Как Мура пережила смерть Деда? Да так, – не было смерти в электричке, она не упала на колени, не кричала «прости», ничего такого не было, ничего! В тот день, когда ее с вокзала привели домой, она сказала Дусе странную фразу: «Дед умер и хочет, чтобы мы не плакали». Она и не плакала. Дуся тоже не плакала, во всяком случае, при ней.

Мура долго сомневалась, говорить ли с Дусей о Деде: если не говорить, то Дуся решит, будто она его забыла, а если говорить, то как? Решение нашлось само: Дед хочет, Дед считает, Дед думает… Она говорила о нем только в настоящем времени. Никто не знает, было ли Дусе от этой Муриной хитрости легче или больней, а может быть, Дусина боль была постоянной величиной.

Мура стала бояться спать одна. Вечерами приходила в кровать к Дусе и просила: «Пусти меня к себе под бочок… давай ляжем под одеяло и будем разговаривать». Они говорили и говорили, как там Дед.

Когда Мура ночевала у Второй, она и к ней приходила. Вторая сердилась, что Мура боится спать одна. «Эт-т-о что тут у меня такое! Молчать, не отвечать! Быстро отвечай, я тебя спрашиваю!..» – кричала она. Со Второй Мура не разговаривала о Деде, зато они ночами играли в «тыщу», Вторая ее научила. Они кричали друг другу «Прикуп показывай!» и «Ты сдавала!» – «Нет, ты сдавала!», потом Вторая плакала, а Мура засыпала.

К Лизе Мура никогда не приходила. Не такой Лиза человек, чтобы приходить к ней под бочок. Как-то раз Мура увидела Лизу из окна: Лиза брела по двору как слепая, остановилась у подъезда, собрала лицо, чтобы домой прийти без слез. Мура понимала, что Лиза не хочет плакать, стесняется… но куда она девает слезы?

Один раз Мура к ней подошла, хотела рядом постоять, как-то показать, что они вместе, – Лиза разозлилась, затопала ногами, закричала: «Уйди, не подходи ко мне!» Мура не обиделась, поняла, что она кого-то другого прогоняла, не ее. Мура знала, кого прогоняла Лиза, – никого конкретно и всех сразу. Люди по-разному выражают свои чувства: Дуся не плакала, Вторая играла в «тыщу», Лиза злилась.

В сентябре Мура пошла в школу. Первого сентября учительница спросила: «Как твой Дед поживает? Передай ему привет». Мура смешалась, сказала: «Он…», но сказать «он умер» было почему-то невозможно, она кивнула.

Дома все смеялись. Дуся все свои силы бросила на то, чтобы Мура не пострадала. Чтобы не испортить Муре жизнь трагедией, чтобы Мура ничего не почувствовала. Она читала ей смешные книги и смеялась специальным смехом для Муры, от которого Муре становилось так, будто врач ложечкой лезет ей в горло, – стыдно, страшно и тошнит.

Лиза все свои силы бросила на то, чтобы никто не видел, как ей плохо. Лиза брела по улице, худая, как метла, и плакала, а домой входила с сухими глазами. Мура из окна видела: перед тем как войти в подъезд, она плакала, зажимая рот, а потом вытерла глаза и со злым лицом толкнула дверь. Дуся смеялась специальным смехом для Муры, Лиза смеялась от злости.

Приехала тётя Беба. Она приехала не в гости, а жить, взяла отпуск и приехала из своего маленького уральского городка на месяц, это ух как долго, целая счастливая жизнь.

У Дуси во всем мире только одна тётя Беба. По сравнению с другими людьми, у которых куча родных, это ничтожно мало, а по сравнению с Дедом и Лизой, у которых никого не было, это бесконечно много. Тётя Беба была – счастье. Не потому что она Дусина родная сестра, та самая девочка, которая четырехлетнюю Дусю в блокаду спасла от смерти и вырастила, а потому что она оказалась сама по себе счастьем.

С Дусей они были разные, будто не сестры: Дуся – красавица с итальянских полотен, а тётя Беба – «приятная, симпатичная», неброской славянской внешности (ее никто никогда не принимал за еврейку), вылитая учительница из советских фильмов, типаж «хорошая» (задушевность, теплота, скромное обаяние): заколотые наверх волосы, скромный маленький носик, лицо такое… чистое, красивое, если всмотреться, и голос тихий, но твердый. Мура знала, что тётя Беба – доктор, лечит только женщин, следит, чтобы ребенок правильно рождался. Мура слышала, что она «приняла весь город», – куда приняла?..

Мура тётю Бебу приблизительно знала, она ведь и раньше приезжала, но даже самый завалящий пупсик занимал в Своеммире несравненно больше места, чем она, просто даже сравнить нельзя. Человек ведь не очень замечает взрослых родственников, которые приезжают: то Мура еще маленькая, то, наоборот, у нее уже много своих дел.

И вот тётя Беба приехала. Просила Муру и Лизу называть ее на «ты», Лиза сразу стала говорить «Беба, ты», а Мура не смогла, постеснялась, – как это взрослого, довольно чужого человека на «ты» называть?

