Когда человек умирает, его осиротевшие близкие, особенно те, чья природа изо всех сил противится погружению в горечь и отчаяние, куда-то едут. Путешествия утишают боль, так что они хотят излечиться, или от себя убегают, или просто повезет и лучшие друзья пригласят в гости… Лиза с Мурой поехали к Аньке в Таллин. Вернее, сначала Анькина мама поехала в Таллин читать лекции в университете. Анькин отец сразу же поехал с ней, а Анька с дочкой Асей не сразу: три дня прожили одни и только потом поехали их навестить. Анька и Лиза, обе ругали своих родителей за нечуткость, за то, что вмешиваются в их жизнь, и обе не могли без них жить. Дед с Анькиной мамой вместе работали в университете, друзьями не были и не были знакомы домами, просто раскланивались. Анька не могла жить без своих родителей, Лиза не могла жить без Аньки, Мура дружила с Анькой, считала ее своей родной душой… а вот с Анькиной дочкой Асей Мура не дружила и была с ней почти незнакома: Ася была совершенно еще маленьким ребенком, недостойным Муриного внимания (на два года младше), и главное, у Лизы с Анькой не было привычки проводить время с детьми.

Мура крайне редко путешествовала, почти никогда, разве что летом с Дедом и Дусей в Прибалтику, а в течение года никогда, – в те времена считалось, что дети должны дома сидеть, уроки делать, в крайнем случае, телевизор смотреть, не более получаса в день. Поэтому, когда Лиза взяла Муру с собой в Таллин, это было для нее событием таким невероятным… как будто ее взяли с собой на Луну. Она поедет на поезде! Не в каникулы, а просто так! В Эстонию! В Таллин! Ночью! В купе! На верхней полке! Свалится с полки! Прямо на того, кто будет спать внизу! На Лизу.

Не то чтобы Мура заранее запланировала свалиться с верхней полки на Лизу, но это было бы желательно.

Об Анькиной маме говорили, что она зверь. Мура слышала, как Дед говорил: «На Ученом совете она защищала себя как зверь». Мура была уже достаточно взрослая девочка, чтобы понимать переносный смысл разных слов и выражений: «зверь» не означало, что Анькина мама на Ученом совете бросилась на других ученых и начала рвать их зубами и царапать когтями. «Зверь» означало, что Анькина мама твердо придерживается своих принципов.

Кроме того, что Мура редко путешествовала, она еще никогда не ночевала вне дома. В лагере ночевала, но об этом лучше не вспоминать, а в гостях ни разу не ночевала, вообще ни одного раза, ни у кого! А ведь пижамная вечеринка – это почти самое интересное, что бывает в жизни.

Пижамная вечеринка – современное выражение, но в те времена такое тоже было, тогда это называлось не пижамная вечеринка, а «пойти в гости с ночевкой». Все в пижамах. Обычно раз пижама, то уже спать, а тут – пижама, но не спать. Объедаться конфетами и мороженым, вместо того чтобы чистить зубы, кидаться подушками, вместо того чтобы лежать с начищенными зубами в кровати… Ну, и конечно, заранее вырезать глаза на простыне, чтобы летать по квартире как маленькое, но ужасно опасное привидение. Это же мечта любого разумного человека независимо от возраста, хоть тебе сто лет.

Казалось бы, что может быть проще, чем пойти с Лизой в гости к Аньке с ночевкой? Казалось бы, обычное дело. Но Дуся не считала, что им с Лизой пойти в гости к Аньке с ночевкой такое уж обычное дело. Для нее это было совсем не обычным делом. Ночевать у Аньки, считала Дуся, баловство.

Дуся говорила Муре:

– У тебя что, своего дома нет?! У тебя дома много дел.

– Ночуют ночью, – возражала Мура, имея в виду, что ночью не нужно мыть посуду и подметать пол, тем более она и днем этого не делает.

– Нет, не ночью, – возражала Дуся, имея в виду, что не разрешит, хоть Мура тресни.

На самом деле причина была совсем не в том, что посуда не мыта, пол не метен и уроки не сделаны. На самом деле у Дуси имелась другая причина, тайная. Это был такой большой секрет, что Дуся даже самой себе не признавалась и лишь однажды случайно этот секрет приоткрыла.

«Вы там будете разговаривать…» – сказала Дуся.

Вот какой это был секрет: Дуся хотела сама разговаривать с Мурой, хотела, чтобы Мура всегда была дома. Зачем? Ну как зачем? Чтобы ее кормить, чтобы ею командовать, говорить: «Почему уроки не сделаны?! Подать сюда того Ляпкина-Тяпкина, у которого уроки не сделаны!» – и скорей-скорей кормить того Ляпкина-Тяпкина сырниками или температуру мерить. В общем, по всему было ясно, что не видать Муре ночевки у Аньки как своих ушей, Дуся ни за что не разрешит ей хотя бы раз переночевать, хотя бы полночи переночевать, хотя бы одну минуточку переночевать…

Мура Аньку утешала (она была уверена, что Анька также мечтает о Муриной ночевке, как она сама):

– Еще ни одной мечты у меня не было, чтобы не сбылась! Смотри: коляска кукольная есть? Есть! Холодильничек для пупсиков есть? Есть! Все мои мечты сбываются. Мы с тобой еще поночуем вместе, вот увидишь!

И Анька увидела.

Мура долго готовилась к путешествию, ей не верилось, что когда-нибудь это произойдет, – они пойдут на вокзал и сядут в поезд, у них с собой будет большая сумка, а в сумке много красивой одежды, чтобы две недели переодеваться, пижамы в цветочек, зубные щетки, книжка про Незнайку и простыня. Мура все еще не отставила надежду побыть привидением, – она обязательно захватит с собой простыню для игры в привидения, ту самую, где уже были вырезаны глаза, чтобы уже все было готово и можно было сразу начать. А пупсики в этот раз не поедут, поедет Барби, она ведь тоже хочет мир посмотреть и себя показать.

Дуся, конечно, заранее научила Муру, как она должна вести себя в гостях: скромно. В первую очередь скромно.

– А во вторую очередь? – спросила Мура.

– Приветливо. Улыбаться. Улыбаться не означает хохотать во все горло! Гоготать, как козел, тоже не означает.

Разве козел гогочет? Мура не стала уточнять: гогочет гусь, а козел блеет, вот так – «бе-е-е». Она не собиралась ни гоготать, как гусь, ни блеять, как козел. Она собиралась быть привидением, не более того.

