Когда Дуся говорила: «Знаете, наша Мурочка…» – и, понизив голос, будто делилась секретом, добавляла: «…она… очень домашний ребенок», Муре хотелось возмутиться: а другие разве растут на улице? Но Дусе до других нет дела, ей вот что важно: Мура сидит на диване, с шарфом на шее и градусником под мышкой, форточка прикрыта, чтобы не дуло. Иногда Мура встает на диван и смотрит в окно, как там, на улице. Там дети кричат, урну зачем-то перевернули, в бетонную трубу залезли. В те времена дети еще гуляли во дворе, другие, не домашние дети. А Муре никто не кричал «Выйдешь?», не спрашивал ее «Тебя во сколько загоняют?», что означало, во сколько велено домой. Муру няня, крепко держа за руку, вела на прогулку строго по часам.

У Муры-первоклассницы в содержательном смысле ничего не изменилось: Мура по-прежнему дружила со взрослыми, больше дружила с учительницей, чем с детьми. Скандальное начало школьной жизни отчасти сыграло ей на руку, она выделилась из общей массы, и с учительницей у нее завелись особенные отношения: та поначалу смотрела на «профессорскую внучку» с опаской, как на дикого зверька, но, поняв, что Мура зверек не дикий, а домашний, рассудительный, сделала ее своей официальной любимицей. Мура от ее имени раздавала тетради с отметками, объявляла отметки, и именно ей учительница благосклонно говорила в конце урока «вытри с доски и напиши домашнее задание». К тому же с Мурой можно было поболтать о том о сем… учительнице был нужен друг, близкий человек, с которым можно переглянуться, вздохнуть, и глазами пожаловаться на жизнь, и посмеяться, и обсудить, и осудить… А тут Мура, самый подходящий для таких отношений объект. К тому же у Муры Дед. Дед – Муре большой, просто огромный плюс, – такой элегантный, в костюме, с красивым галстуком, профессор. Дед забирал Муру из школы, говорил учительнице «Как дела, коллега?», «Спасибо, коллега» и «До встречи, коллега». Мура считала, что учительница в Деда влюблена, Дед считал, что нет, это симпатия коллеги к коллеге.

Мура не гуляла одна, не переворачивала урну, в бетонную трубу не залезала. Дед вел Муру из школы по Невскому, безоговорочно держа за руку: ни о какой прогулке одной, переворачивании урны, залезании в бетонную трубу не могло быть и речи. Мура всегда, каждую минуту своей жизни будет находиться под строгим присмотром. Мура еще ни разу не бывала нигде одна, разве что в театре, когда Дуся, нервно блестя глазами, на минутку забегала в туалет и ставила Муру у входа, – «Стой на месте, никуда не смей ни шагу, ты поняла?!»

Мура даже не пробовала высунуть нос из Своегомира, и вот впервые Мура нос высунула, и сразу в лагерь.

Почему в лагерь?! Как часто бывает, в семье трудно и долго принимались маленькие решения, а большие решения принимались быстро, одним махом. Например, как учить Муру английскому – только разговорному или делать упор на «читать – переводить со словарем», – было маленьким решением и обсуждалось долго и всерьез. Или можно ли Муре читать книги. Не вообще, конечно, читать, а ставить ли на верхние полки Мопассана и Золя, а «Декамерон» лучше спрятать, или пусть читает что хочет, – и это обсуждалось долго и всерьез. А вот большое решение – отправить Муру в лагерь – было принято мгновенно.

Тут все совпало: Дусю неожиданно назначили в приемную комиссию, она будет занята весь июль, Лиза дописывает диссертацию, да она и не в счет, а Деду «не до Муры»: Дед сначала летит на конгресс, а потом становится академиком. Мура не знала, как это происходит, что он должен делать, но, очевидно, стать академиком – довольно трудоемкое дело, и потому Деду не до Муры.

Как быть? Посадить Муру с кем-то на даче в Комарово на первый взгляд просто, но кто этот «кто-то»? Своих не нашлось, чужих не хочется, это небезопасно, – Мура уже большая девочка, и очень восприимчивая, чужой человек может научить Муру плохому. Вот друзья, соседи по даче, как-то раз оставили Лёвочку с чужим человеком (у чужой тетки были недобрые глаза и золотой зуб), так Лёвочка научился у нее матом ругаться. Мура такая восприимчивая, приедет Дед с конгресса, а она матом ругается и золотым зубом цыкает.

– А давайте Муру в лагерь отправим, – пошутил Дед.

Дуся засмеялась, – вот какая хорошая шутка, Муру в лагерь!

– Я очень хочу в лагерь, я мечтаю в лагерь, в моей жизни одна рутина, – запела Мура.

Мура просила, умоляла: в жизни других детей то вдруг ураган, то наводнение, то Нева выйдет из берегов, то отправят в лагерь, жил-жил дома, и вдруг, здрасьте – собирай чемодан! А у нее ни-че-го… Дуся с Дедом тревожно переглядывались: их всегда волновало, вдруг Мура чего-то недополучает. Мура живет не с родителями, а с Дедом и бабушкой (Дуся хоть и молодая, но все же играет роль бабушки), ребенку не хватает масштаба жизни, не хватает спонтанности, в Муриной жизни одна рутина…

– Ну, какой лагерь… Мура у нас довольно… э-э…

Все поняли, что Дед хотел сказать. Мура была довольно избалованная девочка и даже отчасти капризная. Она, например, любила на диване лежать и книжку читать, и чтобы Дуся ей на диван то пирожок приносила, то конфетку и спрашивала: «Может быть, тебе еще компот принести?» Вторая бабушка кричала: «Безобразие! Слушай меня! Вставай! Сама! Всё сама! Сама бери компот!» и только потом приносила. Вторая нечасто с Мурой оставалась, зато не теряла времени зря и с удовольствием кричала.

– Пожалуйста, пожалуйста, – умоляла Мура.

Назавтра Дед пришел и говорит:

– Либо Артек, либо вот…

Артек, конечно! В Артеке, лучшем лагере страны, море и общество сверстников, спортивные игры на свежем воздухе и компот.

– Кормят, конечно, ужасно, полезной еды не дают, но компот везде можно пить, – страдальчески сказала Дуся.

Дуся Муре бесконечно давала полезное: из стихов – Пушкин, из прозы – Пушкин, из еды – куриный бульон с рисом или вермишелью. Деда немного беспокоило отсутствие в Артеке математики. Дед утверждал, что Мура соображает в науке не хуже его аспирантов. Мура знала, что она состоит из атомов, в каждом атоме есть ядро и электроны, знала, что время относительно: когда она вишневое желе ест, время течет быстро, а когда стихи Пушкина слушает – медленно. Мура поняла: в Артеке еда невкусная, никакой математики, а компота хоть залейся.

– А «или вот» – это что? – спросила Дуся.

Дуся с Дедом, стесняясь и пряча глаза, как будто их мучила совесть, предоставили Муре варианты на выбор: можно в Артек, лучший лагерь на море, «на самолете полетишь», а можно в очень хороший лагерь недалеко от дома, три часа на электричке, от электрички час по лесу пешком… «Понимаешь, Мура, такие обстоятельства, нам очень нужна свобода, поэтому вот… ты уж извини… ты куда больше хочешь? Ты уж нас прости, дорогая Мура, все случается в жизни, так что выбирай… но, если ты сомневаешься, то мы приложим все силы и…» Маленькие решения принимали вдумчиво, а тут одним махом, – в лагерь.