Как только тётя Беба приехала, все изменилось: дом беды превратился в просто дом. Дуся без нее была как тихая сумасшедшая, а при ней стала нормальная, иногда плакала, иногда улыбалась, смотрела на нее, как маленькая, – с выражением «скажи, что мне теперь делать?», как будто ей опять четыре года и они вдвоем без мамы остались. Тётя Беба ее называла нежно «Дусечка».

Единственной взрослой стала тётя Беба, она как будто занималась тремя детьми – Дусей, Мурой, Лизой, – опекала, утешала, разговаривала, кормила, лепила пельмени, поила чаем, сидела вечерами с Дусей, ночами с Лизой… Лиза с тётей Бебой не расставались, вернее, Лиза от нее не отходила: сидела рядом, держала за руку. С Дусей тётя Беба вообще была одно целое, привыкли, наверное, с блокады быть одним целым.

А Мурино место в этом доме где?! Мурино место после Лизы, да? Лиза с тётей Бебой всё время разговаривали! Без Муры! От тёти Бебы исходило сухое тепло, как от печки на даче в Комарово, – нежаркое, тихое, успокаивающее, которое никуда не денется, и Мура тоже хотела у печки погреться!.. …Мура садилась рядом и брала тётю Бебу за другую руку, свободную от Лизы, так они и сидели, держась за нее с обеих сторон, как будто блокада и вся надежда на тётю Бебу. А если тёте Бебе нужна была рука, чтобы чай пить или нос почесать, Мура ее руку не выпускала, – еще чего, пусть Лиза свою тёти Бебину руку отдает!

В общем, хоть и печальный это был дом, но все-таки уже не дом беды. В доме беды не лепят пельмени, не разговаривают ночами за столом под абажуром, Мура не валяется рядом на диване, под пледом, чтобы все слышать, ничего не пропустить. Раньше ей приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы подслушать, узнать то, что не хотели обсуждать при ней, вплоть до того, что притвориться пледом. А тут не надо было притворяться пледом, все спокойно обсуждалось при ней, и ничего не было про измены и романы, а все было только про жизнь, но интересно.

Лиза часто спрашивала: «Бебочка, как мы будем жить? Дуся такая растерянная, беспомощная…» Ей вообще часто хотелось обсуждать Дусю…

– И знаешь, она не такая, как ты, Бебочка, она никогда своих чувств не показывает… Ну, только к Муре, Мура не в счет, конечно. Вот ты показываешь, что любишь Дусю, меня, Муру, своих дочек само собой…

– А мои дочери считают, что я им даю только заботу, а тепла вообще не даю.

– Ты? Не даешь тепла? Не может быть! Ты самый теплый человек на свете! – удивилась Лиза.

– Я люблю Изю, – сказала тётя Беба, – я так его люблю… Рядом с ним я, как девочка влюбленная, расцветала, никого и ничего не видела… кроме работы, разумеется.

Мура знала: ее муж Изя давно умер, хотя по тёте Бебе этого не скажешь, она никогда не плачет и не требует себя утешать. Мура его не помнила. Тётя Беба говорила Лизе, что Изя был достоин самой огромной на свете любви, он был красавец, умница, остроумный, и сильный, и верный, и прекрасный муж и отец, и она, Беба, так распорядилась своей жизнью: на первом месте у нее работа и Изя, на втором только работа, на третьем всё остальное, и среди этого остального дочки.

– Бебочка, может, тебе к нам переехать, одной же плохо…

– Я не одна, я с Изей.

Вот прямо так и сказала: «Я с Изей». Самое главное Мура поняла: он, очевидно, умер не навсегда. И не совсем умер, а где-то был в тайном месте и иногда приезжал… Муре казалось странным про любовь в ее возрасте говорить. Одно дело, когда Лиза со своими подругами «люблю – не люблю», а другое дело в таком возрасте… стыдно даже. Ей одна тысяча миллионов лет, а она про любовь. То ли дело Муре – 8, или Лизе – 26, тоже ничего, у нее впереди вся жизнь. Тётя Беба с Лизой в другой комнате заперлась и там «ее посмотрела», Мура не поняла, почему тёте Бебе нужно на Лизу смотреть взаперти, как будто она ее и так не видела. Тётя Беба за дверью сказала Лизе (Мура своими ушами слышала): «У тебя впереди вся жизнь, будешь лечиться от последствий аборта» – и велела каждый день мерить температуру. Зачем Лизе температуру мерить, если она не кашляет и насморка нет?

– Детям всегда мало тепла, – сказала тётя Беба. – Может, у меня и мало тепла, но я ради Дуси и своих детей могу жизнь отдать.

Что еще Муре показалось странным: она любит Дусю так же, как своих детей… Тётя Беба сама говорила, что Дуся ей как дочка, как ребенок. Тогда ее дочкам сильно не повезло. Плохо быть не единственным ребенком, мало того, что их двое, так еще их на самом-то деле трое. А может быть, среди всех своих детей она больше любит Дусю?