– Прочитаешь стихотворение. Если попросят. Самой привлекать к себе внимание не стоит. Но если попросят, то почему бы не прочитать?..

На случай, если Муру попросят читать стихи, Дуся повторила с ней «Буря мглою небо кроет». Мура знала наизусть почти всего Пушкина, но лучше всего она читала именно это стихотворение, очень выразительно:

– Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя; то, как зверь, она завоет… у-у-у… то заплачет, как дитя… пи-пи-пи…

За дитя Мура пищала, как младенец тюленя, младенца тюленя она видела в передаче «Ребятам о зверятах».

Случается, что человек так хорошо читает стихи, что его просят еще почитать. На случай, если Муру попросят почитать на бис, Дуся повторила с ней несколько глав «Евгения Онегина».

– Помни, что ты ребенок из хорошей семьи и росла на Пушкине, – немного нервно сказала Дуся.

– Я не на Пушкине росла, а на этом диване, – поправила Мура. – Вообще-то Анькины родители и без Пушкина знают, из какой я семьи… чего ты так волнуешься?

– Не чего, а почему… – Дуся задумалась: действительно, почему она так волнуется? Ну, скорей всего, потому что Мура впервые ехала в гости в чужой дом, и Дуся как будто сдавала экзамен по воспитанию Муры, хотела сдать его на пятерку или хотя бы на пятерку с минусом.

– Вот еще что. В гостях принято хвалить еду. Радуйся всему, что тебе предложат. И я тебя умоляю, не приставай к взрослым со своими разговорами.

Это Дуся несколько раз повторила, – чтобы в гостях Мура не приставала к взрослым со своими разговорами. Нет, она не надеялась, что Мура вообще будет молчать. Но можно хотя бы надеяться, что она будет молчать, пока к ней не обратятся? Можно надеяться, что она покажет себя с лучшей стороны? Мура сказала, что да, можно надеяться.

Всё, чего ждешь, обязательно когда-нибудь происходит, и вот они поехали. В купе, как известно, мало места – между нижними полками столик, и все, но, как правило, всем удается путь от входа в купе до своей полки спокойно проделать, всем, кроме Муры. Мура, как только в купе вошла, так сразу со стола стаканы упали. Мура почему-то все время все задевала руками, плечами, боками. Нельзя сказать, что у нее были такие уж длинные руки, широкие плечи и толстые бока, что они никуда не помещаются и она все задевает, опрокидывает. Просто так уж было, и все, потом само прошло, без лекарств.

У Лизы с Мурой, кроме сумки с нарядами, был с собой пирог с капустой: Дуся испекла пирог и дала им с собой, потому что неприлично приезжать в гости с пустыми руками, только с пирожными из «Севера» для Аньки, набором шоколадок для Аси, конфетами «Белочка» для Анькиной мамы, бутылкой коньяка для Анькиного отца. Ехать в Таллин 7 часов 15 минут, за 7 часов 15 минут пирог даже остыть не успеет, тем более он едет с комфортом, в отдельной сумке, завернутый в два слоя папиросной бумаги.

И вот они приехали в Таллин. Мура думала, что это будет как будто они приехали на дачу, – на платформе табличка «Комарово», а тут будет табличка «Таллин», под ней Анька стоит, встречает. А позади нее Эстония.

Но было не совсем так. Сначала они в очереди стояли, чтобы из вагона выйти. Потом долго ждали, чтобы обратно в вагон войти: они сумку с пирогом забыли. Потом сумка с пирогом с капустой потерялась, потом нашлась, потом они капусту с перрона собирали. Потом Мура прямо на перроне простыню для привидения вытащила и краски, чтобы привидению рот нарисовать. Потом туалет искали, потом нашли и там Муру в раковине мыли. Лиза сказала: «Чтобы я еще хоть раз взяла тебя с собой!..», как будто Мура одна виновата, что пирог на перроне уронила.

Наконец все встретились, Лиза с Анькой так громко смеялись, так радовались, что под ними перрон закачался. Лиза кричала «а-а-а», Анька кричала «а-а-а», Мура кричала «а-а-а», маленькая Ася тихо стояла. «Может быть, сразу же мне город покажете, сумка с пирогом не тяжелая, пирога в ней уже нет», – предложила Мура, но они поехали прямо домой.

Мура, в принципе, не возражала, ей хотелось как можно скорей приехать домой и уже начать ночевать. Она думала сразу же нарядиться привидением и войти в дом уже в простыне, чтобы сразу же Анькиных родителей, Асиных бабушку с дедушкой, напугать. Ася сказала: «Ты, наверное, с ума сошла, бабушка нас ждет обедать!» Мура согласилась: и правда, никто еще не видел, чтобы привидение сидело за столом и обедало, оно обычно где-то наверху воет. Но как же ей не нравилась Ася!

Ох, как же Ася ей не нравилась! Например, ей не нравилось, как она одета: в белое кружевное платье с пышной юбкой, как будто она снежинка на новогоднем празднике, а на Мурином, тоже белом, с кружевами, платье – на животе пятно, потому что Муру в туалете на вокзале от краски отмывали. На голове у Аси огромный голубой бант, голубой бант Муре особенно не нравился: она бы сама хотела иметь такой бант. Мура была неравнодушна к бантам.

– Ася, ты хочешь спать в одной комнате с Мурой? – спросила Анька.

Видите, видите?.. Ася очень важная! Ее спрашивают, ее уважают! А Мура, получается, не важная, Муру, получается, не уважают, Мура, получается, спи где скажут?..

На самом деле Мура ужасно, просто ужасно нервничала: она впервые ехала в гости к незнакомым людям, да и Дуся перед отъездом ее сильно озадачила.

– Ах, да, чуть не забыла, – сказала Дуся, когда они уже стояли с пирогом в прихожей, – ты с Асей сразу же подружись, ты ведь понимаешь, что если приехала в гости, то из приличия нужно дружить.

Это было странно и необычно: Муру никогда не просили ни с кем подружиться, да еще таким взволнованным голосом. Считалось, что это Мурино личное дело, с кем дружить. Она видела противную Асищу сто лет назад, понятно, что Ася и сейчас ей не понравится! Дружить из приличия по щучьему велению, по Дусиному хотению – это как? Сверху улыбаться, а самой думать: «Фу, какая противная!»?..Асиных бабушку с дедушкой Мура тоже заранее стеснялась. Может, лучше было бы ей не ездить в гости?..

Мура в квартиру вошла, и сразу с тумбочки в прихожей все упало – книги, журналы, очки… Она за спиной сжала руки, приготовилась знакомиться и стихи читать, но тут из глубины квартиры раздался крик.

