У Деда и Дуси было много друзей, Мура считала, что это и ее друзья тоже. Ей казалось, что ситуация выглядит так: все взрослые и все дружат. Друзья были старые и новые. Со старыми друзьями было спокойней, чем с новыми, потому что с ними можно было быть собой, они всё про Муру знали: что она любит разговаривать, леденцы и пупсиков. С новыми друзьями было интересней, чем со старыми, они ничего не знали про Муру, и можно было быть новой, немного таинственной Мурой. Мура хотела понравиться им, они хотели понравиться Муре, и все проявляли себя с лучшей стороны.

Девятого мая, в День Победы, Дед с Дусей и Мурой и котом поехали на дачу, в Комарово. Дуся была совершенно не дачный человек, не любила дачу, а любила Невский, Дед был дачный человек, любил комаровские сосны, не возражал против мух, и кот был дачный человек, а Мура, как и Дуся, была не дачный человек, побаивалась природу: природа все время ползала, жужжала, махала крыльями, залетала в окно и пачкала белые гольфы.

Девятое мая был для Муры знаменательный день, праздник, в этот день Дуся всегда говорила: «Кажется, Муре можно надеть гольфы». Муре разрешали гольфы! Белые гольфы красиво оттеняли синие коленки, это была одна из самых больших Муриных радостей.

На дачу всегда приезжали гости. В этот раз приехал один из Дедовых аспирантов, Дядясаша. Его все звали Дядейсашей, не только Мура (Муре не разрешалось никого называть «дядями» и «тетями»), – такой он был невысокий, худенький, совсем как мальчик, вылитый Дядясаша. Мура была в Дядюсашу влюблена.

Не надо думать, что если Муре семь, то ее любовь «детская». Мурина любовь ничем не отличалась от других любовей в мире: когда Мура видела Дядюсашу, что-то внутри нее пело и приплясывало, когда не видела, это что-то задремывало, а все в целом ощущалось как секретик или волшебный орден. Секретики Мура делала в углу участка под соснами, это называлось именно «сделать секретик»: серебряная конфетная бумажка – цветочек – стеклышко – присыпать землей – положить сверху памятную шишку. А волшебный орден была брошка с изумрудами, брошка прапрапрабабушки обезьяны Марии, которую Мура никогда не видела. Дуся говорила, что это очень дорогая, музейная вещь, Лизино наследство. Все думали, что Лизино наследство хранится в шкафу под простынями. Никто, ни один человек на свете не знал, что волшебный орден у Муры, под кроватью в большом спичечном коробке, чтобы на нем колдовать. Вот что такое была Мурина любовь – секретик души, волшебный орден. Мура влюблена – это значит, что внутри Муры ветер дует и море поет, и никто, ни один человек на свете об этом не знает.

Дядясаша никогда не спрашивал ее, как дела в школе и кем она хочет быть, просто катал на спине и подбрасывал вверх. Дед говорил, что Дядясаша боится девушек и влюблен в кого-то небесной любовью, у юношей в этом возрасте бывает такая небесная любовь, преддверие настоящей любви, и нежно улыбался Дусе, а Дуся нежно улыбалась Деду. Мура думала, а почему бы ей, Муре, не быть этим преддверием или даже настоящей любовью? Это сложно объяснить: с одной стороны, как человек с опытом и знаниями Мура понимала, что так, конечно, не было: Дядясаша хоть и молодой, но взрослый, и к ней у Дядисаши простосимпатия (Мура часто слышала, как Лизины подруги говорили друг другу: «Да ладно, у него к тебе простосимпатия»), с другой стороны, точно знала: у него к ней что-то особенное, больше, чем простосимпатия.

Зимой, когда Мура болела, Дядясаша подарил Муре кукольную мебель для пупсиков. Шкафик, диванчик, столик и стульчики. Он сначала спросил Дусю, будет ли ребенок рад кукольной мебели, шкафику и диванчику. И, кажется, еще речь шла о столике. Мура прекрасно поняла суть событий: во-первых, Дядясаша в нее влюбился, а во-вторых, только выздоровей, не увидишь столика как своих ушей, и специально долго болела.