Лиза сказала: «Ты просто исчерпала запасы нежности в блокаду, пока Дусю растила… ты ведь уже побыла мамой».

Это умно, это Лиза права: тётя Беба Дусю вырастила в блокаду без мамы, кормила ее, причесывала, купала, лечила, она уже побыла мамой… Одно дело немножко поиграть с ребенком, а она всю войну с ней возилась. А попробуй-ка – ни поиграть самой, ни пошептаться с подружками, ни в кино сходить, всюду эта надоеда с ней, ни на минуту не расставались, всё растила ее, растила, вот ей и надоело быть мамой… Мура не ожидала от Лизы такой умной мысли.

– Знаешь, Дусе в жизни немного счастья досталось, вот с твоим отцом… и всё. Все-таки она с мачехой росла…

– С мачехой? Как я? Я тоже расту с мачехой! Она никогда не рассказывала, – оживилась Лиза, и Мура высунула нос из-под пледа: мачеха – это всегда интересно, в сказках мачеха всегда хочет падчерицу убить: или отправить в лес, или…

– Мы были в эвакуации в Средней Азии, потом Дуся попала в Одессу, потом за ней приехал папа и отвез в Ленинград. Она жила у родственников, одежды у нее не было, папа ее в своей кальсопаре забрал. Она была бритая наголо, от вшей. Вскоре папа женился, я уже была взрослая, окончила институт, уехала с Изей на Урал… а Дуся осталась с мачехой. Мы, Мандельбаумы, не умеем говорить о своих чувствах, но ты представь, каково было Дусе, – сначала без мамы, потом с мачехой…

Мура немного на Дусю обиделась: Дуся все время с ней разговаривала – про Деда, какой он был умный и добрый, про книги и музыку, про то, как Мура себя чувствует и что хотела бы на обед, какая у нее температура и не собирается ли она начать подкашливать. Но Дуся никогда не рассказывала, ни одним словом не упоминала про мачеху… и вообще про свою жизнь, как будто ее жизнь началась, когда она вышла замуж за Деда! Это что, недоверие к Муре?! Или просто жизнь так устроена, что приходится тайны самой узнавать?..

– Папа женился на тёте Лиде, – сказала Дуся, она давно уже, оказывается, вошла, и всё слышала. – …Он влюбился, наверное… она была красивая. У нее был свой сын моего возраста. Я жила со своим папой и с тётей Лидой и ее сыном.

– Она тебя обижала? – жарко спросила Мура и округлила глаза – приготовилась ужасаться.

– Тётя Лида?.. Нет, она меня не била…

– Не била? Ты так об этом говоришь? – боевито вскинулась Мура. – А что, могло быть так, что била?!

– Не била, но она была ко мне совершенно равнодушна, – сказала Дуся. Она странно это сказала, как будто не прошло много лет и это до сих пор очень важно.

– Что, даже ни разу не сказала тебе «дорогая Дуся»? – допытывалась Мура.

Дуся улыбнулась:

– Ты не понимаешь, что значит совершенно равнодушна.

Мура поежилась: какие страшные слова: «Она была ко мне совершенно равнодушна». Может быть, для Дуси это было еще хуже, чем если бы ее иногда немного шлепнули, несильно?

– …Она варила своему сыну отдельный суп. Себе, папе и мне варила такую большую кастрюлю, жутко невкусно, а ему отдельный суп из овощей, и там масло… Мне так всегда хотелось этого супа. Я однажды попросила попробовать этот суп, но она мне не дала…

Мура раньше испытывала только физическую боль и никогда душевную. В лагере, когда Главная девочка не хотела с ней дружить, страдала, но это не было больно, всего лишь обидно. В тот день в электричке… этого дня в электричке не было, ничего не было!.. Но даже если считать, что он был… В тот день в электричке она даже не испугалась, а как-то сразу перешла в другое состояние сознания, словно это происходило не с ней. Теперь, когда Деда нигде не было, он почему-то представлялся ей не важным, значительным, красивым, профессором, Дедом, а худеньким, хрупким, большеглазым мальчиком, который совсем не успел побыть академиком, – только стал академиком и сразу умер… Мура научилась защищать себя от жалости: если начать прыгать на одной ножке и говорить «уйди», мысли уходили.

А сейчас жалость набросилась на нее неожиданно, она не успела защититься. Ей стало ужасно, просто ужасно больно: Дуся каждую минуту старается ей что-то дать – бульон, котлету, градусник, заботу, любовь, – а с ней самой, оказывается, вот как поступали… не давали суп! Она всего-то хотела суп, а ей не давали! Всего лишь суп!.. С овощами и маслом! Почему-то от описания супа было особенно больно… Мура решила, что будет по сто раз в день говорить «дорогая Дуся», будет есть овощи и любить Пушкина и… что еще она может сделать? Если бы Мура могла, она подарила бы ей за этот несчастный суп весь мир, все самое ценное, что есть в мире… но ведь самый большой бриллиант не заменит той девочке пару ложек того супа с овощами и маслом. Как жалко, жалко, жалко Дусю! У нее не было мамы, потом ей не давали суп, а теперь у нее умер Дед!