– Я очень хочу, – сказала Мура.

Мура разумно решила: недалеко от дома – да, Артек – нет. Она подумала, что в лагерь (три часа на электричке, от электрички час по лесу пешком) все будут к ней заглядывать два-три раза в день.

…И вот она поехала. В розовой шапочке с кружевной оборкой и розовых лакированных туфельках. С маленьким розовым чемоданчиком. Не одна, конечно, а со всеми другими детьми, на автобусе. В чемоданчике были пупсики. Барби она не взяла, потому что «у других девочек Барби нет, и не нужно выделяться из коллектива», – так сказала Дуся.

Тут нужно отметить одну важную вещь: розовая шапочка с кружевной оборкой и розовые лакированные туфельки были в то время как… как если бы Мура приехала к лагерному автобусу верхом на пони, и пони зашел бы в автобус и уселся на сиденье. Не было в общем доступе ни шапочек, ни туфелек, ни розовых чемоданчиков. Ничего подобного в магазинах не продавалось. Но Мура же была принцесса двух королевств, и у нее было все, что можно было пожелать: розовый чемоданчик был родом из Голландии (Дед писал статьи в иностранные научные журналы, ездил на конференции по проблемам Чего-то Такого Сложного и привозил Муре подарки), а розовые туфельки были из Италии (Второй принесли розовые туфельки для внучки прямо в кабинет). Таким образом, Мура исключительно сильно выделялась из коллектива. Почему Дуся об этом не подумала? Ну, мы же часто уделяем внимание мелочам, упуская из виду главное. Дуся хотела, чтобы Мура выглядела красиво и аккуратно, а Дед, хоть и знал, что в стране дефицит всего необходимого, но не задумывался о том, какие туфельки носят другие девочки и в каких шапочках ездят в лагерь.

В чемоданчике, кроме пупсиков, была пижама и другие нужные вещи: зубная щетка, расческа и одиннадцать платьев, чтобы каждый день переодеваться. Ну, и конечно, у Муры была еще с собой отдельная розовая сумка с самыми маленькими пупсиками. Мура взяла одежду для пупсиков, посудку и даже кое-какую пупсикову мебель. Шкафик, столик, стульчики, холодильничек. Все-таки они едут на 24 дня.

Надо сказать еще кое-что важное: Мура была странная. Не взрослая, но точно не маленькая. Она любила думать, замереть по утрам на краю кровати в наполовину натянутых колготках. Это было мгновение перед прыжком в новый день… У некоторых мгновение длится долго.

Именно в это время Муре в голову приходили такие мысли, которые не всякому взрослому приходят, если он не особенно любит думать. Почему в жизни все так? Почему в жизни все так, как есть, а не по-другому? Стоит ли учиться математике, если мы все умрем? Дед говорит, как раз поэтому стоит учиться, что мы все умрем, это непонятно. Есть ли Бог и следит ли он персонально за ней, Мурой? Возможно ли договориться, что она будет верить в Бога, а он за это будет верить в нее? Почему Дед говорит, что она не готова к реальной жизни, ведь у нее всегда все уроки сделаны? Нужно ли накопить хлеба и конфет на случай блокады? Неужели когда-нибудь кто-нибудь скажет: «Дорогая Мура, я твой муж навеки»? Не запретят ли ей читать?

Почему Муре могли запретить читать? Между Дедом и Дусей был скандал, совсем небольшой скандальчик.

– Как можно было дать ребенку Достоевского?! Ребенку нужно по программе читать Бианки! – возмущалась Дуся.

Дед оправдывался:

– Бианки она тоже прочитает.

– У нее под подушкой «Идиот». «Идиот» – это не Бианки, Бианки не «Идиот».

– Согласен, Бианки не идиот… Я просто подумал, раз ей все равно нужно читать Бианки, пусть прочитает Достоевского.

Дуся нежно спросила: «Ты идиот?», и Дед честно ответил: «Я без пяти минут академик». Мура снисходительно улыбалась – она прочитала не только «Идиота», но и «Братьев Карамазовых», сначала второй том, затем первый, читала и думала, как же этот писатель плохо пишет, всё перепутано и ничего не понять… Когда заметила, что прочитала сначала второй том, а потом взяла первый, было уже поздно. Мура затем прочитала «Преступление и наказание», там всё было получше, по порядку. И она всё еще играла в пупсиков и мечтала поиграть в привидения.

В лагерь Мура захватила с собой простыню с дырками для глаз для игры в привидения. Она заранее вырезала в простыне дырки, чтобы все уже было готово и можно было сразу начать. Что начать? Как что?.. Летать по лагерю, как маленькое, но ужасно опасное привидение. В книге «Малыш и Карлсон, который живет на крыше» было привидение, и почему бы ему не появиться еще раз?

Ну, и последнее: Мура еще ни разу не ночевала вне дома. Да-да, вот именно, она еще ни разу не ночевала в гостях… Вообще ни разу, ни у кого! Дуся не разрешала Муре ночевать в гостях у Лизиных подруг. Говорила: «Нечего тебе там делать, будешь там всю ночь подслушивать». Ну, как вам такое? Нечего делать?! В гостях?! Мура мечтала всю ночь есть конфеты и бутерброды с колбасой, кидаться подушками, всю ночь играть с пупсиками, скакать по кроватям, как маленькое, но ужасно опасное привидение… Теперь понятно, почему Мура, которая никогда, ни минуты не была нигде без взрослых, так мечтала поехать в лагерь.

Дуся заранее научила Муру, как она должна вести себя в автобусе: скромно. В первую очередь скромно.

– А во вторую очередь? – спросила Мура.

– Приветливо. Улыбаться детям и воспитательнице. Улыбаться, Мура, не означает хохотать во всё горло! Гоготать, как козел, тоже не означает.

Мура не стала уточнять: гогочет гусь, а козел блеет, вот так – «бе-е-е». Она не собиралась ни гоготать, как гусь, ни блеять, как козел. Она собиралась быть привидением, не более того.

– В автобусе обычно все поют и читают стихи, – сказала Дуся. – Ты тоже прочитай стихотворение. Если попросят. Самой привлекать к себе внимание не стоит. Но если попросят, то почему бы и не прочитать?.. Помни, что ты ребенок из хорошей семьи и росла на Пушкине.

– Я не на Пушкине росла, а на этом диване, – поправила Мура. Про Пушкина – это была их с Дусей дежурная шутка.

Мура предвкушала, как скоро, совсем скоро она будет летать в простыне как маленькое, но ужасно опасное привидение.

И вот она поехала, с маленьким розовым чемоданчиком, в чемоданчике пижама, зубная щетка, расческа и одиннадцать платьев, чтобы каждый день переодеваться. Через одиннадцать дней Дуся с Дедом привезут еще.