Дуся говорила (а Мура слышала!), что невозможно было бы достать такую прелесть, Муре повезло, что Дядисашина мама работает в игрушечном магазине, и там эту прелесть распределяли между своими. Также Дуся говорила (а Мура слышала), что придет время, когда Дядясаша приведет к ним свою девушку. И вот оно пришло. Дядясаша приехал с девушкой!

Мура так разволновалась, что, увидев их издали, убежала из дома в дальние сосны на краю участка, сидела под сосной в шалаше, шалаш с прошлого года остался, но сильно осыпался. Собралась с силами, пришла в дом, а там Дядясаша есть, а девушки нет. Дуся повела девушку на залив как дорогого гостя.

Дядясаша всегда приносил что-нибудь к чаю: сушки, или пряники, или картошку из «Севера» и Муре леденцы. В этот раз Дядясаша принес холодильник. Настоящий пластмассовый холодильничек размером с ладонь, невыразимую прелесть! Холодильничек был такой пластмассовый, такой зеленый! Внутри, на полках, лежали настоящие продукты: настоящий пластмассовый хлеб, настоящее пластмассовое масло. Розовая ветчина с белым жирным бочком. Сыр, желтый, с дырками. Все же понимают, какое это счастье?

А также Дядясаша принес леденцы. Симпатичную круглую жестяную коробочку, на крышечке нарисованы цветы, белые лилии. Мура подумала, что леденцы она сразу съест, а с коробочкой еще успеет решить, что делать. Такую коробочку много для чего можно использовать: можно налить туда воду и выбросить из окна, можно насыпать в нее песок и играть в классики. Но, скорей всего, она будет хранить в ней волшебный орден.

Да, пожалуй, жестяная коробочка с лилиями больше подойдет для хранения волшебного ордена, решила Мура. Конечно, после того, как она съест леденцы. Сначала она как разумный человек съест желтые, самые невкусные, потом красные, потом зеленые, самые вкусные. Здесь возникает вопрос: если все люди больше любят зеленые и красные леденцы, зачем тогда желтые? Или же желтые леденцы, наоборот, очень нужны, чтобы всегда начинать с невкусных? Строго говоря, желтые не назовешь совсем уж невкусными, они просто не самые вкусные… Мура открыла коробочку. В коробочке сидел паук.

В коробочке сидел паук. Она думала, там леденцы. А там паук, собственной персоной. Это было О-О-О… У-У-У… УЖ-ЖАС… Ужас, вот что это было, УЖАС… Мура была вполне смелая девочка. Не боялась задавать вопросы незнакомым взрослым, хитрить не боялась, даже врать не боялась. Но кое-чего она все-таки боялась: пауков. Мура очень боялась пауков. Все об этом знали. Например, все друзья дома знали, что она боится пауков, и Дядясаша знал!

Сначала Мура онемела. Потом закричала так, будто ее режут. Прибежали все, кто был в этот момент дома. Дома были Дед с Дядейсашей, поэтому они прибежали вдвоем.

– Дядясаша, вы не знаете, почему ребенок орет, будто его режут? – спросил Дед.

– Знаю. Я положил ей в коробочку паука, – объяснил Дядясаша.

– Скажите, Дядясаша… я бы хотел узнать, у вас есть ум? – спросил Дед. Это было не грубо, он просто поинтересовался.

– Нет. То есть да, – сказал Дядясаша. – Я подумал, что это пойдет на пользу.

Дядясаша имел в виду, что это пойдет на пользу Муре, не пауку. Он хотел, чтобы Мура перестала бояться пауков. Считал, что бояться пауков – глупость. Можно бояться чего-нибудь по-настоящему страшного, например девушек. Но не пауков. Дядясаша также считал, что если Мура перестанет бояться пауков, то затем она перестанет бояться… перестанет бояться всего! Чего бы то ни было! Разве это не прекрасный план? Вот он и принес паука для ее же пользы.

Мура перестала кричать, замолчала от изумления, – ведь они с Дядейсашей близкие люди! Как мог Дядясаша подумать, что паук пойдет ей на пользу? Паук – это предательство всего особенного, что между ними было. То, что Дядясаша приехал с девушкой, не было предательством, это было интересно и волнующе, Мура была готова полюбить его девушку, а вот паук – это предательство любви.