– Тётя Лида не была жестокая или злая… она просто была ко мне совершенно равнодушна, – повторила Дуся. – Ей было безразлично, здорова ли я, что я зимой хожу в рваных туфлях, как я одета… А она очень любила и умела одеваться. Ездила в Таллин раз в году к портнихе.

– Почему именно в Таллин? – поинтересовалась Лиза.

– Тогда было так принято среди определенного круга: считалось, что в Таллине хорошие портные, западные. Она покупала ткани, уезжала на неделю и возвращалась с нарядами.

– И что она шила? – Лиза попыталась свести разговор к деталям, к просто рассказу, у нее сделалось отстраненное лицо, а сама нервно руками под столом перебирала. И голос стал низкий, как будто хочет плакать, но Лиза ни за что не заплачет при всех.

– Наряды… Платья, пальто, тогда было принято иметь летнее пальто… Однажды мы сидели на пляже в Сестрорецке, и вдруг тётя Лида показала на девочку – смотрите, какая красивая… а ее подруга говорит: «Ты одень Дусю так же и посмотри, какая она будет красивая. Она красивая девочка, а ты ее обижаешь…» Я очень плохо была одета. Тогда все были одеты плохо, бедно, но я совсем плохо.

– Ты ее ненавидела? – спросила Лиза. Она, очевидно, представила красавицу в шляпе и мехах и сиротку в заношенном платье и дырявых туфлях.

– Ну что ты, нет!.. Я ее обожала… это было такое счастье, когда она меня с собой куда-нибудь брала. Мне казалось, что она была очень красивая. Я была счастлива, когда она мне улыбалась… Это случалось редко. Она могла бы иметь… дочь… или друга. Тётя Лида часто говорила, что любовь нужно заслужить. Она говорила это папе, не мне, о любви ко мне речь не шла… она была ко мне… совершенно равнодушна.

– Какая мерзкая баба эта ваша тётя Лида, дрянь, гадина, ненавижу! Неужели ей было жалко немного чувств к девочке! – прокричала Лиза. Она хотела спросить Дусю, почему бы ей не забыть все это – равнодушие блестящей тёти Лиды, обиду, одиночество, страх, но зачем спрашивать об очевидном, по Дусиному дрожащему голосу было понятно, что все это с ней навсегда.

Лиза хотела сказать, что теперь ей ясно, почему они с Дусей друг друга не понимали: Дуся ведь ее, Лизу, с самого начала полюбила, но ей казалось, что ответную Лизину любовь нужно заслужить… Дуся ее, Лизину, любовь «заслуживала», вот оно, поганое тёти Лидино наследство!

Но Лизе было трудно произнести все это вслух. Она хотела сказать как бы в шутку, что Дуся – золотая мачеха, что она ее любит, но как произнести это вслух? Обе они, Дуся и Беба, жертвы войны: только на вид нормальные, а на самом деле жертвы войны, – одна над Мурой дрожит, потому что у нее не было мамы, а другой все нипочем, если это не война. Тёти Бебины дочки считают, что она к ним холодна, а она просто жертва войны, вот она кто.

– Мы, Мандельбаумы, не показываем своих чувств, – задумчиво сказала тётя Беба.

– Тогда я тоже Мандельбаум, – сказала Лиза. Лизе очень хотелось добавить, что она все поняла, что она любит Дусю и, может быть, даже так и сказать: «Дуся, я тебя люблю»… но не только Мандельбаумы не умеют говорить о своих чувствах.

– И я, я тогда тоже Мандельбаум, – заторопилась Мура, – я никогда не говорю о чувствах, я вообще не показываю своих чувств! Я тоже Мандельбаум!

Дуся засмеялась. Это был первый раз после смерти Деда, что Дуся засмеялась, и, кажется, сама удивилась, что смеется. Это был первый настоящий смех, не специальный смех для Муры! Хотя Мура не пошутила, она имела в виду, что вчера забыла стихотворение выучить и двойку получила. Учительница сказала: «Невозможно в это поверить, но… двойка». И Мура не показала, что расстроилась, стояла и улыбалась, как будто ей все равно. Ну, значит, такое у нее генетическое свойство от Дуси, хоть Дуся и не родная ей по крови. Наверняка кое-какие генетические свойства передаются не по крови, а просто от тех, кто растит.

В Муриной жизни с практической стороны произошли большие перемены: не стало математики. Но иностранных языков и Пушкина меньше не стало, Дуся каждый день, как кукушка из часов, в строго определенное время выскакивала – с Мурой заниматься. «У ребенка будет все, что положено, это мой долг…» – сказала Дуся, и Мура это так поняла, что она продолжит получать Пушкина, витамины и образование.