Когда Мура устраивалась на своем месте в автобусе, воспитательница громко сказала: «Кто это тут у меня надушился, как обезьяна?!» Мура удивилась – разве обезьяна душится? Но ничего не сказала, поскольку именно она надушилась, как обезьяна. Перед отъездом из дома Мура вбежала в Дусину комнату и надушилась Climat.

– Ничего, что ребенок отправится в лагерь, благоухая французскими духами? – спросил Дед.

– Ничего, – ответила Дуся. – Они в автобусе начнут петь, стихи читать, никто и не унюхает…

Но воспитательница унюхала. И еще странно посмотрела на Мурины розовые лакированные туфельки неземной красоты, переглянулась с другой воспитательницей и довольно громко прошептала: «Смотри, вот самая красивая девочка, просто куколка, а как одета…» Все, кто был рядом, посмотрели на Мурины туфли и шапочку.

«Ты мне своими туфлями тормозишь воспитательный процесс», – сказала воспитательница Муре, а какая-то девочка спросила: «Дашь померить шапочку?» и пригласила Муру сесть рядом с собой.

Это была особенная девочка. До этого Муре все девочки казались более или менее одинаковыми. Пупсики были разные, каждый со своим характером и со своей судьбой, а вот девочки… Что девочки? Голова с косичками, коленки. Но эта… это… это была другая девочка! Если бы Муру спросили, почему эта девочка показалась ей особенной, она бы ответила: в ушах сережки с красными камешками, нос в веснушках (веснушкам Мура позавидовала)… но дело было не в этом. Этой девочке хотелось с восторгом подчиняться, такая от нее исходила уверенность, сила и что-то невообразимо чужое, словно она говорила на другом языке. Вот какая это была девочка! Мура делала вид, что смотрит в окно, а сама косилась на нее со смешанными чувствами: робко (неужели такая девочка захотела с ней дружить?) и с восторженным интересом, – эта девочка была первым и, возможно, главным приключением в большом приключении «Лагерь».

В остальном же всё так и было, как говорила Дуся. В автобусе детей попросили спеть. Потом попросили не петь, а, наоборот, помолчать. Потом велели по очереди читать стихи.

И вот дошла очередь до Муры. Мура обычно не стеснялась читать стихи, она же звезда, отличница, на всех праздниках читала со сцены, но тут были все незнакомые, и она немного волновалась. Но стала читать:

Потом она задумалась и немного пропустила, но этого никто не заметил.

А вот это уже кое-кто заметил.

– Что-о?! – возмутилась воспитательница.

– У Пушкина так, – уверенно сказала Мура.

На нее смотрел весь автобус, все дети, которые сидели впереди, обернулись к ней, а тем, кто сзади, не нужно было оборачиваться, они только немного привстали, чтобы хорошо рассмотреть Муру.

Воспитательница, конечно же, знала про Муру. Конечно же, ей сказали: эта девочка из вот такой-то академической семьи, а также она внучка самого начальника Управления торговли, и мы просим за ней отдельно присмотреть. В голове воспитательницы на долю секунды мелькнуло сомнение: эта девочка из академической семьи, кому, как не ей, читать наизусть стихи, так, может быть, это какая-то неизвестная версия или черновики Пушкина? Так бывает, когда нас чем-то ошарашили и мы не очень хорошо помним Пушкина.

– Ты… ты… ты сошла с ума… какой бобёр? – повторяла воспитательница.

– Товарищ Милипискин, бобёр не виноват, мы ехали в сосиске и врезались в салат! – сказала Мура.

Мура сама не понимала, хотела она пошутить, или сошла с ума, или хотела привлечь к себе внимание… или уже просто от ужаса стояла на своем. Мура ведь не перепутала, как она могла перепутать, она всего Пушкина могла бы без единой ошибки прочитать… Ею овладело что-то быстрое, сильное и горячее, она знала, что нельзя, и знала, что сделает. Она хотела понравиться девочке.

И тут дети начали смеяться. Дети так сильно смеялись, что кто-то от смеха стал весь красный, а девочка на соседнем сиденье даже начала икать. Все дети повторяли: «Товарищ Милипискин… о-о-о… бобёр не виноват… о-о-о! бобёр!.. бобёр не виноват… мы ехали в сосиске… ха-ха-ха… и врезались в салат…» И даже воспитательница улыбнулась, она сначала изумилась Муриному нахальству, а потом решила считать Мурино нахальство остроумием.

Мура скромно поглядывала на смеющихся детей. Она чувствовала себя на вершине славы, как будто все в автобусе зрители, а она на арене, дрессировщик или клоун. Потом все успокоились, но до самого конца пути вдруг кто-то один вспоминал «мы ехали в сосиске и врезались в салат», и все начинали смеяться.

Девочка на соседнем сиденье и Мура иногда посматривали друг на друга, повторяли «товарищ Милипискин, бобёр не виноват» и икали. Люди икают по разным причинам, Мура икала от избытка чувств, а эта девочка икала от смеха.

Мура радовалась, что все у нее с этой девочкой получилось, эта девочка на соседнем сиденье, с которой они вместе икали, она ее лучшая подруга.

– Хочешь, я тебе что-то подарю? – спросила девочка.

Мура стеснительно покачала головой. Она любила подарки больше всего на свете и очень стеснялась это показать. К примеру, Дядясаша за день до Муриного отъезда в лагерь пришел к ним в гости, в руках у него был пакет, маленький такой пакетик. Мура изо всех сил старалась не думать, что у него в руках, и на пакет даже не смотрела. Изо всех сил изображала рассеянность. Смотрела в сторону, куда угодно, только не на руки: в руках-то подарок! Тогда Дядясаша призывно пошуршал пакетом. Мура притворилась, что не слышит. Дядясаша протянул пакет, а Мура притворилась, что не видит и даже не думает, что там, в пакете… хотя она, конечно, надеялась на продолжение кухонной темы. У нее уже есть кастрюлька большая, для супа, кастрюлька маленькая, для каши, и сковородочка. Но посуда же всегда нужна! Тем временем Дядясаша потянул пакет к себе: тянет к себе пакет и буквально собирается с пакетом уходить. А Мура ухватила пакет с другой стороны и потянула к себе, но смотрела при этом вдаль и улыбалась рассеянно – подарки ей ни к чему, она Дядюсашу не за подарки любит, – а сама тянет пакет к себе… В пакете была кукольная посуда.

– Я тебе что-то подарю, и ты мне что-то подари, – предложила девочка. Это прозвучало совсем не просительно и не хитро, а как предложение, от которого нельзя отказаться, иначе не будет дружбы.

Мура порылась в чемоданчике, где у нее было пупсиково хозяйство. Вынула кастрюльку, самую нелюбимую, для каши, отдала. Девочка смотрела на нее прямым взглядом.

– Ну… вот тебе еще сковородочка, дарю.

– Спасибо. А большую кастрюльку?

– Пока всё, – сказала Мура. Поняла, что пришла пора остановиться. И решила не продолжать разговор о том, что девочка ей тоже что-то подарит, сделала вид, что забыла, иначе получится, что это не подарок, а обмен.