– Руки мыть! Кура ждет! Аня с Лизой, накрывайте на стол! – скомандовала Асина бабушка. Она была такая большая и строгая, что любой человек на земле вприпрыжку побежал бы накрывать на стол.

– Ой, кура! – с преувеличенным восторгом сказала Мура, как будто эта кура ее лучший друг. Дуся учила ее радоваться всему, вот она и обрадовалась куре.

Анька с Лизой посмотрели друг на друга и засмеялись, вместе они совершенно иначе себя вели, чем по отдельности. Вместе они становились как будто совсем маленькими и все время смеялись, посмотрят друг на друга и засмеются. Никто не знал, чему они смеются. Это всем было немного неприятно: каждый думал, а может быть, это они над ним смеются…

– Вы что, в детство впали? Вы знаете, что смех без причины – признак дурачины? – сказала Асина бабушка.

Асиным бабушке с дедушкой нужно было уехать на две недели по делу, но перед отъездом они хотели пообедать все вместе.

…Мура съела бульон с рисом и решила, что пришло время поговорить о том о сем. Конечно, она не забыла, что ей велели молчать, пока ее не спрашивают. Но ее уже довольно давно не спрашивали! Она уже успела бульон съесть, а ее все не спросили! А что, если ее вообще не спросят и она не сможет показать себя с лучшей стороны?

– Знаете, я ведь не знала, какой вы зверь: крупный вроде тигра или домашний зверек вроде кролика или морской свинки. Вы на крупного больше похожи… У вас на первое – куриный бульон, на второе – кура с пюре, а на третье что, куриный компот? Мы куру каждый день едим, только сегодня не ели, потому что на поезде ехали…

Асины бабушка с дедушкой смотрели на Муру с недоумением. Им было хорошо знакомо имя ее деда, он, можно сказать, мировая величина. Они сварили куру. Но такого они не ожидали! Они ожидали совсем другого: интеллигентного общения, чтения Пушкина, мягкого юмора, тонких улыбок. А не человека, которого хочется немедленно поставить в угол.

– Может, стихи почитаешь? – мрачно сказала Асина бабушка.

Мура кивнула, сосредоточилась, – читать стихи ей было легко и привычно, – и начала громко, с выражением:

– Ты уверена? – сказал Асин дедушка, будто сравнивал то, что всю жизнь было в его голове, с Муриными словами.

– Мы с Дусей так учили, – подтвердила Мура.

Она уже имела с этой шуткой большой успех и сейчас надеялась, что все ее оценят. От повторения шутки становятся только смешней, правда одна Мура знала, что это повторение. Она уже почувствовала себя человеком, который в гостях так удачно пошутил, что стал для хозяев почти своим.

– Не может быть, чтобы вы так учили!.. – удивился Асин дедушка.

– Да, они с Дусей так учили: товарищ Милипискин, бобёр не виноват, мы ехали в сосиске и врезались в салат! – без улыбки сказала Лиза, она тоже любила пошутить.

Но никто не засмеялся, то есть почти никто – Лиза с Анькой посмотрели друг на друга и засмеялись, но Мура поняла, что они смеются не ее шутке, а над ней… а Ася даже не улыбнулась, бедная девочка, у нее совсем нет чувства юмора, и Асины бабушка с дедушкой не улыбнулись, бедные бабушка с дедушкой, у них тоже нет чувства юмора… В общем, если до Милипискина Мура хоть и не вполне уверенно себя чувствовала, но все же начала немного расслабляться, то после Милипискина опять сжалась и даже подумала, что напрасно она сюда приехала, сидела бы дома с Дусей, ходила бы в школу и там шутила…

До конца обеда Мура не сказала ни слова, как ее учила Дуся, но после еды хочешь не хочешь обязательно нужно сказать «спасибо». Мура скромно сказала «спасибо за куру» и спросила Асиных бабушку с дедушкой:

– Скажите, пожалуйста, а вы не опаздываете?.. Просто понимаете, идеев очень много. – Мура имела в виду простыню в сумке, она уже поняла, что при них не получится полетать привидением.

– Ты слышал? У нее много идеев, – обеспокоенно сказала Асина бабушка мужу и, понизив голос, стала советоваться с ним, стоит ли им уезжать на две недели, не лучше ли будет остаться и присмотреть за Мурой.

Но они все же уехали. Лиза с Анькой впервые остались с детьми одни на две недели и решили для начала пойти с девочками в парк, и Мура взяла с собой Барби в сумочке.

А в парке… о-о… в парке были машинки! Автодром. Мура больше всего любила кататься на машинках. В Таврическом саду, куда ее иногда водили на прогулки, был автодром, где у нее была своя любимая машинка, № 5, побитая спереди и сзади, но зато самая быстрая, работник аттракциона называл ее «шустряк». Мура была неплохим водителем: ездила быстро, как следует разгонялась и врезалась в соседнюю машинку.

Мура, конечно, отпихнула Асю от руля: Ася даже не пыталась сесть за руль, но Мура на всякий случай ее отпихнула. Она сама будет рулить! Будет носиться по автодрому, показывая свое мастерство, шнырять между машинками и почти ни разу не попадет в аварию.

– Думаешь, самое интересное – это толкнуть другую машинку? – снисходительно спросила Мура Асю.

Многие думают, что самое интересное – это толкнуть другую машинку, но так считают только неопытные люди. Устроить кучу-малу из нескольких машинок гораздо интересней, можно устроить такую кучу-малу, в которой все машинки застрянут. Если повезет, конечно.

Мура еще никогда столько раз подряд на машинке не каталась! Лиза и Анька сели на скамейку и начали разговаривать, только и слышно: а ты, а я, а ты, а я… Как будто они были близнецы-сестры, злой волшебник их разлучил и они сейчас нашли друг друга, в Таллине у автодрома. Они разговаривают, а Мура с Асей уже который раз катаются, пятый или четвертый, может быть, седьмой. Лизе с Анькой не жалко денег на машинки, лишь бы девочки не мешали им разговаривать.

Мура думала, что скучной Асе хотя бы нравится кататься: она все это время с закрытыми глазами сидела, вцепившись в борт машинки. На пятом круге Мура как следует разогналась и врезалась в машинку № 7, за машинкой № 7 она давно охотилась. Мура от сильного толчка подскочила вверх, чуть из машинки не выскочила, и засмеялась так, что рыжие кудряшки замотались взад-вперед. А вот скучная Ася даже глаза не открыла. Мало того, что на ней чистое платье и у нее нет чувства юмора, так она еще и спит на ходу!