И всё же что-то новое происходило в жизни, тётя Беба инициировала кое-что важное: у Муры стало больше свободы. В маленьком уральском городке, где жила тётя Беба, дети сами ходили в школу, гуляли по улицам или хотя бы во дворе с ключом на шее… в Ленинграде, безусловно, тоже, но в целом дети в маленьком городке были гораздо более самостоятельными.

Мура слышала, как тётя Беба убеждала Дусю, что та растит Муру то ли под стеклянным колпаком, то ли в стеклянной банке, и вот наконец-то убедила! Дуся разрешила Муре пойти в гости к Лёвочке на второй этаж. Не шататься по чужим домам, когда захочется, а по предварительному приглашению, согласованному с ней, и в сопровождении ее, Дуси. Но там, у Лёвочки, на втором этаже, Муру оставят одну!

Мы же помним Лёвочку? Лёвочку, соседа Муры по дому и по Комарово, с которым она на даче так удачно поменялась на кота: она ему кота, а он ей попугаев, чтобы Дядесаше отомстить. Дядясаша, кстати, от них со дня смерти Деда буквально не выходил, и куда бы Мура дома ни пошла, ей во всех комнатах всё время попадалось на глаза его печальное лицо. Все Дедовы аспиранты помогали: весь первый день без Деда и всю первую ночь сидели на кухне с лицами, потом помогали «всё организовать», – что именно, Мура догадывалась, но не стремилась знать и была рада, что Дуся не разрешила ей со всеми вместе на кладбище ехать, сказала, что Муре туда нельзя. Дома аспиранты столы носили, стулья расставляли, потом совсем скоро был девятый день, и опять столы расставляли, потом не так скоро сороковой, потом аспиранты Дедовы бумаги разбирали, потом просто так каждый день заглядывали, потом стали пореже заглядывать, а Дядясаша приходил каждый день и даже часто ночевал, «чтобы с Мурой утром поиграть», так он говорил. Мура вот чему удивилась, – что человек, сразу же, как умрет, становится маленьким: Дед был «большой человек», «ученый с мировым именем», а потом раз – и они вчетвером на кухне сидят, Дуся, Лиза, Мура, Дядясаша, как будто только они четверо от него и остались.

Так вот, в сентябре Муре разрешили пойти в гости к Лёвочке, он как раз с дачи домой приехал, и тоже повзрослел, не так, конечно, как Мура, но все же вырос на два сантиметра, достаточно для того, чтобы ему позволили Муру у себя принимать.

Надо сказать, Мура не очень любила Лёвочку, скорее даже недолюбливала. По Дусиным словам, Лёвочка без единого возражения учил Пушкина, без единого звука причесывался, никогда не подслушивал разговоры взрослых, не хитрил, не ленился, ни разу в жизни не упал в лужу. Дуся не хотела Муру обидеть, она хотела дать ей положительный пример, но кто же захочет дружить с человеком, который лучше тебя во всем?..

Однако кое в чем поведение Лёвочки было не самое лучшее: он плакал. Мура почти никогда не плакала, а Лёвочка пользовался любым случаем, чтобы поплакать. Плакал, когда ему давали горячую кашу, потому что она горячая. Плакал, когда давали холодную кашу, потому что она холодная. Плакал, когда у него ломалась машинка, от обиды на машинку. Плакал, когда в гостях у Муры на его стул усаживался кот, от обиды на кота. Плакал, когда учительница музыки не так на него посмотрела, плакал, когда в гостях у Муры кот не так на него посмотрел. Однажды Дуся с Мурой встретили Лёвочку с бабушкой на улице, Дуся сказала: «Приходите к нам обедать, на обед курица с рисом», а Лёвочка в слезы: не хочет курицу с рисом, а хочет с картошкой. Обычно игры Муры с Лёвочкой продолжались недолго: минут через десять Лёвочка обижался или расстраивался. Мура, оглядываясь на дверь, говорила «ну, давай плачь!», и Лёвочка с достоинством плакал.

Дед с Дусей часто бывали в гостях у Лёвочкиных бабушки с дедушкой, Дед говорил: «Лёвочка, что же ты плачешь, ты же мальчик!», а Лёвочкины бабушка с дедушкой отвечали: «Ты профессор, а не понимаешь: вот именно что мальчик. Лёвочка плачет, потому что он мальчик!» Мальчики, считали они, более чувствительные и нежные, что было для того времени чрезвычайно передовыми взглядами, в то время принято было считать, что мальчикам стыдно плакать, а девочкам можно заливаться слезами по любому поводу.

И вот в середине сентября Муру пригласили в гости. Это было не совсем приглашение в гости, тётя Беба вела Муру из школы, и они с Лёвочкиной мамой встретились во дворе, где Лёвочкина мама и попросила одолжить ей Муру на час-другой. Ее родители, Лёвочкины бабушка с дедушкой, были в отъезде, а ей нужно было уйти по делу. «Ну, конечно, одолжим», – улыбнулась тётя Беба.

Дуся предложила, чтобы дети поиграли у них, но тётя Беба строго сказала, что соседка именно что просит одолжить ей Муру на час-другой.