– Мура, у тебя же есть кот, ты же любишь своего кота. – Дядясаша имел в виду, что кот – это животный мир, и паук – тоже животный мир, и тут стоит вопрос о хорошем отношении ко всему живому.

У Муры и правда был кот по имени Кот, а по породе британский кот. Британские коты не так уж сильно любят людей, они любят дом, в котором живут, но Мурин британский кот был особенный, ярко-голубой, и любил Муру, позволял ей себя гладить и даже иногда спал у нее на кровати. Она говорила: «Котик, сделай милость, поспи у меня на кровати», и Кот делал ей милость и спал.

– Мой Кот красивый, царапает меня, мягонький, пушистый… а паук сухой.

– Жаль, что ты любишь только мягоньких и пушистых, ведь сухим тоже нужна любовь, – сказал Дед. Он как-то быстро переметнулся на сторону Дядисаши.

Возможно, несправедливо любить пушистых и не любить сухих, но разве сердцу прикажешь? Нет, сердцу не прикажешь.

– Смотри, какой он не страшный, – сказал Дед и поднес паука к Муриному лицу, чтобы она получше рассмотрела, какой он не страшный. Дед рассчитывал, что Мура, увидев паука вблизи, рассмотрит, сколько у него ног и какие они, рассмотрит, есть ли у паука усы и какие они, и поймет, что паук – это не страшно. – Смотри, какие у него длинные ноги… Давай с тобой вместе считать, сколько у него ног: одна, две, три…

Мура сделала глубокий вдох, как ее учили на физкультуре, – вдох-выдох, и еще раз вдох. А потом принялась кричать. Мура кричала, Дед пытался ее обнять, но она отбивалась и продолжала кричать.

…– Ну что, Дядясаша, мы с вами довели ребенка до истерики, – раздумчиво сказал Дед. – Уберите, пожалуйста, паука в коробку.

– О-О-О-О-О! – отозвалась Мура и начала икать. У нее была такая особенность, она икала от слез, а иногда просто оттого, что испытывала сильные чувства.

– Паука нет, – доложил Дядясаша, – он уполз.

Паук тем временем уполз! Выполз из коробочки и уполз по своим делам: сплести паутину или просто осмотреться.

Мура замолчала и вскочила на стул. Деловито полезла дальше: со стула на стол, со стола на буфет… и, устроившись в безопасности на буфете, опять принялась кричать на одной ноте «О-О-О-О-О!».

– Что же она так кричит не своим голосом?.. Я ведь хотел как лучше… я давно хотел принести паука, но в городе это проблематично, – виновато сказал Дядясаша.

– Я думала, вы друг, а вы враг, вы хуже врага, вы предатель-колбаса-на веревочке оса! Ик!..

Мура уже было перестала икать и вот опять начала.

Дед всегда старался понимать Муру, для этого он пытался представить себя на ее месте: например, когда она не хотела платок под шапочку надевать, он ее понимал, – он бы тоже не захотел надевать платок под шапочку, а когда Мура не хотела уходить к себе, тенью стояла за стулом и подслушивала, Дед не мог ее понять, – он всегда хотел уйти к себе и поработать и ни за что не стал бы стоять тенью за стулом и подслушивать. Сейчас Дед понимал Муру только отчасти: Мура кричит от страха, боится паука, но почему она икает?.. Никто не знал, почему Мура икает. Она икала от обиды. Нет, она, конечно, боялась паука, но боялась умеренно и кричала не своим голосом не от паука… Она кричала и икала оттого, что ее предали.

Дядясаша, конечно, чувствовал себя ужасно. Его считали другом, а он хуже врага. Дядесаше было особенно неприятно ощущать себя предателем-колбасой-на веревочке осой.

– Я его вижу, вот он! За занавеской спрятался! – сообщил Дядясаша.

– О-О-О-О-О!.. – с новыми силами закричала Мура.

…Мура икала, никак не могла остановиться, кричала и икала, кричала и икала, замолкала на миг, чтобы передохнуть от крика, и снова начинала кричать. Но зато икала всё время, без перерыва.

Дуся вернулась с залива, пришла на крик, и сейчас стояла и смотрела на Дядюсашу страшными глазами, а на Деда мягким осуждающим взглядом. Как-то ей удавалось смотреть на одного сурово, а на другого с мягким осуждением.