– Открой глаза, здесь интересно! – предложила Мура.

Ася открыла глаза, и ее вытошнило. «Какая все же странная девочка, жаль, что ее вытошнило на землю, а не на платье», – подумала Мура.

После того как Асю отвели в туалет, умыли, привели обратно такую же чистую и аккуратную, Анька спросила: «Ну что, вы подружились?» С Анькиной стороны отнестись к Муре как к несмышленышу, способному подружиться с чужим человеком в машинке, было маленьким предательством, но взрослые часто предают вот так, невзначай. Мура фыркнула – нет, не подружились!..

И тут Анька заплакала. Она, конечно, не потому заплакала, что девочки не подружились, ей соринка в глаз попала. Поднялся сильный ветер, ей в глаз залетела соринка, и полились слезы. Анька сказала: «Ася, дай мне твой платочек». Но Ася не дала. Вытащила красивый кружевной платочек из кармана платья, молчит, вся дрожит и горько кривится, чуть не плачет, но платочек не дает. Она и хотела бы дать платочек, но видно, что не может. И сквозь слезы бормочет: «Жалко платочка, жалко».

Ничего себе, подумала Мура, жалко платочка собственной маме! Вот это да, вот это жадная-прежадная жадюга! Мура мысленно сняла шляпу перед такой жадностью, почувствовала почтение к Асиной жадности, как к чему-то огромному, как бегемот или слон. Но куда больше удивилась, что Асю за жадность не заругали! Анька не сказала: «Ты плохая девочка, жадина!», она сказала: «Не плачь, не хочешь давать платочек – не надо». Муре очень понравилось, как Анька воспитывает ребенка. Как будто Ася имеет право быть жадиной. Как будто Ася имеет право быть собой.

Мура была тайной жадиной, доброй по принуждению… Она до школы нечасто детей видела, но совсем маленькой все же иногда играла в песочнице. И если кто-то вдруг потянет к себе ее формочку, или совок, или ведерко, говорила: «Мое!» Слово «мое» было такое красивое, такое сладкое, – мое, мое, мое… И тут же раздавался Дусин голос: «Нехорошо говорить „это мое!“, с тобой никто играть не будет, с тобой никто дружить не захочет, бу-бу-бу, бу-бу-бу…» Няня была еще хуже, она как рявкнет: «Быстро отдай мальчику ведро!» Скажите, пожалуйста, почему Мура должна быстро отдать свое ведро?..

«Нужно давать свои игрушки поиграть, – объясняла Дуся, – иначе ты будешь играть одна». Да ведь Мура именно этого и хотела – играть одна своим ведерком и своим совком! Нужно давать свои игрушки поиграть? Но ведь так можно далеко зайти: нужно давать свои вещи поносить, давать свою еду поесть, давать свою кровать поспать. Лиза говорила: «У жадин не бывает друзей, ты ведь хочешь иметь друзей, как я?» Но Муре не нужно столько друзей, как у Лизы, чтобы они постоянно роились в доме, как пчелы.

Все Муру в один голос уверяли, что быть жадным плохо. Ни один человек не хочет быть плохим, и Мура в школе стыдилась показать, что ей жалко своих тетрадей, блокнотиков, карандашиков, но ей было, было жалко! И в душе Мура знала, что она плохая.

– А у меня Барби есть, – неожиданно для самой себя сказала Мура и удивилась, зачем она это сделала, ведь представить, что Барби коснутся чужие руки, было физически больно.

– Не показывай, тебе же жалко. Или покажи из своих рук, а если из своих рук тоже жалко, тогда не надо.

Мура вытащила из сумки Барби, показала из своих рук. Ася замерла. Тогда Барби была большая редкость, Ася, к примеру, никогда Барби не видела. А эта Барби была особенно прекрасна, потому что она была тут и ее можно было потрогать. Ася хотела потрогать Барби одним пальчиком, но не решилась.

– А хочешь… хочешь подержать? – сказала Мура, и сердце у нее скакнуло вниз-вверх, и еще раз вниз-вверх…

Ася покачала головой – нет, она не хочет Муру такому испытанию подвергать.

И тут Мура ясно поняла: этот человек в голубом банте ее друг на всю жизнь.

Муре говорили: «Отдай, иначе с тобой никто не будет играть». Получалось, чтобы с ней играли, нужно отдать то, что ей дорого. Как будто покупаешь дружбу! А теперь у нее друг есть, настоящий друг, не купленный. Друг ведь это кто? Это тот, кто тебя понимает, кто твою Барби жалеет для себя самого, как свою. Родная душа. Родная душа понимает, как Муре жалко Барби. Вот так находишь друга и становишься не один.

Но не за тем Мура приехала в Таллин, чтобы на машинках кататься, машинки и в Таврическом саду есть, в получасе ходьбы от Муриного дома. Она приехала, чтобы ночевать.

И Мура с Асей начали ночевать. У Муры было настоящее счастье: они по очереди наряжались в простыню и бегали друг за другом, кидались подушками, разбили большую вазу, играли с Барби и заснули в одежде на диване.

А когда проснулись, в Муру почти сразу же влюбился мальчик.

Многим удается прожить некоторое время без любви, Ася, к примеру, никогда еще не была влюблена, а вот Мура всегда была влюблена: в девочку в белой шубке, в Дядюсашу, в старшего мальчика в лагере, в мальчика, который сидел в классе в соседнем ряду, ради этого мальчика она ходила в школу… Бывало так, что она была влюблена в нескольких людей одновременно, например, любовь к Дядесаше мирно уживалась со всеми другими любовями и не становилась от этого меньше. Мура всегда была влюблена, но в нее еще никто не влюблялся, а тут впервые мальчик в нее влюбился.

…Когда девочки проснулись, было уже утро. Лиза с Анькой сидели на кухне разговаривали, спать не ложились. На вопрос: «Может, завтракать будем и гулять пойдем?» ответили: «Дайте поговорить хоть минутку… Что вы за люди, не можете дать поговорить! Позавтракайте сами, чем бог послал, например, вчерашней курицей с пюре, и идите сами гуляйте, здесь полный покой и безопасность, только через дорогу переходить нельзя».

Мура была страшно довольна, не зря она в Таллин приехала ночевать: ночь была прекрасная, она нашла себе друга, а теперь они с Асей целых две недели будут одни гулять.

