною любой
Останемся людьми и соблюдем
Людской закон: друг друга выручай.
Марвин шагнул вперед и отчеканил:
Ты дверь покажешь к звездам мне, в космический простор,
Мудрец, глупец пройдет в нее, ведь не для них запор.
Но как быть с тем, кто неречив, на слово не остер,
К стихам не чуток? С тем, кого не видишь ты в упор?
Тут встрепенулся Отис, до сего момента давившийся смехом:
– Э! Сейчас что, про меня было?
– А то про кого же? – сказал Марвин. – Давай-ка, рифмуй, если хочешь отсюда выбраться.
– Да ладно! У тебя отлично получается за двоих.
– Нетушки! Отшельник говорит, за себя ты должен просить сам.
– О господи! Что же делать? Я ведь никаких стихов не знаю.
– Не молчите, а то хуже будет, – посоветовало яйцо ганцера.
– Ладно… Я только из Суинберна кое-что помню, одна деваха мне читала, та еще форсунья. И стишки-то у него дурацкие…
– Ничего, подражай.
Звездолеты землян – у далеких планет,
Но душа человека, высок он иль худ,
Все мечтает о доме, как будто влекут
Ее десять магнитов, и удержу нет
Волнам черной тоски, затопляющим враз
Истомленное сердце, как утлый баркас.
И наполняется душа превеликой благодарностью,
И очарована она благородной солидарностью
Славного Отшельника, вошедшего в положение
Космоплавателя, рассчитывающего на спасение.
На это Отшельник ответил:
Отнюдь не плохо. Тошно уповать
В наш тяжкий век на гибкость языка,
Могущего в ответственный момент
Языконосцу подложить свинью.
И тогда Флинн сказал:
Открой же Марвину портал. Сколь шансы ни малы,
Быть может, он себя найдет; глядишь, от кабалы
Себя спасет и над собой, израненным, всплакнет.
Уж лучше Марвину уйти, пока все веселы.
А отшельник воззвал:
По коням, рыцари! Взбодрить сердца!
Плотнее ноги в стремена! Расправить плечи!..
И они с песней промаршировали в хижину, где под кусками коры прятался нелегальный разумотранспортировщик древней и весьма любопытной конструкции. Вот тогда-то Марвин и узнал, что даже в самом отъявленном безумии обязательно скрывается рациональное зерно. Прожив на этой планете меньше года, Отшельник успел сколотить приличное состояние. Конечно, в Галактике контрабандная пересылка беженцев на малопривлекательные рынки труда не считалась делом этичным, но у Отшельника имелось собственное мнение на сей счет:
Ужель тебя коробит от моих
Проделок с этой ветхою машиной?
Обидно, коли так. Не стану спорить
С резонностью укора твоего.
Но вот скажи: от жажды умирая
В пустыне раскаленной, сможешь ли
Глоток вина прокисшего отвергнуть?
Конечно нет? Но все-таки готов
Дающего судить судом суровым?
Неблагодарность черная – клеймо
Глупца, что, утопая, норовит
Спасителя ударить побольнее.