Как прекрасно начинается жизнь в лагере, девочка хочет с ней дружить, и все дети смотрят на нее с восторгом. Все, что начинается хорошо, обычно так же и продолжается. Мура с Дусей любили смотреть фигурное катание, иногда фигурист начинает прекрасно и вдруг бухнется на лед, но чаще катается прекрасно, получает 5:9 или даже 6:0.

К вечеру приехали в лагерь, расположились в домиках, поужинали и легли спать. Мура легла спать в платье. У нее не было пижамы. Зубной щетки, и тапочек, и пупсиковой мебели у нее тоже не было. Она потеряла чемоданчик.

Когда они вышли из автобуса, всем сказали взять чемоданы и встать парами. Мура заторопилась, чтобы встать с девочкой, встала – и заметила, что у всех есть чемоданы, кроме нее. А Муриного розового чемоданчика-то и нет! Воспитательница сказала: «Ищи, где хочешь». Мура искала, у нее уже губы дрожали, так искала, и в автобусе искала, и рядом с автобусом, бегала вокруг автобуса, один раз обежала, два, три – нет чемоданчика! Казалось бы, ничего особенного, не то чтобы все сейчас улетят навсегда на Луну, а Муру без чемодана не возьмут… но всех уже сейчас куда-то поведут, а Мура одна у автобуса останется!.. Что ей тогда делать? Она может позвонить домой, она свой номер телефона знает… но вот где здесь кабинет с телефоном, не знает.

Мура вернулась к своей подруге, той, с которой они вместе икали. Но девочка от нее отвернулась, она уже была с кем-то в паре! Мура была уверена, что вопрос о паре решен, но, пока Мура бегала и чемодан искала, девочка нашла другую подругу, не Муру. Эта девочка оказалась самая главная, с ней все хотели дружить, и поэтому она могла выбирать. Она забыла про Муру и выбрала другую девочку, – и забыла про Муру окончательно.

Мура оглянулась немного панически, может, кто-то другой найдется, кто может быть ее лучшей подругой, но пока она в испуге бегала вокруг автобуса, все девочки присмотрелись друг к другу, разделились на пары, и Муре не досталось пары. И никто не помнил, что она насмешила всех. Как все-таки публика неблагодарна! Мура не раз слышала от гостей Деда, что публика неблагодарна, а творец всегда одинок. Сейчас она была одинока, как творец.

Какую роль играет случайность? Что было бы, если бы чемодан не потерялся? Мурино положение в обществе не было бы таким незавидным, и все ее маленькое духовное существо не маялось бы сейчас, не металось бы крошечной вспугнутой птичкой – ой, все видят, что я одна!..Но, возможно, это было к лучшему, что чемодан потерялся? Простыни с дырками для глаз у нее теперь не было, и она не могла летать по лагерю. Кто знает, может быть, это было к лучшему?.. Мура встала последней, за всеми, одна. Без чемодана и одна.

Отряд назывался «Чебурашки». Комната, в которой они спали, – палата, как в больнице. Муре сказали, что она чебурашка № 9, девятая по росту. У них в отряде было пятнадцать девочек: семь пар, и одна девочка лишняя, Мура. Вот если бы она чемодан не потеряла, если бы поспешила встать с кем-то в пару!.. Но тогда другая девочка осталась бы без пары и плакала перед сном.

Можно, конечно, считать, что Мурина цель дружить с Главной девочкой была незначительной, ее амбиции мелкими, но разве не у всех бывают моменты, когда со слезами идешь к цели, которая не стоит переживаний? Просто была Мурина очередь идти к дурацкой цели из-за мелких амбиций.

Но хотя бы сумка с самыми маленькими пупсиками была у нее! Перед тем как уснуть, Мура вытащила пупсиков и поговорила с ними. Рассказала им, что девочка, с которой они вместе икали, не захотела с ней дружить. Как думают пупсики, почему? Девочке понравилось, как Мура одета, как выглядит, она попросила шапочку померить, Мура дала… Мура пахнет Дусиными французскими духами и насмешила всех в автобусе своим «товарищ Милипискин», так почему, почему? А может быть, ей, наоборот, не понравилось, что Мура всех насмешила, она сама хотела всех насмешить?.. А может быть, она хотела дружить с девочками, которыми можно командовать? Так Мурой тоже можно командовать, она будет счастлива, что ею командуют!

А как бы ей, Муре, стать главной? Что в ней такого, в Главной девочке, что Мура может с нее слизать, чтобы стать главной?.. Главная девочка не была самой красивой (самая красивая была Мура, так сказала воспитательница!). Главная девочка не была самой умной, Мура по дороге пыталась рассказать ей про относительность времени, про принцип Гейзенберга, про электроны, она сказала: «Фу, какие глупости». Может, чтобы стать главной, нужно быть глупой? Нет, Главная девочка не была глупой, у нее были живые ловкие глаза. Она ничего не стеснялась – вот, пожалуй, ее главное отличие от Муры. Она думала, что у нее есть право самой выбирать себе друзей, а Мура ждала, пока ее выберут, может быть, в этом дело? Нет у Муры уверенности, что тот, кого она выберет, захочет дружить, а если не захочет – будет позор… Да, пожалуй, ей, Муре не стать главной.

Все эти вопросы Мура задала пупсикам. Пупсики сказали, что про Главную девочку ничего не знают, а вот они, пупсики, любят Муру, всегда будут ее любить, и для них она самая лучшая.

Мура поговорила с пупсиками, потом немного поплакала и заснула. Очень тоскливо оказалось засыпать без Дуси и Деда. Никто не поцеловал на ночь, не сказал «спокойной ночи». У них дома была шутка: они друг другу на ночь говорили: «Спокойной вам ночи, приятного сна, желаю вам видеть козла и осла…» А тут никого, ни козла, ни осла.

Утром Мура проснулась и подумала – пупсикова одежда в чемодане осталась… Вот какое совпадение: у нее одежды нет, и у пупсиков нет. Но она не заплакала: всё равно пупсикова одежда ей мала. Тем более, подумала Мура, лагерь закончился, сейчас за ней приедут и заберут домой. Вот и розовый чемоданчик как раз нашелся, стоит у двери.

Мура подошла к воспитательнице и сказала:

– До свидания, я домой.

– Домой?! Ты какая-то тупая, честное слово! – ответила воспитательница. – Умываться беги, и никаких гвоздей! Что стоишь?! Беги! Раз-два!

Мура побежала. «Никаких гвоздей» звучало очень страшно. Хотя это выражение было ей знакомо, Дед иногда говорил «и никаких гвоздей», что означало: будет так, как он сказал, но, возможно, будет так, как сказала Мура. А тут Мура сразу поняла: будет так, как сказала воспитательница, и больше никак.

Прошло девять дней. Вот теперь-то Мура по-настоящему поняла, что такое относительность времени: ведь девять дней – это всего-то девять раз проснуться от крика «Подъем!», быстро побежать в холодную душевую, быстро нацепить платье, построиться и строем в столовую, в строю все девочки парами, а она одна, ей же пары не хватило! Муре казалось, что девять дней – это целая вечность, год.

На десятый день приехал Дед навестить Муру. Хотел на следующий день приехать вместе с Дусей, но не выдержал и приехал на день раньше. Прилетел с конгресса, из аэропорта на электричку, на электричке три часа и час по лесу пешком.