Девочки позавтракали, чем бог послал, сахарным песком и вареньем, и пошли гулять. Ася сказала, что здесь, в Таллине, очень строгие правила: если что-то не так, то сразу милицию вызовут. Сначала они в подъезде постояли, очень тихо: шуметь нельзя, если соседи услышат, то сразу милицию вызовут. В подъезде у них немного приключений было. Сначала их облаяла соседская собака на поводке, потом они от собаки спаслись, вот и все приключения. В подъезде много приключений не бывает. Но, это, Мура решила, даже хорошо, у нее создалось такое впечатление: что ни сделай, сразу милицию вызовут.

Вышли на улицу, а там дети играют, они стояли рядом, смотрели, пока их не позвали играть. Мура с Асей действительно стали друзьями. Друзья всегда вместе становятся другими: Лиза с Анькой вместе становятся маленькими, а Мура с Асей вместе стали очень смелыми. Если бы не смелость, они бы отказались с чужими играть, но, по Муриным прикидкам, смелости у них стало больше в шесть раз, у нее смелость выросла в четыре раза, а у Аси в два раза.

Среди детей было три мальчика и пять девочек. Играли в мяч, в прятки, в домики, в догонялки, в доктора. В доктора Муре было неприятно играть, оттого что в углу двора между стенами было темновато и они как будто делали что-то неразрешенное. Одна из старших девочек была доктором, все к ней в очереди стояли, и она всех по очереди расспрашивала, что болит, слушала ухом и делала уколы тонкой проволочкой. Сказала Муре: «Спусти трусики, я сделаю укол». Муре было неловко сказать, что она не хочет, – всем делают, а она одна не хочет. Она сказала: «Делай укол через платье», и девочка сделала укол через платье, но все равно осталось чувство чего-то волнующе запретного. Потом опять играли в мяч и в догонялки, и это чувство ушло.

«Как погуляли?» – спросили Лиза с Анькой. Девочки сказали: «Хорошо». – «Вот и гуляйте с детьми, можем вам мяч купить и ракетки для бадминтона».

На следующий день опять играли, теперь доктором был мальчик, тот, который, как потом оказалось, влюбился в Муру. Влюбленный мальчик сказал Муре: «Укол только в голую попу». Мура ему показала язык и толкнула, потом он ее толкнул, и они с Асей убежали. Очень быстро бежали, но мальчик их догнал, кинул в Муру мяч, но не попал, попал в Асю. На следующий день мальчик принес Муре мороженое. Девочки сказали: «А-а, мороженое, он в тебя влюбился».

На следующий день мальчик оплевал Муру промокашкой, это было противно и негигиенично, лицо у Муры было мокрое. Девочки сказали: «Теперь уж точно влюбился». Мура не стала спорить, девочки сказали это завистливо, словно она стоит на пьедестале, и она не захотела с пьедестала слезать, но мысленно возразила – любовь не такая! «Влюбился» – такое прекрасное слово, будто на ветру плещется флаг, и означает совсем другое. Ее любили Дуся, Дед, Вторая, Лиза, Анька, учительница в школе, и никто из них не плевал в нее промокашкой и не требовал подставить под укол голую попу. Их любовь означала, что они заботились о ней, любовь – это когда заботятся и защищают, а не когда обижают.

Но, очевидно, Мура была не права, и любовь бывает и такая: вечером, когда они с Асей шли домой, мальчик догнал их, сказал Асе: «Ты, малышня, отойди в сторону», а Муре: «Я в тебя влюбился, а ты в меня?» Мура на секунду задумалась, сказать «нет» было неловко, как-то слишком резко… «Я нет», – ответила Мура.

– Давай расскажем? – предложила Ася.

– С ума сошла? Это наша личная жизнь!

На следующий день Мурина личная жизнь стала достоянием общественности. То ли мальчик рассказал маме или старшей сестре, то ли девочки со двора рассказали взрослым, что мальчик пропадает от любви к приезжей Муре, и – поверить в это трудно, но было именно так – к Лизе пришла – нет, не мама мальчика, а соседка-учительница, не скандалить, конечно, и не требовать, просто поговорить по душам.

Мура с Асей подслушивали в четыре уха, но не все расслышали. Учительница сказала: мальчик очень ранимый, вечером плакал, дети должны дружить, а не доводить друг друга до слез… он так проявляет к ней внимание… сами знаете, что такое мужчины… если ты женщина, так уж будь любезна… посвятить себя мужчине… готовиться к будущей семейной жизни… скажите ей «ты же девочка».

Мура нередко слышала фразу «как тебе не стыдно, ты же девочка». Был случай, когда она, года в три, на такой упрек ответила: «А если я буду мальчик?» Все так смеялись, что она поняла: никаких «если», девочка так девочка, мальчик так мальчик. Девочке нельзя громко говорить. Девочке нельзя толкаться. Девочка должна уметь решать проблемы миром, девочка должна…

Подслушанное «если ты женщина, так уж будь любезна» звучало неопределенно, но главное Мура поняла: принадлежность к женскому полу налагает на нее определенные обязательства: она обязана терпеть промокашку, терпеть, молчать и страдать – это раз. И посвящать себя мужчине – это два. Девочка должна быть скромной и радоваться, что к ней проявляют внимание, иначе она никогда не выйдет замуж.

Учительница сказала, что Мура не должна быть такой жестокой, должна этого мальчика пожалеть, у него сложные семейные обстоятельства, неблагополучная семья, что-то вроде того, что у мальчика нет отца и мама уборщица и еще пьет, а Мура из благополучной семьи. Получалось, что Мура должна подставлять лицо для промокашки не только потому, что она девочка и это готовит ее к будущей семейной жизни, но и из классовых соображений: она благополучная, а мальчик неблагополучный.

Можно сказать, что учительница была непроходимой дурой и транслировала свои понятия о женской доле. Возможно, она сама натерпелась от какого-то хулигана. Прошло всего около полувека, и все изменилось, но тогда… тогда Лиза с Анькой отнеслись к мальчику снисходительно, а к Муре как к спесивой принцессе – в нее влюбился свинопас, а она его не жалеет, пренебрегает им и вообще «с жиру бесится». Мальчика было жалко, и им даже в голову не пришло, что защищать нужно и Муру тоже, – она ведь благополучная, она должна.

– Вашей Муре должно быть стыдно, она должна отнестись к нему мягко, пожалеть… Она безжалостная девочка, вы должны воспитать в ней человеколюбие!

– Что от нас требуется? Отдать Муру замуж за этого страдальца? – спросили смешливые Лиза с Анькой, но с Мурой поговорили.