– Дусенька, мы хотели как лучше, – заискивающе сказал Дед. – Не ругайся, Дядясаша и так расстроился, он ведь хотел добра и много трудился для этого. Попробуй достать паука в городе! Пауки попадаются на глаза, когда они не нужны, но в тот момент, когда они нужны, их днем с огнем не найдешь. Дядясаша присмотрел паука по дороге с электрички, и…

Дуся кивнула, она не пробовала достать паука в городе, но понимала, что это не просто. Она очень рассердилась на Дядюсашу: нельзя так с ребенком! Да и со взрослым так нельзя, чужие страхи необходимо уважать. Мало ли кто чего боится, она, Дуся, например, боится мышей, летучих мышей, больших собак и собак среднего размера. Боится ездить с незнакомыми людьми в лифте. Ездить одна в лифте тоже боится. Так что же, ее нужно воспитывать? Запирать в лифте вместе с незнакомыми людьми, летучими мышами и собаками большого и среднего размера? Никого нельзя заставить перестать бояться. Это всё равно что насильно сделать человека счастливым. Это никак нельзя, невозможно. Прежде чем ловить паука, Дядесаше нужно было подумать, хорошо ли совать паука другому человеку в лицо. Из-за Дядисаши ребенок икает! А что, если Мура возьмет себе в привычку икать по любому поводу? Как ходить с Мурой в Эрмитаж, в театр, в филармонию, если та все время икает?..

Мура перестала икать, слезла с буфета Дусе в руки. И из Дусиных рук сказала Дядесаше и Деду:

– А вы сами-то чего боитесь?.. Может, крыс? Или змей?

Дед пожал плечами, гордясь тем, что ничего не боится. Страх – это необъяснимое чувство, но все же приятно чувствовать, что ничего не боишься.

– А я попугаев… я боюсь попугаев… – стесняясь, сказал Дядясаша.

Мура удивилась. С чего бы человеку бояться попугаев? Что конкретно попугаи могут сделать Дядесаше? Загрызть? Съесть? Почему он боится совсем нестрашного – попугаев и девушек?.. Мура была обескуражена предательством и не думала о мести, но она сразу знала, что есть знакомые попугаи… очевидно, мысль о мести завилась в ее голове как веревочка-кончику быть…

– У нас в детском саду было два попугайчика, жёлтый и зелёный, и кошка… – начал Дядясаша, и Дуся тут же принялась кашлять со значением. Она не хотела, чтобы Мура расстроилась: поняла, что кошка съела попугаев, и не хотела, чтобы Мура тоже это поняла. Но Мура поняла и не расстроилась ни капли: это были незнакомые попугаи. Нельзя всех жалеть, даже незнакомых попугаев.

…Дядисашину девушку Мура все еще не видела, девушка была неуловимая, то она на заливе, то Мура икает. Мура уже начала бояться, что она девушку до самого обеда не увидит. А когда Мура вошла на кухню за печеньем, чтобы тайком от Дуси подкрепиться перед обедом, это и случилось.

– Ты почему с Алёной не поздоровалась? – строго сказал Дядясаша.

Кухня была маленькая, с темным углом, кто в темном углу сидит, того не видно. Мура в угол заглянула, а там Алёна – очки, зубы, хвост. Очки металлические, на зубах проволочка, на хвосте бантик. Симпатичная.

Мура поняла, что Алёна стесняется. Смотрит в окно, на сосны, хвостом качает, хвост аккуратный, до плеч. Мура сразу же захотела с ней подружиться. И заодно намекнуть Дядесаше: не он один умеет заводить новых друзей, если ему недостаточно одной Муры, то и ей тоже. Ну, и конечно, она хотела Алёну очаровать, как всегда хотела очаровать новых друзей.

За обедом много смеялись, обсуждали паука и у кого какие страхи или фобии. Больше всего фобий оказалось у Дуси, за Дусей следовал Дядясаша со своими попугаями, а у Деда и Алёны никаких фобий не было.