– Дуся! Ты сама берешь у них в долг то муку, то яйца, а тут вдруг – нет, не смогу одолжить вам Муру… – сказала Мура.

Может показаться странным, что Дуся боялась одолжить Муру на часок, ведь она целых девять дней была в лагере, но в лагерь Муру отправлял Дед, и ответственность была на нем, а теперь вся ответственность за Муру была на Дусе. Но тётя Беба сказала, что берет всю ответственность за Муру на себя, и вообще, не стоит беспокоиться: дети уже достаточно большие, чтобы не трогать спички, не устраивать наводнение, не включать газ или жечь костер в комнате. Во всяком случае, за Муру она ручается, Муре не придет в голову разжечь в комнате костер и накрыться одеялом, как будто они в лесу в палатке. Дуся с сомнением посмотрела на Муру, но не решилась сказать «нет», и Мура отправилась в гости, с конфетами и с сумочкой. Муру снарядили в гости как взрослого человека: дали коробку конфет, перевязанную ленточкой, чтобы прийти не с пустыми руками, носовой платок, чтобы деликатно сморкаться. Носовой платок лежал в сумочке, сейчас такая маленькая плоская сумочка без ручки называется клатч. Мура попросила ключ от квартиры – повесить на шею для красоты и самостоятельности, но в ключе ей Дуся отказала.

Мура с Лёвочкой остались в квартире вдвоем, без взрослых. Мура ощущала эту временную свободу как настоящее большое приключение и как человек, перед которым раскинулся роскошный пиршественный стол, не знала, с чего начать, играть или есть конфеты, и по-взрослому сказала: «Ну, покажи, что у тебя новенького?»

В дверях Лёвочкиной комнаты Мура замерла… ей показалось, что она очутилась в игрушечном магазине. В комнату было не войти. Нет, там, конечно, была тропинка, по которой можно было добраться до кровати, чтобы с размаху на нее упасть, но это была узкая тропинка, а вокруг громоздились завалы игрушек. Игрушки лежали повсюду: на полу, на столе, на тумбочке и даже на шкафу. Некоторые игрушки были в упаковках, некоторые были обвязаны подарочными ленточками.

Присмотревшись, Мура заметила еще одну странность: все игрушки были не по одной, а по две. Два огромных плюшевых медведя, два новых велосипеда, два магнитофона, два мяча, два меча, два глобуса, два микроскопа, два пистолета и две одинаковые машинки. А уж сколько у Лёвочки было игр! Лото, набор «Юный химик» и другие игры, и всех по две. У него даже было два «Звёздных неба»! «Звёздное небо» – это набор звезд, которые нужно наклеить на потолок созвездиями, и будет звёздное небо. Так вот, у Лёвочки было два «Звёздных неба».

И всё это, не считая солдатиков! Солдатики, танки и пушки всех цветов валялись поверх всего этого богатства.

Ах, да! Еще были две надувные лодки в коробках и две палатки без коробок, просто так. Играть в этой комнате было невозможно: так много игрушек, что места для людей не хватало, тем более они с Лёвочкой выросли за лето, Лёвочка на два сантиметра, а Мура много больше, на три.

– Твои родители купили тебе игрушечный магазин? – спросила Мура. Это было невежливо, но она не нашла других слов.

– У нас в семье проблемы, беда и позор. Мы развелись. Моя мама и мой папа развелись, – сказал Лёвочка. – Только, пожалуйста, никому не говори, мне запретили тебе рассказывать, потому что ты расскажешь своим бабушке с де… своей бабушке.

Он всегда говорил как взрослый: отвечал на вопрос, говорил гладко и красиво, будто ему не семь лет, а тридцать семь, ну, а потом уже плакал. Но сейчас Лёвочка не заплакал. И да, он хотел попросить Муру не говорить о разводе со своими бабушкой и дедушкой, но вспомнил, что Мурин Дед умер.

Почему беда, понятно, но позор?.. Развод в то время уже не считался позором, но все же немного считался, особенно старшим поколением: если ребенок разводился, это было как если бы ребенок бросил институт и не получил высшего образования или был в аспирантуре и не защитился, в общем развод считался жизненной неудачей. Еще одной приметой старшего поколения было «не говорить», не рассказывать о неудачах, блюсти честь семьи. Дед в свое время тоже не торопился рассказать Лёвочкиным бабушке и дедушке о Лизином разводе.

Лёвочка и хотел бы блюсти честь семьи, но рассказал Муре про развод не просто так, а как рассказывают специалисту-консультанту.

– Скажи, ты всё знаешь… Теперь мы с моим папой всегда будем жить отдельно? Я больше никогда не буду жить с моим папой?

Мура, в отличие от Лёвочки, в своей жизни слышала очень много взрослых разговоров и прекрасно знала, что означает «развелись», – люди больше никогда не будут вместе обедать, смотреть телевизор и спать в одной кровати. Но одно дело знать, а другое дело – Лёвочка, с ним нужно поаккуратней.