Лиза сказала: «Мура, нельзя обижать человека, которому ты нравишься, любая любовь – это подарок». Анька сказала: «Ася, не будь такой букой, будь как Мура, а то не будешь иметь успех». Мура не хотела не быть букой, она хотела быть собой, но, очевидно, чтобы иметь успех, нужно было не быть собой.

– Так что мне делать? – не поняла Мура.

– Ну… заботься о чувствах других людей, а не только о своих… – сказала Лиза, на этом воспитательный процесс закончился.

Заботиться о чувствах человека, который хочет сделать тебе укол в голую попу? Терпеть, что в тебя плюются промокашкой? Очевидно, раз уж она девочка, придется выйти за него замуж, не сейчас, конечно, а потом, ничего нельзя было поделать…

Несмотря на такой поворот событий, Мура с Асей продолжали гулять. Почему? Гулять было интересно, да и никакой драмы не было. Насчет того, чтобы спустить трусики и показать попу, вопрос решился навсегда, – нет. И кое-что все-таки можно было поделать!

Мура решила, что будет бороться с его любовью. Вернее, бороться против его любви. Как? Дед говорил: если не можешь сделать то, что ты хочешь, сразу – делай по одному шагу в день, и маленькие шаги превратятся в большой смелый путь! И Мура решила, что будет делать по одному маленькому смелому шагу в день.

Мура придумала, что они с Асей с балкона скинут на мальчика бомбу. О нет, Мура не дурочка, чтобы настоящие бомбы кидать! Это же Таллин! Эстония! Тут из-за одной настоящей бомбочки сразу милицию вызовут! А вот как надо: берешь бутылку, наливаешь в нее воду и сидишь в засаде, ждешь.

Они сидели в засаде долго, полчаса или больше, но мальчик не появился, может быть, он был занят или заболел. Тогда они решили, пока мальчика нет, кое-что сделать: взять дуршлаг, в котором фрукты моют, и лить в него воду из бутылки на прохожих. Тут вся суть была в том, чтобы прохожие думали, что идет дождь. Мура вовсе не хотела людей пугать! На голову им воду лить не хотела, они ведь могли милицию вызвать. Она хотела, чтобы на них просто пошел весенний легкий дождь.

Было бы идеально, чтобы прохожие подняли голову, – тогда в этот момент пойдет весенний легкий дождь. Но, чтобы прохожие подняли голову, нужно как-то привлечь их внимание. Сначала Мура кричала: «Товарищ Милипискин!» Но прохожие думали, что это не им кричат, и не смотрели вверх. Тогда Мура стала кричать: «Внимание, внимание, говорит Германия! Сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом!» и «С неба звездочка упала прямо Гитлеру на нос, вся Германия узнала, что у Гитлера понос».

Вот теперь прохожие больше стали обращать внимания: кто-нибудь поднимет голову, а там – одна девочка подносит бутылку с водой, другая льет воду через дуршлаг, как будто дождь идет, не на головы, конечно, а то милицию вызовут, а так, рядом. Это как раз было самое трудное – чтобы не на головы, а рядом.

И посреди всего этого веселья раздался в звонок в дверь. Милиция, догадалась Мура, и ей стало очень страшно: сейчас их в милицию заберут за весенний легкий дождь. Лиза с Анькой не открывают двери милиции, потому что спят, одна на диване, другая на раскладушке, всю ночь разговаривали, а теперь, когда милиция пришла, как раз спят. Их разбудят и тоже в милицию за то, что детей без присмотра оставили. Асины бабушка с дедушкой сегодня приедут, а все в милиции.

Мура решила хотя бы Асю спасти: она Асе заткнула уши, чтобы та не слышала, как милиция звонит в дверь. Но милиция не уходила, милиция стучала в дверь и звонила в звонок. Асе сквозь затычки было неважно слышно, а Муре прекрасно слышно, и это было очень страшно.

– А давай петь, как в кино, когда фашисты пришли, но никто не боится, – предложила Мура и запела: «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца, собою затми белый свет…», они эту песню в школе учили на уроке пения. На словах «Не хочется думать о смерти, поверь мне, в шестнадцать мальчишеских лет!..» Мура стала жалеть Орлёнка и чуть не заплакала, она все-таки была еще не совсем взрослая, хоть и старше Аси.

И вот такая картина: милиция стучит в дверь и звонит в звонок, Мура поет, Ася плачет, Лиза с Анькой спят. Через некоторое время дверь открылась, не сама открылась, ее открыли специальным инструментом. Сначала вошел один милиционер, за ним второй, оба в форме, за ними Асины бабушка с дедушкой. И все с изумлением увидели двух спящих мам, одну на диване, другую на раскладушке, и рядом с ними двух девочек, одна плачет, другая поет.

– Товарищ Милипискин, бобёр не виноват, – сквозь слезы сказала Ася милиционеру, от ужаса еще и не такое скажешь. Оказывается, во время того злополучного обеда она внимательно слушала стихи Пушкина в Мурином исполнении.

Почему Асины бабушка с дедушкой пришли вместе с милицией, объяснялось просто: они забыли ключи. Приехали домой, позвонили в дверь, звонили-звонили, им никто не открывал, они слышали только песню и плач, вот им и пришлось вызвать милицию.

– Я не знаю, что я с ними сейчас сделаю! – сказала Асина бабушка милиционерам. – Они тут все в детство впали, все вчетвером!

– Да-да, мы не знаем, что с ними сделаем, – подтвердил Асин дедушка.

Милиция ушла. Перед уходом милиционеры по очереди погладили Муру по голове, по голубому банту. Мура была ближе к ним, чем Ася, которая на всякий случай держалась подальше.

Как только за милицией закрылась дверь, Мура сказала: «Нам, наверное, на вокзал пора», хотя они должны были уезжать только завтра. Дело в том, что у нее на голове был голубой Асин бант. И она думала, может, Ася так переволновалась, что не заметит, и она в ее голубом банте уедет.

Но Ася заметила. И сказала: «Раз ты уезжаешь, то отдай мне свой розовый бант». Мура хотела Асин голубой бант, а Ася ее розовый. Мура думала, что только ей всегда хочется не свое, но, оказалось, не только ей.

Ну, и конечно, их, всех четверых, Асина бабушка очень ругала:

– Не умеете жить сами, не беритесь! Не умеете ночевать, не беритесь! Больше ночи не будет!

Мура улыбнулась:

– Ха-ха-ха, больше ночи не будет!