Потом Мура рассказала анекдот: обвалялся слон в муке, подходит к зеркалу и говорит: «Какая большая пельмешка получилась!» Все смеялись, особенно Мура. Алёна тоже рассказала что-то смешное, она хотела понравиться Деду с Дусей, стать своей в этом доме, и Мура старалась ее поддержать, когда Алёна выпадала из общего разговора, разговаривала с ней о том о сём и смеялась ее рассказам «хи-хи» и «хм», тем более Алёна в конце делала маленькую паузу и вопросительно смотрела, и Мура понимала, что уже нужно смеяться. Потом Муру заставили всё съесть.

Дуся и Дед были по знаку Зодиака львы: Дед всегда был похож на льва, а в Дусе лев спал и просыпался, когда что-то угрожало Муриному здоровью, нужно было измерить температуру, помазать нос оксолиновой мазью или накормить. Мура «плохо ела», это был такой диагноз или свойство – «онаплохоест».

Дуся говорила «открой рот!» и «пока всё не съешь, не выйдешь из-за стола». Дед объяснял ей, что ребенка не нужно заставлять есть, ни одно живое существо не умрет от голода, когда есть доступ к пище, на что Дуся никак не реагировала, кормила Муру часами, заговаривала рассказами и зачитывала книжками, чтобы она все доела. Мура должна была получить полноценный рацион: на завтрак кашу и бутерброд с сыром, на обед мясо и овощи, на ужин творог в виде сырников или ленивых вареников, ленивые вареники Мура особенно ненавидела. Но молочные продукты очень важны, в твороге кальций…

При гостях Дуся старалась не приставать к Муре с едой, но вот по поводу овощей никак не могла держать себя в руках. Овощи для Дуси были очень важны, а у Муры были большие проблемы с морковкой и капустой. Сейчас между Дусей и Мурой шла невидимая война за овощи: Дуся замаскировала морковку и капусту на Муриной тарелке картошкой, чтобы Мура за разговорами съела, и нервно поглядывала на Муру, заметила она спрятанные овощи или нет. Дуся под столом толкала ее и показывала взглядом на тарелку, и наконец, приятно улыбаясь гостям, прошептала Муре: «Пока не доешь овощи, не встанешь, так и знай», а Мура в ответ скорчила ей рожу – попробуй не выпустить меня из-за стола, встану и убегу! Они, казалось бы, незаметно препирались, но Алёна увидела и услышала.

– Ешь овощи, бери пример с меня: смотри, я сейчас оближу тарелку, как блокадник, – сказала Алёна.

– Я тоже оближу тарелку, как блокадник, – поддакнула Мура и захихикала. – Блокадник облизывает тарелку, блокадник облизывает…

– Мура! – Дед ударил кулаком по столу. – Заткнись немедленно! Дуся – блокадный ребенок, а ты, Мура, свинья!

Дед мог легко вспылить, так что у них иногда яичницы по кухне летали… Вчера, к примеру, за завтраком вспылил: Лиза просила купить ей кожаную куртку, он вяло отвечал «хорошо, посмотрим», а когда Лиза сказала, что ей нужно сегодня, потому что без этой куртки она не сможет жить, Дед швырнул тарелку на пол. Кусок яичницы повис на ручке буфета!.. Но одно дело швыряться яичницей в кругу семьи, и совсем другое – велеть Муре заткнуться при Дядесаше и его девушке.

Мура хотела сказать что-то холодно-вежливое, вроде «сам заткнись», но иногда нужные слова приходят на ум не сразу. На самом деле рассердился Дед не на нее, а на Алёну, но хозяева не могут сказать гостям, что они свиньи. А Мура не гость, Мура своя родная внучка, Муру можно и свиньей назвать!.. У Муры стало такое лицо… растерянное и пристыженное, как бывает, когда человек ожидал совсем другой реакции на свое поведение. Когда ей было года два, они с Дедом ехали в метро, и Мура решила в шутку описаться на глазах у всего вагона. Дед так на Муру смотрел… Ну, в общем, смущение от неуместной шутки было знакомо Муре не понаслышке.

– Простите, – сказал Дядясаша.

Теперь они оба, Дядясаша и Мура, чувствовали себя так, будто описались в метро. Дядесаше было еще хуже, чем Муре, стыд за другого – самый жуткий стыд.