– Всё может случиться… А если нет, смотри, сейчас ты думаешь: ах, у меня больше не будет папы, был-был всегда, и вдруг раз и нету… Но ты привыкнешь, вот я прекрасно живу без папы, у меня вместо папы Вторая бабушка. – Тут Мура как настоящий консультант заметила, что Лёвочку это еще больше расстроило, и резко изменила курс. – Твой папа будет тебя по субботам забирать, вы будете ходить в зоопарк.

Мура понимала, что кривит душой. Они будут ходить в зоопарк? Ха! Разве можно каждую субботу ходить в зоопарк? Только посмотрел на медведя или хорька и через неделю опять смотреть? Это можно только, если ты очень любишь этого конкретного медведя или конкретного хорька. А Лёвочка между тем боится зверей.

– Знаешь, почему у меня всего по два? Мне теперь каждый день дарят одинаковые игрушки, – пояснил Лёвочка. – Папа что-нибудь подарит, потом мама точно такое же покупает. Или мама первая купит, и папа точно такое же покупает. А зачем мне игрушки? Я по папе скучаю. Я же всю жизнь с ним живу, уже привык. Мой папа не захотел со мной жить, потому что я плохой, слишком много плакал…

– Ты куриная башка! – по-свойски сказала Мура. – …А у меня Дед умер.

Мура впервые произнесла слово «умер», Лёвочка был первым человеком, которому Мура сказала «умер», у нее тут же закружилась голова и заболел живот. Она с Лёвочкой поделилась, потому что гораздо легче поделиться с тем, кому тоже плохо. Ну, и отчасти она хотела Лёвочку утешить, раз он такой глупыш, думает, родители могут разлюбить ребенка за то, что он плачет.

– Родители развелись – это хуже, чем Дед умер, – сказал Лёвочка.

– Ты что, глупый? Ты глупый?! Умер – хуже, чем развелись! Я никогда не увижу Деда, а ты своего папу увидишь в этом чертовом зоопарке, а я никогда, а ты, а я… – Мура почти онемела от его глупости, а как только голос к ней вернулся, сказала «ты дурак» и еще кое-какие слова, которые она слышала в лагере.

Когда Дуся вошла к детям… а у нее, конечно же, был на всякий случай ключ, и, конечно же, она каждые десять минут спускалась на второй этаж проверить, как там дети, стояла у двери, вглядываясь в замочную скважину, не идет ли оттуда дым, всматриваясь, не льется ли вода из-под двери… и все-таки не выдержала, вошла в квартиру и в прихожей удивилась мертвой тишине… когда Дуся вошла к детям, она увидела, как Лёвочка и Мура со зверскими лицами в полном молчании вцепились друг другу в волосы и изо всех сил тянут, и ни один при этом не плачет. Что касается Муры, она тянула Лёвочку за волосы и думала: «Вот Лёвочка даёт! Не плачет! По всякой ерунде слезы ручьем, а сейчас не плачет! Голос-то дрожит, губы-то кривятся, а не плачет», и тогда Мура стала незаметно, в душе, плакать. Но тянуть не перестала.

Дуся, поняв, что происходит, хотела сказать «ах, бедные вы мои дети», но сказала только «ах» и бросилась за тётей Бебой. Она не знала, что делать с двумя детьми, которые изо всех сил не плачут. Тётя Беба считала, что Мура обо всем, с чем сталкивается в жизни, должна составить свое мнение, должна быть самостоятельной, одна ходить в гости, вот пусть теперь и… и вообще, она старшая сестра, вот пусть и… Больше всего на свете Дуся хотела бы попросить Бога, чтобы муж был жив, ну пусть не для нее самой, пусть для Муры, – она не справляется, она совсем не справляется…

…– Ну, так. Взрослые люди, иногда случается, могут разлюбить друг друга, – мягким, но серьезным голосом врача сказала тётя Беба Лёвочке в спину.

Она посадила его к себе на колени и обняла, а Мура сидела на коленях у Дуси.

Все немного посидели молча.

– Это не означает, что они разлюбили тебя. Они тебя очень любят. Никто не виноват, что так случилось, – сказала тётя Беба. Мура такой голос знала, взрослые говорят таким голосом в надежде, что сейчас дети уже поймут и разговор будет окончен.

Все опять немного посидели молча.

– Если хочешь, можешь поплакать, иногда от этого становится легче… Может, поплачешь? – спросила тётя Беба. Она уже исчерпала свои аргументы.

– Нет, – сказал Лёвочка, – не хочу плакать.

– Давай так: на земле часто случается то, чего мы не хотим. Развод – это то, чего мы не хотим. Но, если так случится, мы это переживем. Теперь возьмем тебя, Лёвочка… Ты переживешь плохие времена и будешь жить счастливо.

Лёвочка обернулся к тёте Бебе и доверчиво на нее посмотрел: это точно?

– Как врач тебе говорю: я точно знаю, что ты будешь жить счастливо.

Лёвочка кивнул, это ему показалось вполне приемлемым ответом. Муре, специалисту по разводам, это тоже показалось хорошим ответом. Если кто-нибудь еще раз ее спросит о разводе, она ответит именно так: «Развод – это то, чего мы не хотим, но ничего, переживем».