Приехал Дед и спрашивает: «Ну, как ты тут, в лагере, есть ли у тебя друзья, удалось ли поиграть в привидение, как тебе игры на свежем воздухе, как ты ешь?» Мура ответила несколько завуалированно, не вдаваясь в подробности: «Кто, я?.. Я очень хорошо», – то ли она ест хорошо, а всё остальное не очень, то ли у нее вообще всё хорошо. Дед рассердился на Муру за неточность, как на студента: «Что значит „кто, я“? А кого я спрашиваю?» Мура на вопрос ответила вопросом: «Ну что, ты уже академик?», и Дед отвлекся, гордо сказал: «Да, считай, академик».

Вот то, что Мура не рассказала.

Сначала неглавное, про еду. Мура не успевала поесть. У нее была такая особенность, она очень медленно ела, ей дома говорили: «Ну что ты еду по тарелке размазываешь на атомы?!» В лагере Мура не успевала поесть, она съедала самое вкусное, и обед или ужин заканчивались. Самое вкусное был хлеб, Мура ела хлеб – на завтрак хлеб, на обед хлеб, на ужин хлеб, – и от этого у нее болел живот. Но об этом говорить с Дедом было бы неприлично, немыслимо.

И ох, не очень-то принято о таком говорить, но… туалет. Когда-то давно, этой весной, они с Дусей гуляли по Петроградской, и Муре понадобился туалет. Дуся сказала: «В общественный туалет ребенок не может ходить самостоятельно» – и пошла с ней. Туалет в лагере был такой… несамостоятельный. Мура старалась пореже туда ходить, и от этого у нее тоже болел живот. Но и об этом говорить с Дедом было бы неприлично, немыслимо.

Дуся Муре велела: «Каждый день надевай новое платье, вот тебе одиннадцать платьев на одиннадцать дней, а потом мы тебе еще привезем», но Мура кое-что сделала… она на все платья поставила пятно, разом. Пролила в чемодан черничное варенье.

Как это вышло? Да очень просто: одна девочка ела черничное варенье из банки, успела только ложечку съесть, и тут воспитательница вошла, девочка испугалась и быстро спрятала банку в чемодан… в чемодан Муры. Воспитательница заметила, что у нее варенье в чемодане, и сказала: «Сама виновата». Почему Мура сама виновата? Это ведь не ее варенье, хотя чемодан, конечно, ее.

Теперь Мура каждый день надевала новое платье с пятном. Она попробовала постирать одно платье в раковине, но пятно расползлось, и платье из нежно-розового стало грязно-серым. И носки у нее закончились, и кеды у нее закончились: Мура во всех своих носках и кедах в лужи проваливалась.

В те времена не было принято обсуждать с мужчинами такие проблемы, хотя, возможно, это была особенность Муриной семьи: всё бытовое, не возвышенное, «не настоящее», казалось мелким, недостойным внимания Деда и даже «стыдным». Мура, к примеру, лучше умрет, чем скажет Деду, что у нее проблемы с туалетом или почему она, Мура, такая грязная, с черничным пятном на платье. И невозможно представить, чтобы Дед спросил Муру, хорошо ли у нее работает желудок. Ни желудка, ни туалета как бы не существует, – это личное, и черничное пятно на платье – тоже личное…

О привидении Мура тоже не рассказала, хотя привидение – это не личное… Ох, какое там привидение! Полетать в простыне, как привидение, не удалось.

Во второй вечер в лагере, когда все легли спать, Мура открыла свой чемодан и достала привиденческую простыню. В принципе можно было в нее нарядиться и полетать по лагерю или хотя бы по палате прогуляться, то есть пролететься… Но тут ведь что важно: чтобы привидение было не одно, чтобы привидение было интересно кому-то еще, кроме себя. Иначе получится, что это не привидение летает, а Мура, как дурочка, в простыне бегает. Мура прежде думала, что всем интересно быть привидением, но оказалось, нет.

Мура не впервые столкнулась с тем, что у всех людей разные интересы. Можно сказать, что она с самого рождения только и делала, что сталкивалась с тем, что вокруг нее у всех разные интересы: Дуся любит Бетховена и Пушкина, Дед любит физику и математику, Вторая называет все это «еврейское воспитание», не любит Пушкина, но зато любит в рыбки играть. Это ее любимая игра: нужно маленькой удочкой с магнитиком на конце вытащить из бумажного аквариума рыбку. Кто за один раз больше вытащит, тот и выиграл. Если рыбка сорвалась, начинай сначала. При таких острых противоречиях Мура и сама не знала, к чему больше лежит именно ее душа – к Пушкину или к рыбкам, но старалась интересы всех родственников разделять. А в лагере никто не старался разделить Мурин интерес к привидениям. Мура так себя утешала: пусть простыня с прорезями для глаз полежит в чемодане до лучших времен, когда она вырастет, повзрослеет и найдет единомышленников по привидениям.

Вот еще о чем Мура не рассказала… О-о, это был жуткий стыд, кошмар Муриной жизни, и она не призналась бы в этом даже под пытками щекоткой, она очень боялась щекотки… Игры на свежем воздухе, вот что.

Дело в том, что Мура в школе не любила ходить на физкультуру. На физкультуре Мура всё время стеснялась – своих синих коленок, неловкости, всего. Например, в начале урока нужно было построиться по росту. Мура стеснялась быть среди самых высоких, среди самых маленьких она тоже стеснялась быть, ей казалось, что строиться по росту унизительно, почему другие этого не видят! Мура стеснялась ползти по канату наверх, как гусеница, она стеснялась того, что боится высоты, и не хотела ползти. Но больше всего она стеснялась прыгать в высоту. Ей легко удавалось прыгнуть, когда она об этом не думала, не на уроке. На даче она прыгала высоко и далеко, и забиралась на деревья, и строила шалаш на ветке, и Дуся кричала ей: «Не упади!», а Вторая: «Что ты носишься по веткам, как макак!» Но вот на уроке не могла прыгать. Муре ставили маленькую высоту: планку крепили пониже, чем всем. «Ножницы! Прыгай ножницами!» – кричал учитель. Она подбегала и останавливалась. Тогда планку с одной стороны опускали на землю, – она подбегала и останавливалась. Ногами в воздухе нужно было сделать «ножницы» – сначала поднять одну ногу, потом другую. Мура не понимала, как это можно сделать быстро – одну, потом другую? Подбежит и замрет.

В лагере не прыгали, а играли в баскетбол. Но даже прыгать в высоту было бы лучше! Мура не могла играть в баскетбол! Нужно побежать, и отнять мяч у другого игрока, и побежать-побежать, и забросить мяч в кольцо. Мура думала: а вдруг она отнимет мяч у другого игрока, а сама мяч в кольцо не забросит? Получится, она слишком самонадеянно поступила, отняв мяч. Поэтому она стояла, как столб, посреди поля, а вокруг нее все бегали. Мура пыталась делать вид, что она просто задумалась, – ну, бывает же, человек задумался и стоит с отрешенным лицом… но физрук кричал: «Эй, ты, как наряжаться, так горазда, чего стоишь, как столб?!» От этого она еще больше становилась столбом. И думала: а как бы не ходить на баскетбол, как бы избежать?