– «Откуда мне знать, что Дуся – блокадный ребенок? Не слишком ли многого вы от меня хотите?» – спросила Мура и призывно хихикнула, приглашая Деда к миру, а также посмеяться вместе с ней. Дед часто говорил: «Не слишком ли многого вы от меня хотите?» К примеру, Дуся просила Деда выйти за хлебом, Дед отвечал, не поднимая глаз от письменного стола: «Не слишком ли многого вы от меня хотите?» – и Дуся улыбалась. Мура была уверена, что после слов «не слишком ли многого вы от меня хотите?» ее ждет триумф.

Но Муре за эти слова – никаких улыбок! Муре за это – разочарование в глазах Деда, как будто Мура не оправдала его надежд.

– Ну вот, теперь мы видим, – констатировал Дед, будто прикидывая, не дура ли Мура, а если дура, то как с ней обращаться, мягко или все же отшлепать. Дуся виновато кивнула.

Не совсем понятно, что именно Дед с Дусей увидели. Что Мура избалованный ребенок? Но они и так это знали. И почему Дуся в этом виновата? Это несправедливо: они вместе баловали Муру. Дуся всегда была готова признать себя виноватой, а Дед никогда: например, Мура простудилась в Эрмитаже, Дуся сказала, что она виновата, не надела на Муру еще одну кофточку, а Дед засмеялся – да, и еще одно пальто.

Мура действительно не знала, что такое блокадный ребенок. В семье блокада никогда не упоминалась, никогда не звучало «мы, ленинградцы, выстояли в блокаду» или «мы, ленинградцы, никогда не выбрасываем хлеб», ничего такого Мура дома не слышала. Но теперь-то она поняла, любой мало-мальски сообразительный человек мог догадаться: про блокаду нельзя шутить, про блокаду надо сразу же делать серьезное лицо. Теперь, если Мура услышит слово «блокада», она сразу же сделает серьезное лицо.

Дядясаша с Алёной ушли гулять на залив и обсуждать Фрейда. Алёна утверждала, что можно шутить обо всем, Фрейд считал юмор защитным механизмом, позволяющим справиться с негативными эмоциями, а у некоторых людей нет чувства юмора… Дед ушел работать, а Дуся заставила Муру доесть овощи. Читала ей книжку и напряженно считала каждый кусочек морковки, который попадал Муре в рот, и капусты тоже: морковь – это каротин, Муре необходим каротин, а в капусте так необходимые Муре витамины группы В.

Потом было послеобеда, потом был чай, а Дядясаша с Алёной всё гуляли, и это уже было обидно… Затем Дед вызвал Муру к себе в кабинет и сказал, что хорошенько подумал и решил: именно в этот день, девятого мая, Мура должна узнать правду. Перед этим они с Дусей немного поспорили: Дуся считала, что Мура, узнав правду, расстроится, испугается, заплачет, у нее поднимется температура, у нее и так уже сегодня было потрясение в виде паука. Дед считал, что у Муры не настолько богатое воображение, чтобы поднялась температура. А отсутствие у Муры склонности все усложнять и большая любовь к себе избавят ее от лишних страданий.

– Значит так, Мура… – сказал Дед. – Блокада – это… это очень личная история для нашей семьи. Бывают вещи настолько важные, что люди о них не говорят. Сначала не говорят, потому что это слишком важное, а важному нет места в каждодневной суете. Потом не говорят, потому что забывают, как про это говорить, и забывают навсегда, как будто этого не было.

– Так, может, лучше забыть навсегда? – предложила Мура и на всякий случай напомнила: – А про войну ты мне уже рассказывал.

У Деда было такое свойство: он любил передавать свои знания, а у Муры было такое свойство: Мура не хотела брать. Например, в Эрмитаже Дед про картины рассказывал, говорил и говорил, Мура плелась за ним от картины к картине и думала, какая красивая заколочка продается в киоске внизу. Заколочку Дед ей, несомненно, купит, но вдруг киоск закроется? Может, уже хватит картин и можно пойти за заколочкой?

Дед иногда жалел, что Мура не мальчик, мальчики казались ему более бескорыстными по отношению к знаниям: мальчики хотят знать все, а Мура – только то, что имеет к ней непосредственное отношение. Мура часто вообще ничего не хотела знать, кроме того, что ей было нужно прямо сейчас.