Тётя Беба гладила Лёвочку по спине и по голове, и он, кажется, собирался заплакать.

– А он сказал, что его развод хуже, чем мой Дед умер, – вмешалась Мура с Дусиных колен. Обычно она не ябедничала, но это была не обычная ситуация, а принципиальный вопрос, с которым нужно было разобраться по-честному. – Кому хуже, ему или мне?

– Не знаю, – честно ответила тётя Беба, и почему-то Муру это удовлетворило. – Хотя бы не Лёвочке хуже.

– Ладно. Лёвочка переживёт плохие времена и будет жить счастливо, а я?

– О господи, Мура, ты будешь жить очень-очень счастливо!.. – воскликнула Дуся.

– А ты, Дуся? – придирчиво спросила Мура. – Ты тоже переживешь плохие времена и будешь счастлива?

– Конечно, переживу, конечно! – заторопилась Дуся, иронически посмотрев на тётю Бебу с выражением «Ну что, воспитатель, довольна? Теперь ты скажи детям, что на свете счастья нет, но есть покой и воля». Дуся хоть и младшая сестра, но иногда проявляла характер.

Все пошли к Муре домой обедать: борщ, котлеты с пюре и компот из сухофруктов. Лёвочка и Мура от переживаний съели все сухофрукты из компота.

Но Мура не успокоилась. За обедом она думала: тётя Беба сказала, что в разводе никто не виноват, просто так случилось. Но ведь это неправда, специально для глупого малыша Лёвочки! Дед всегда говорил ей «у тебя своя голова на плечах» и «думай своим умом». Вот Мура и подумала своим умом: хорошенькое дело, этот дурачок Лёвочка страдает, и никто не виноват? Но кто-то должен быть виноват, и необходимо добиться справедливости и наказать виновных… В данном случае, думала Мура, было совершенно понятно, кто виноват: Лёвочкин папа, кто же еще…

Мура была уже не такая маленькая девочка, чтобы опять пытаться выпустить попугаев или что-то вроде этого сделать, она понимала, что никак не сможет наказать взрослого человека, и знала, что наказание, которое она придумала, было детское. Но Мура посчитала, что это лучше, чем ничего, и что каждый делает, что может. Мура продумывала, что будет, если он к ним в гости зайдет, – а он непременно когда-нибудь зайдет, потому что с Лизой дружит.

И вот когда Лёвочкин папа придёт к Лизе и они сядут пить чай, Мура к нему сахарницу придвинет и скажет: «Вот сахар, берите, пожалуйста». Он положит сахар, размешает и начнет пить, а это будет соль вместо сахара. Потом Мура к нему вазочку с печеньем придвинет, а печенье она предварительно зубной пастой намажет. Он чай выпьет и печенье съест и ничего не скажет: Лёвочкин папа – культурный человек. Ну, конечно, Мура понимала, что это глупо… Но другого ничего она не придумала. Можно еще ему в ботинок песок насыпать, можно в оба ботинка. Можно колесо на его машине проколоть, гвоздь не проблема, но ее одну во двор не выпускают. Так что вот все, что она может… А-а, ну да, еще можно ему пластмассовых мух рассовать по карманам.

А вечером Мура выглянула в окно на кухне, – из окна на кухне весь двор виден… Вот ужас-то какой, что она увидела! Взрослый человек! Папа! Взрослый человек, папа, стоит и плачет. Смотрит на Лёвочкино окно и плачет, слезы текут… Вообще-то Муре из окна не видно, что он плачет, но выражение лица видно – такое, будто плачет.

– Вот как он по Лёвочке скучает. Он не виноват! Теперь стало совершенно понятно, кто во всем виноват: Лёвочкина мама виновата, – сказала Мура, а тётя Беба ответила: «Ох, девочка, разве мы можем что-то знать?.. Никто ни о ком ничего не знает». Тётя Беба всегда так ласково говорила Муре «девочка», что Муре хотелось котенком к ней прижаться, в руку уткнуться и мяукать.

А Лёвочкину маму Мура тоже увидела из окна. Она волокла по асфальту синюю машину. Такую почти настоящую, огромную, с педалями. Наверное, Лёвочкин папа подарил ему такую машину, вот она и волочет. Лёвочка не так уж сильно любит машины, зачем она ее волочет, такую большую, тяжелую? От любви?..Любит Лёвочку и делает глупости от любви. Любит Лёвочку. Значит, она тоже не виновата. Никто ни о ком ничего не знает. Получается, тётя Беба права, надо будет к ней получше прислушиваться.

Может, тётя Беба и в другом права, и они с Дусей и Лизой переживут трудные времена и будут счастливы?

Тётя Беба еще долго с ними жила, две недели, это была целая большая жизнь. Пока тётя Беба жила с ними, Мура была более или менее спокойна за себя, за Дусю и Лизу. Но что с ними будет, когда тётя Беба уедет и придётся жить самим, самостоятельно, с ключом на шее…