Асина бабушка покраснела и сердито сказала Муре:

– Ты… ты…

Асин дедушка наклонился к ней и успокаивающе сказал:

– Товарищ Милипискин, не ругайся… бобёр, в сущности… э-э… не виноват. Это и правда смешно. Даже ты не можешь отменить ночь.

Хотя отчасти может: вечером Асины бабушка с дедушкой забрали Муру ночевать к себе в комнату, решили, так будет безопасней. Сгребли Муру в охапку, как лиса петушка, и к себе в комнату, и выпустили только утром, когда нужно было идти на вокзал.

На прощанье Асина бабушка сказала: «Мура, теперь, когда ты будешь у нас в гостях, я буду твоей бабушкой, а он… – она кивнула на мужа, – будет твоим дедушкой». «Я буду», – подтвердил Асин дедушка. Мура заметила, что он немного смешался и украдкой посмотрел, не расстроилась ли она, ведь ее Дед умер. Подумала, что Асин дедушка очень тактичный человек, но и она, Мура, очень тактичный человек, поэтому ни за что не покажет ему, что расстроилась, и кивнула: «Да, конечно, пока я у вас в гостях».

В поезде Муре было грустно, нет, пожалуй, не грустно, а печально, тихо и светло, как бывает после буйного веселья и после чистого беспримесного счастья. Эти две недели были неистово счастливыми, как будто они обе вырвались из печали и в детство впали, и Лиза, и Мура… Счастливые две недели были и закончились. Но вот о чем важном Мура размышляла: тётя Беба сказала, что все переживут плохие времена и будут счастливы. Так и вышло: они две недели были счастливы. Мура еще раз решила, что к тёте Бебе стоит прислушиваться. Если прислушаться к тёте Бебе, то станет ясно: есть очень большая надежда на счастье.

Тараканище

В этот плаксивый день все начали плакать с утра. Плакса, конечно, плакал и ночью, но он не считается, потому что ему месяц, и он все время плачет, его тайное полное прозвище Плакса Чудовищный.

Утро началось как обычно: Лизин третий настоящий муж (отец Муры был «первый муж, отец ребенка», второй назывался между Мурой и Лизой «несостоявшийся», а третий «настоящий») уехал на работу, Мура с Лизой остались одни с Плаксой, через несколько минут пришла Дуся.

Дуся принесла кастрюлю, завернутую в полотенце, Мура надеялась, что в кастрюле блинчики с вареньем. С капустой тоже было бы неплохо, но Мура надеялась, что с вареньем.

– На улице кошмар, обычная питерская слякоть, – сказала Дуся.

Дуся прямо с порога бросилась на Муру со щеткой для волос: давай я тебя как следует причешу!.. И рукой Муру к себе подгоняла, как козу или корову. Мура вяло хныкала и вырывалась: когда ты еще не окончательно проснулся, а тебя уже причесывают, хочется причесывающую руку укусить.

Умывшись, Мура пришла на кухню завтракать, а там всё совсем плохо. Мало того, что за окном темно, так еще и в кастрюле оказалась гречневая каша. Не блинчики! Гречневая каша с молоком и с маслом. Пенка, противные масляные кружочки, от которых человека тошнит.

Мура гоняла в тарелке желтые масляные кружочки, стараясь прибить их к краю, по радио актер низким голосом, чуть подвывая, читал «Тараканище»: «Принесите мне сегодня ваших де-е-тушек, я сегодня их за ужином ску-у-шаю…» Лиза сидела напротив. «Расселась тут со своим ребенком…» – думала Мура.

Лиза вдруг заплакала. Именно вдруг: все было нормально, не считая каши, а она заплакала. Лиза плакала навзрыд, слезы катились по щекам, падали на Плаксу.

«Что с ребенком?!» – закричала Дуся, вбегая в кухню. Мура хотела сказать: «Со мной всё в порядке», но вспомнила, что теперь ребенок не она, теперь, когда кричат «Что с ребенком?!», имеют в виду Плаксу.

Дуся закричала: «Что с ребенком, что случилось?!» Лиза, плача, кивнула в сторону радио, мол, послушай сама, что случилось! Дуся испугалась, побледнела, бросилась к радио сделать громче.

– Ленинградцы, мужайтесь! Помните, мы – ленинградцы, мы все выдержим… – сказала Мура.

Фу, какая глупость так бледнеть и бросаться к радио, как будто могут объявить, что началась война, голод, эпидемия холеры, пришельцы высадились на Невском… У них с Дусей совершенно разное мировосприятие: она, Мура, уверена, что в мире ничего плохого не может случиться, тем более конкретно с ней, а Дусе кажется, что что-то плохое может случиться. Например, в любую минуту по радио могут объявить, – война.

Дуся покрутила ручку, и радио заорало. Низкий мужской голос громко сказал: «Бедные, бедные звери! Воют, рыдают, ревут! В каждой берлоге и в каждой пещере злого обжору клянут! Да и какая же мать согласится отдать своего дорогого ребенка – медвежонка, волчонка, слонёнка, – чтобы несытое чучело бедную крошку замучило!»

Лиза заплакала в голос: «О-о-о-о, о-о-о, отдать своего дорогого ребенка…» Мура тоже чуть не заплакала, от жалости к себе. Как же ей не плакать, как не жалеть себя, когда дома такое творится, Лиза совсем свихнулась, ревет, что Тараканище хочет съесть звериных детей. Представила, что несет своего Плаксу Тараканищу, и ревет. Психбольница по ней плачет. Мура покрутила пальцем у виска и сказала Лизе противным голосом: «Бе-е-е».

Дуся смотрела на них молча. По ее лицу было непонятно, чего ей больше хочется: всех пожалеть, или на всех накричать, или всех отшлепать. Она накапала валерьянки в рюмку, поднесла Лизе, Лиза отвела ее руку, Дуся сама выпила валерьянку.

– У тебя, Лиза, гормоны бушуют, – сказала Дуся, взяла у нее Плаксу, наклонилась над Плаксой и запела: «Где мой золотой котик?..»

Тут заплакала Мура. Это очень-очень обидно, когда в собственном доме других людей называют золотыми котиками, а тебя не замечают. Надо же, золотой котик!

– У тебя тоже гормоны бушуют, – сказала Дуся. – Гормоны отвечают за слезы и смех, человек может заплакать без причины или долго смеяться неизвестно чему…

– Как будто я не знаю, что такое гормоны!..А зато Дед любит только меня! – сказала Мура. – Дед любит только меня, он знает только меня, у него одна внучка, я!