И придумала. Пришла со всеми на поле, но переодеваться в спортивную форму не стала, подошла к физруку и тихонечко стоит. «А тебе что, особое приглашение надо?» – спрашивает физрук, и Мура ему так тихонечко-значительно, понизив голос: «Я сегодня не могу…» Физрук на нее дикими глазами посмотрел… посмотрел-посмотрел, потряс головой, как будто перед ним вместо Муры недоступный человеческому уму феномен, и сказал: «А?..»

Но Муру так просто не возьмешь, Мура уже натерпелась стыда, что она столб, и хорошо подготовилась. Она ведь слышала, как Лиза со своими подругами вспоминала школу и смеялась: «Я весь год каждый урок говорила: „А я сегодня не могу“. Тут главное говорить уверенно, будто это совершенно обычное дело, всё бывает».

– Тебе семь лет, а ты это… ты что, чудо природы?

– Это совершенно обычное дело, на свете всё бывает, – по мере сил уверенно сказала Мура.

Муре откуда знать, что эвфемизм «я сегодня не могу» означает менструацию? Вот что такое менструация, Мура знала: это кровь из носа, которая означает, что девочка стала взрослой и может иметь детей. Конечно, ей об этом не Дуся рассказала, Дуся разговоров о «таком» избегала, и не Лиза. Про менструацию Мура прочитала в медицинской энциклопедии, но не очень внимательно… Кому могло прийти в голову, что ребенок настолько не понимает, о чем говорит? Уж не физруку точно.

И он отстал от Муры. Но об этом Мура не могла Деду рассказать, он бы в ней разочаровался, что она хитрит и не умеет играть в баскетбол.

О том, как боролась за дружбу с Главной девочкой, Мура тоже не могла рассказать: не всякий может рассказать про себя такое ужасно унизительное, что она хотела того, кто совсем не хотел ее… Мура не могла. Главная девочка только мигнет, и сразу несколько девочек стайкой летят к ней, вокруг собираются, как птицы возле кормушки. Мура говорила себе: «Не хочу так! Она ничем не лучше меня, вот чем она лучше, чем? Не буду унижаться, лететь к ней в стайке, просить „дружи со мной, ну, пожалуйста!“». Но сказать себе одно, а сделать совсем другое. Мура летела, унижалась и просила «дружи со мной».

А один раз Мура подошла, а Главная девочка говорит ужасные вещи: что такое секс.

Мура ведь и сама много знала про секс. Могла удивить Лизиных подруг чем-то вроде «их связывает только секс», «секс – это главное в отношениях», или «секс – это не главное в отношениях», «у них секс был не очень», «у них секс потрясающий», «он с ней только ради секса», «ей секс с ним не нужен…». Мура знала, что секс занимает важное место в жизни, но даже вообразить не могла (а кто бы мог?!), что секс – это это? Засовывать кусочек своего тела в другое тело!

Зачем засовывать? Чтобы получился ребенок. Это еще можно понять, но Главная девочка уверяла, что люди делают это для удовольствия. Вот уж это точно неправда! Тем более девочка использовала слова страшные, зверские, Мура никогда их не слышала, но по звучанию поняла, что эти глаголы страшные, как будто убивают, а существительные грязно-запретные. То, что Главная девочка обозначала страшными зверскими словами, неправда!..Но какой-то своей частью Мура поняла, почувствовала, что правда… что все так и есть.

Утешало только, что хорошие, по-настоящему хорошие люди этого не делают (у Дуси и Деда нет детей, все логично) и даже, вероятней всего, обо всем этом не знают. Как она могла рассказать об этом Деду? Дед хороший человек, лучший на свете, нельзя, чтобы Дед знал такую гадость, пусть считает, что мир хороший и светлый.

Вот так Муре было в лагере, но она всему плохому не удивлялась, она поняла, что в лагере так и должно быть – плохо.

А вот Дед был другим сильно удивлен, тем, что Мура не жалуется, он ждал, что она будет кукситься и в сторону со слезами смотреть, чтобы ее забрали. Он, честно говоря, и приехал, чтобы ее забрать. Но что делать с Мурой, которая не жалуется, говорит, что здесь, в лагере, очень вкусный хлеб, рассуждает об относительности понятий, о любви к людям, и не просит, чтобы ее забрали?

– У нас в отряде пятнадцать человек, это много или мало? Для отряда это мало, в старших отрядах по тридцать человек. А для нашей воспитательницы это слишком много, чтобы всех полюбить. А есть ли в мире люди, которым пятнадцать детей – это немного, чтобы всех полюбить?..

Дед сказал:

– Есть такие люди. Не так уж часто встречаются, как краснохохлый большеухий хомяк. Находятся под угрозой вымирания, но всё же бывают.

Мура знала, что Дед очень привлекательный мужчина, и нисколько не насторожилась, когда воспитательница сказала, что никогда бы не приняла его за дедушку, а исключительно за молодого интересного человека, с которым она хотела бы поговорить о его внучке, чебурашке № 9.

– Вы что, детей по номерам называете? – изумился Дед.

Воспитательница тоже изумилась:

– Конечно, по номерам, ведь у меня их целых пятнадцать штук, то есть человек… Но, если надо, я могу и по имени называть, я все имена знаю… Ну, Мурат, скажи, тебе в лагере хорошо?

– Она не Мурат, – Дед улыбнулся. – Мурат – это мужское арабское имя, означает «целеустремленный». Это моя девочка, я уверен, что она совершенно точно не Мурат.

Если бы Дед не был взрослым, воспитательница сказала бы: «Кто тут воспитательница, вы или я? Я лучше знаю, что она Мурат. Она Мурат, и никаких гвоздей!», но Дед был взрослым и таким на вид настоящим профессором или даже академиком, что воспитательница, смешавшись, начала объяснять: детям велели написать на картонных табличках, как кого зовут, и над кроватью повесить, «Ваша внучка написала „Мурат“… Я могу вам табличку предъявить!»

Выяснилось, что на табличке кривыми крупными буквами написано «Мура» и приписана лишняя закорючка, похожая на букву «т». Закорючка у Муры получилась от страха: когда они имена писали, воспитательница кричала на девочек-соседок: «Ты что, тупая, так долго пишешь?!» и «Ты что, с дуба рухнула, писать не умеешь?!» Голос у нее был громкий, Мура очень боялась крика, и от страха у нее вышла лишняя закорючка.

Воспитательница развеселилась от такого смешного казуса, а Дед – нет, не развеселился, напротив, посмотрел на Муру строго и сказал, будто обращаясь к студенту или аспиранту:

– У нас к вам, Мура, всего один вопрос. Почему на Мурата откликалась?

Тут Мура немножко от его строгости заплакала и призналась: она думала, в лагере так положено, чтобы другое имя давали.

– Ну, что же ты, Мура… Хорошо, у нас к вам больше нет вопросов, – упавшим голосом сказал Дед, как будто Мура получила двойку. Должно быть, он считал, что его внучка, чебурашка № 9, крепкий орешек и может за себя постоять, а она оказалась нежная и дрожащая, как вишнёвое желе…

Воспитательница захотела в кабинете директора лагеря вместе с директором и физруком кое о чем с Дедом поговорить. Пока они разговаривали, Мура слонялась под окнами и гадала, хвалят ее или ругают… хотя ругать ее вроде бы не за что…

Ну, а за окном речь, конечно же, шла о Мурином «я сегодня не могу…». Воспитательница тактично сказала, что предпочла бы поговорить с кем-то из родственников женского пола и ей неловко обсуждать такое с мужчинами, но… если девочка представляет собой такой уникум, если в неполные восемь лет уже сами понимаете что… нужно было врача и других сотрудников лагеря предупредить, а то они, честно говоря, в шоке…

Ну, и конечно, когда всё выяснилось, все смеялись, а когда отсмеялись, директор лагеря, немного стесняясь, но с настойчивостью в голосе спросил:

– Вы разрешите дать вам совет от профессиональных педагогов по воспитанию вашей замечательной внучки?

– Она у вас очень плохо одета, – слишком уж хорошо, – начала воспитательница.

Дед не сразу ее понял, потом понял и виновато кивнул: «недосмотрел», но директор остановил ее: «Это не главное».

– Она превыше всего ставит свою безопасность. Не хочет бороться за победу, боится мяча, боится, что обидят. Не привыкла к нормальному грубому обращению, – сказал физрук. – Вы бы ее как-то приучали, что ли… Я прошу прошения, вы ученый, а я нет, но можно задать вопрос: как она у вас с людьми-то будет общаться?

Дед хотел высокомерно сказать, что Мура не встретится с грубым обращением, но как человек науки он никогда не отвергал чужие аргументы, если они не укладывались в его научную картину… что-то во взгляде физрука сказало ему, что, объективно говоря, Мура – встретится, уже встретилась.

– …Я понимаю, Мура растет в тепличной атмосфере, однако… – расстроенно сказал Дед.

Он вдруг почувствовал себя нерадивым аспирантом, который не справился со своей диссертацией, но директор остановил и его:

– Это не главное. У вашей девочки повышенная чувствительность и впечатлительность, это хорошо, это говорит о том, что у ребенка есть способность глубоко чувствовать другого человека.

Дед растроганно улыбнулся, наконец-то о Муре сказали хорошее, доброе, справедливое.

– Но при этом – излишняя фантазия, – сказал директор.

И Дед на секунду задумался, откуда они всё это знают, неужели эти педагоги настолько профессиональны, что за короткое время так глубоко изучили Муру, чебурашку № 9?

– Но и это не главное. Давайте о главном.

Дед напрягся: что же главное? Сейчас будет главное.

– Главное: она переделывает сказки.

– Что-что? – удивился Дед.

Он ожидал чего угодно: чего-то страшного, что собьет его с ног, к примеру, Муру кто-то сильно обидел и он будет беспомощно смотреть на всех и спрашивать, что же делать, или чего-то совсем нестрашного, но очень глупого, что вызовет у него презрение, и тогда он просто встанет и уйдет… Но сказки? Переделывает сказки?

– Ваша Мура думает, что мир прекрасен. Она ненавидит насилие, она, конечно, иначе выразилась: что ненавидит «все плохое»… Согласитесь, это очень тревожно.

Оказалось, что Мура ночами рассказывала девочкам сказки. Это было, безусловно, нарушением лагерного распорядка, однако Муру обвиняли не в том, что она ночами собирала аудиторию. Кто-то из детей пожаловался, что она переделывает сказки.

Мура (она продолжала бродить под окнами) не думала, что это такое уж большое преступление: каждую ночь рассказывать истории и сказки. Ей не удалось подружиться с Главной девочкой, но она другим способом добилась того, чтобы быть в центре внимания. Во вторую же ночь, когда все легли спать, погасили свет, Главная девочка спросила: «А кто может что-нибудь страшное рассказать?» Страшного Мура не знала, рассказала, что могла: сначала про графа Монте-Кристо, потом «Белоснежку» переделала, а потом ее уже все просили, – расскажи переделанную сказку.

Расследование показало: в Муриных переделках не было отрицательных героев, никаких «плохих» поступков: Колобка не съела лиса, Красную Шапочку и бабушку не съел волк. Мура переделала по своему разумению «Кота в сапогах» (в Мурином варианте Кот не забрал у Людоеда его земли, не превратил его в мышку и не съел, – разве можно отнимать чужое?), «Огниво» (солдат не убил ведьму и не отобрал у нее огниво, – нельзя убивать, чтобы отнять имущество), и даже сестрам Золушки достались от Муры какие-то мужья.

…– Ваша Мура все «исправила», понимаете?

– А с ребенком-доносчиком, по-вашему, всё в порядке? – запальчиво начал Дед.

– Мы сейчас говорим о вашей внучке. Вы ученый, физик, а мы педагоги, и как педагог я вас предупреждаю…

– Да, но согласитесь, что в сказках часто происходят сомнительные вещи. Возьмем «Белоснежку», вспомните, как принц влюбляется в труп и таскает за собой гроб… Многие сказки заканчиваются смертью главного героя, иногда доброго и беззащитного, часто невиновного. Ребенок хотел восстановить справедливость.

Со стороны всё это выглядело совершенным абсурдом, но порой случается, что чужие абсурдные обвинения падают на подходящую почву, на наши сомнения и опасения. Почему Мура послушно откликалась на чужое имя? Неужели у Муры совсем нет душевных сил противостоять давлению? Дед был так расстроен Муриной «бесхребетностью», так озабочен, правильно ли он воспитывает Муру, что всерьез оправдывался перед директором, говоря себе: «В конце концов, этот человек – профессиональный педагог, через его руки прошли сотни детей, так, может быть, в его словах есть какое-то разумное зерно?..»

Сказки – это были еще не все Мурины прегрешения.

– Ваша внучка рассказала детям историю про какую-то девочку Анну. Во время войны она жила в городе, в который пришли фашисты, долго пряталась, потом ее нашли, хотели убить за то, что она еврейка, но она спаслась. Это вот что, по-вашему, такое?

Дед нахмурился:

– Почему «про какую-то девочку Анну»? История Анны Франк известна всему человечеству.

Директору лагеря было незнакомо имя Анны Франк, как и многим советским людям в то время: Холокост официально не отрицали, но говорить о нем не поощрялось, «Дневник Анны Франк» был издан в 1960 году и в советское время не переиздавался.

– Мура эту историю… э-э… переделала в позитивном смысле, – пояснил Дед.

– Зачем вы вашей внучке рассказываете такие истории, про евреев? – сказал директор. – Зачем ей это знать? Если она у вас не понимает, что можно говорить и что нельзя… Вы же сами ее подставляете, говоря с ней на такие темы… Вы думаете о себе, а вы подумайте о ней!

Это был в то время больной вопрос: говорить ли с ребенком откровенно о политике, о Холокосте, о войне, о Ленине, о коммунизме? Дед, как и многие, спрашивал себя, как правильно поступить: учить Муру ничего не выносить за пределы семейного круга, то есть с детства учить неискренности, или не говорить с ней ни о чем, – но ведь тогда она вырастет человеком чуждых взглядов или просто дурочкой.