Не то чтобы Мура каждый день такое выдавала… первый раз за всю жизнь сказала, потому что всему есть предел, и сегодня он наступил. Она давно поняла, что Дуся любит Плаксу больше, чем ее. Говорит: «он же маленький» и «ты уже большая». Ну и что?! Ей тоже нужна любовь. «Любви все возрасты покорны» означает, что людям в любом возрасте нужна любовь.

В школе Мура не плакала. Напротив, Мура очень сильно смеялась. В школе вообще неважно, что за окном – дождь или солнце, важно только то, что в классе происходит. На музыке (в шестом классе урок пения назывался «музыка») пели песню «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой, край родной, навек любимый, где найдешь еще такой». Учительнице не нравилось, что они недружно начинали, кто в лес, кто по дрова, и они много раз пели сначала.

Петров, который сидел за Мурой, шепотом спел ей в спину: «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой, кот плохой, такой ленивый…» Мура улыбнулась. Затем Петров спел: «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой, пёс дурной, зато красивый». Мура засмеялась.

Петров каждый раз пел разное. Мура смеялась все сильней. Когда Петров спел: «Свин большой, такой трусливый…», Муру выгнали из класса «за наглый смех».

– У меня гормоны бушуют, – уходя, сказала Мура, не могла же она сказать, что ее смешит Петров.

– Гормоны бывают у взрослых, а в шестом классе бывает двойка за поведение, – сказала учительница.

– Вообще-то странно, у взрослых за все отвечают гормоны, а мы должны сами за себя отвечать, – возразила Мура.

– Как же ты всем надоела своей болтовней!

– Ну уж прямо всем, говорите за себя, – сказала Мура, и Дусю вызвали к директору за Мурино хамство.

…Дуся с Мурой шли домой, Дусе не хотелось ругать Муру за хамство, потому что голова и руки у нее были другим заняты: голова мыслями, а руки сетками, в каждой руке по сетке. В одной руке сетка с картошкой и шляпой. Картошка у них закончилась, Дуся купила картошку, чтобы Муре пожарить. А шляпу она сняла и положила в сетку, сказала: одно из двух – или картошку тащить, или быть в шляпе.

В другой руке у Дуси очень важная сетка, в ней бутылочки с кефиром для Плаксы. В специальной молочной кухне выдавали бутылочки для детей. Плакса съедал свою еду, и Дуся относила пустые бутылочки обратно, а новые брала, и так она курсировала с бутылочками целыми днями – туда-сюда, туда-сюда… Плакса маленький, все вокруг него вертится, вся любовь, все страсти вокруг него, а Муре где любовь, где страсти?!

– Как сложно иметь ребенка, зачем вообще такие сложности, правда? – примирительно сказала Мура и оглянулась на Дусю, а Дуси нет.

Лежит на земле, то есть на асфальте, упала. В асфальте была трещина, в трещине камень, вот она и упала. Упала неудачно, ей было больно, правому колену и левому локтю. И очень обидно, потому что всякому обидно лежать в луже кефира. Бутылочки-то разбились.

– Всё пропало! Что ребенок будет есть?! – страшным голосом сказала Дуся из лужи.

Мура засмеялась: человек лежит в луже и беспокоится, что будет есть Плакса. Она так сильно смеялась, что даже покраснела.

Дуся кое-как из лужи выбралась, поднялась на ноги, посмотрела на разлитый кефир и рассыпанную картошку, колено потирает, и локоть у нее болит. Мура стоит, смеется, заливается – ха-ха-ха!.. Дуся сделала странную вещь. Она подошла к Муре совсем близко, подняла руку и дотронулась до Муриной щеки. Она совсем легонько дотронулась, не больно, но как будто дала ей пощечину. Мура мгновенно перестала смеяться, будто ее выключили. А Дуся в ужасе посмотрела на свою руку и заплакала, стояла и плакала прямо на улице, по лицу слезы текут.

Мура, конечно, поняла, что Дуся не от боли в колене плачет и не оттого, что картошка рассыпалась и кефир разлился. Она плакала оттого, что она в своей жизни никогда никого пальцем не тронула, и вот впервые тронула, и это оказалось ужасно.

Дуся вытерла слезы, покраснела и сказала:

– Знаешь что? С меня хватит. Я вам не нянька! Я ухожу к себе домой. А вы… вы заходите в гости и помните, что приходить в гости без звонка неприлично. Пока.

Вечером Мура с Лизой покормили Плаксу, постирали пеленки, развесили пеленки, уложили Плаксу спать. И сели пить чай, как два взрослых человека после того, как все дела сделаны и ребенок уложен.

– Как она там одна, бедная… – сказала Лиза.

– Бедная?! Она меня ударила! Я что, виновата в том, что она меня ударила?

Лиза не ответила, заснула, положила голову на руки и спит прямо за столом. А Мура пошла к Дусе, удобно, что Дуся живет двумя этажами выше. Это называется «удачный обмен»: была одна большая квартира, стало две маленьких рядом.

– Ты почему без звонка? – холодно сказала Дуся. – Вернись домой и позвони, спроси, можно ли прийти. А я скажу: нет, нельзя, я занята.

– Ага, занята, тебе нужно Тургенева читать, двенадцать томов.

Мура пошутила от испуга: Дуся не бросилась ее кормить, говорила с ней как с чужой.

– Но раз уж я тут, можно я спрошу? Ты к нам больше не придешь, мне теперь самой этого ребенка качать? Прости себя, пожалуйста, прости!..А Дед всё равно мой, только мой, а не Плаксы! Знаешь, что Дед мне сказал? Он сказал: «Вот тебе моя рука, Мура, она всегда тебя защитит».

– Сочиняешь? – подозрительно спросила Дуся.

– Нет, не сочиняю! Он сказал: «Вот тебе моя рука, она всегда тебя защитит, и никто никогда тебя не обидит…» Ну, чего плачешь, прости уже меня, я подросток… Прости бедную Муру в период полового созревания!

– Не «чего плачешь», а «почему плачешь». …Я всё думаю, как я могла тебя ударить… Мы же интеллигентные люди, у нас хорошая семья… Я никогда себе не прощу!..

Утром Дуся пришла с кастрюлей, завернутой в полотенце. Мура и не надеялась, что в кастрюле блинчики, наверняка каша… А там блинчики!

– Здорово, что мы неинтеллигентные, что у нас плохая семья… – приплясывала у кастрюли Мура. – Блинчики с чем? Ах, с варе-еньем?!