– Ваша дорогая Мура думает, что мир прекрасен и она сама – прекрасная снежинка. Но жить она будет в этом мире, реальном мире, понимаете? И как ваша Мура будет жить? Вы умный человек, ученый, спросите себя, как она, такая прекрасная снежинка, будет жить?

Дед, Муру, конечно, забрал. Сказал: «Ты очень хорошая девочка, а сейчас мы поедем домой». Ну, а Мура, конечно, мечтала заснуть и проснуться дома, в своей комнате, ведь в лагере вокруг нее всё время были люди, она ни секундочки не была одна.

В электричке они все три часа были почти что одни и успели поговорить обо всем, о чем Мура посчитала нужным.

– Я рассказывала про девочку Анну, все слушали, и даже кое-кто плакал. А на следующий день после завтрака Главная девочка вдруг закричала: «Бежать от еврейки!» Я подумала, что это такая игра, и хотела тоже побежать, оглянулась, а это от меня все побежали. Но все быстро вернулись и про это забыли. Только я решила: раз так, буду еврейкой, буду стоять одна, как будто я – Анна и меня сейчас убьют фашисты. Я пять минут стояла одна или шесть, против всего мира одна.

– Ты первая независимая личность в семье, – сказал Дед, – я тобой горжусь.

Дед ею гордится? Дед еще никогда не говорил Муре, что он ею гордится. Мура расчувствовалась и рассказала Деду самое важное – как Главная девочка с ней не дружила.

– Если с тобой еще когда-нибудь это случится, ты скажи громко волшебную фразу, – посоветовал Дед. – Ты скажи громко и четко: «Ты для меня пустое место! Всё это не имеет никакого значения для моей жизни!» Меня много раз обижали, пока я не выучил волшебную фразу. Я шел к этому пониманию целую жизнь, а ты сразу будешь знать. Учись, друг Мура, пока я жив… Мы учимся друг у друга, если мы с тобой, конечно, разумны, а мы разумны… в меру.

Мура не поверила, что ее Деда обижали, он ведь самый умный… но волшебная фраза ей понравилась, и она несколько раз повторила вслух: «Ты для меня пустое место! Ты не имеешь значения! Для моей жизни!» Ничего, неплохо работает.

– Знаешь, почему я не просила, чтобы ты меня забрал? – спросила Мура.

– Влюбилась, что ли?..

– Откуда ты знаешь? Когда я была Анной и стояла там одна, ко мне подошел мальчик…

Мальчик был из старшего отряда, красивый, с голубыми глазами, остановился и сказал: «А это еще что такое, малышня, тебя обижают?» Сказал: «Если что – обращайся». Но обращаться не понадобилось: через пять или шесть минут все уже забыли, что Мура еврейка, и все было как всегда, а ночью девочки опять попросили ее рассказать, и она рассказывала переделанные сказки.

– А Главная девочка всё знает, она сказала при всех: «Ты влюбилась!» Я хотела от стыда провалиться, и чтобы она провалилась вместе со мной, но я потом вылезла, а она нет… Ты как думаешь, я теперь буду скучать? Страдать?

– Какой любовью ты любишь этого мальчика? Всё зависит от того, какой у тебя вид любви. Иногда любят как любят мороженое: хотят купить и съесть. Случается, что тебе мир не мил без этого человека и без него весна не нужна, ничего не нужно… а иногда, редко, любят так, что счастье этого человека важней, чем собственное. Это разные виды любви.

– О третьем не может быть и речи, – призналась Мура. – …И насчет того, что мир не мил, тоже нет, мне без него все нужно.

– У тебя первый вид. Тогда ничего страшного.

Они договорились: Дед войдёт в дом тихо, как мышка, а Мура, как вторая мышка, проскользнет в свою комнату. Потом Дуся выйдет и спросит: «Ну как там конгресс?», а про Муру не спросит, она ведь не знает, что Дед ездил навещать Муру. И тут Мура из своей комнаты закричит: «Компота мне, компота!» Дуся побледнеет и скажет: «Я уже совсем от тоски с ума схожу, мне всё время Мурин голос мерещится, вот только что голос компота попросил». Ну, и тут Мура как выскочит!

Потом они долго молчали. Мура думала о том, как дома напугает Дусю, а Дед о том, как облегчить Муре жизнь, устроить для нее прекрасный мир, где с ней все будут дружить. Он, конечно, знал, что не в силах всё предусмотреть, отрегулировать, всё, что он может, это научить Муру извлекать корни, решать уравнения, написать ей диссертацию, ну, и повторять: «Если с тобой кто-то не дружит, то дело не в тебе, ты хорошая, Мура».

Потом Мура взяла Деда за руку и заснула. Потом Мура спала, а когда проснулась, Дед умер. Она услышала: «Поезд прибыл на Финляндский вокзал, девочка, просыпайся, он так легко умер, видно, хороший был человек». Мура не хотела открывать глаза, но потом открыла. Сползла с сиденья, упала на колени, закричала: «Прости меня, я больше не буду!» За что Мура просила прощения, ведь она была хорошая девочка? Лизе было за что просить прощения – за развод, за аборт, за неустроенную личную жизнь, за то, что так и не полюбила физику, за ненавистную, так и не защищенную диссертацию, а Муре – за что?

Мура всегда боялась, что Дед умрет. Никто не поверит, но всегда, всегда, сколько себя помнила, лет с пяти, боялась, что Дед умрет. Он казался ей таким хрупким по сравнению с молодыми папами. У всех молодые папы, а у нее Дед, молодой, но не очень. И она думала, вдруг Дед умрет, и прощалась навсегда, честное слово, каждый раз думала: «А вдруг я сейчас уйду гулять, а он умрет?..» Она только не знала, что, если вдруг заснешь в электричке, тоже нужно прощаться… Но такого Мура всё же не ожидала, что Дед по-настоящему умрет.

Через вечность – прошла вечность – Мура была дома, за ней приехала Вторая. Аспиранты сказали: «Ребенка нужно забрать», и Мура охотно ушла с ней, потому что ее забирали из беды, за ее спиной остался дом беды. Дуся не плакала, сидела на кухне, смотрела в одну точку, может быть, она не поняла, почему в доме люди, почему аспиранты. Вторая вела ее вниз по лестнице и плакала в голос «у-уу-ууу», такая большая, толстая, такая начальница, а плакала, не стесняясь Муры.

…Они со Второй играли в рыбки. По очереди вытаскивали рыбку из бумажного аквариума удочкой с магнитиком, кто за один раз больше вытащит, тот и выиграл. И вдруг телефон зазвонил, Второй звонили с работы, из Управления, сказали: «Мы вас ждем на совещании».

Вторая сказала: «Да отстаньте вы от меня, у меня тут рыбка с крючка сорвалась» – и заплакала. «В Управлении подумали, что ты на рыбалке или с ума сошла», – сказала Мура, а Вторая всё плакала и плакала, не могла остановиться, кулаком по столу стучала и говорила: «Так не может быть! Так не может быть!..» Они стали дальше рыбок ловить, потом играли в лото, Вторая кричала: «Ты жульничаешь!» Вторая была очень азартная, считала, что, если не она победила, значит, Мура жульничает.