Вот Мура и подумала: неужели сейчас будет про войну?! Зачем ей опять про войну?! Дед даже рисовал для нее на бумажке расположение войск и говорил скучные слова: «пакт о ненападении», «театр военных действий», «нацистская коалиция»… Да кто вообще может это вынести?! Уж точно не Мура.

Что Муре действительно нужно, так это Деда в школу привести: учительница сказала, чтобы каждый ребенок привел в школу бабушку-победителя фашизма или дедушку-победителя, для того чтобы весь класс сказал им спасибо. Дети отрепетировали, как это будет: «Спа-си-бо!»

Дед сказал, что он не победитель фашизма, так как был инженером на военном заводе, а настоящий победитель фашизма – Дуся. Мура так и знала, что все устроится: победитель фашизма в семье найдется и пойдет в школу, всегда кто-то находится, чтобы пойти с ней, куда она хочет. Но лучше бы это был Дед: Дед в школе больше ценится, чем блокадный ребенок. Да и как Дуся пойдет в школу, она такая застенчивая, сама будет говорить всем спасибо.

– Ты ведь знаешь, что Дуся сирота? Дусина мама умерла в первую блокадную осень, – начал Дед.

– Ах, эти мужчины… даже самые умные из них бывают такими глупыми… – вздохнула Мура. – Ну, конечно, я знаю, что у Дуси нет мамы, разве мы когда-нибудь видели ее маму?.. Кстати, отчего же она умерла?

Взрослые, когда им сообщали, что кто-то умер, говорили «кстати, отчего же он умер?», почему тогда Дед взглянул на нее дикими глазами?

Дед подумал – какой смысл выяснять, где Мура всё это услышала. От Лизиных подруг, на улице, в автобусе, в магазине. Муре с ее любопытством к жизни, образно выражаясь, под каждым кустом был готов и стол, и дом. Однако Дед все-таки был профессор, лектор, умел посмотреть на студентов с выражением «еще слово и вон из аудитории», он посмотрел на Муру так, что она поняла – еще слово, и будет плохо. Муре пришлось выслушать то, что Дед собирался ей рассказать.

– В первый же год блокады, осенью, когда Дусе было четыре года, а ее сестре Берте тринадцать, их мама умерла от редкой аутоиммунной болезни, в народе ее называли «пузырчатка». Две девочки, вернее девочка и ребенок, остались в блокаду одни. Как они выжили, не умерли от голода, не замерзли, тринадцатилетняя девочка с четырехлетним ребенком? Невозможно понять. Но они выжили, девочка выжила и сохранила ребенка. Это был подвиг, она совершила подвиг.

– Ну, а папа их где был? – неприязненно спросила Мура. Это сироты в сказке остаются одни, а в жизни дети должны иметь хоть каких-нибудь взрослых.

– Ну, как где? На фронте. Прошла страшная зима, весна, и лето, и осень, и опять наступила зима, из Ленинграда начали вывозили людей по Ладоге, открыли Дорогу жизни.

Дед стал рассказывать про Дорогу жизни, но про Дорогу жизни Мура не хотела слушать, делала вид, что слушает, а сама потихоньку играла с Барби, которая все это время лежала у нее на коленях, мысленно спрашивала ее: «Интересно, кто Дусю мыл? А кто Дусю кормил? А кто расчесывал? Кто Дусе читал? Кто укладывал?.. Ты сама подумай, мама умерла, вокруг блокада, кому нужна Дуся? Это теперь Дуся красавица, она всем нужна, а тогда она была для всех чужой ребенок. Кому нужен ребенок? Вот ты кому нужна, кроме меня? Кому ты нужна в блокаду?» Мура незаметно для Деда кивнула куклой – два раза быстро наклонила ее, будто Барби кивает.

Мура, конечно, не помнила себя в четыре года, но знала, что она всегда жила одинаково: Дуся волновалась, чтобы она доела овощи, лежала с ней рядом и читала, чтобы она заснула, проверяла, чтобы футболка была заправлена в колготки, чтобы не осталось ни одного сантиметра голого тела. Когда Дуся была маленькая, в блокаду, кто ее одевал, кто мерил температуру, трогал лоб, кто ее мыл, кормил, расчесывал? Неужели сестра, девочка, которой было тринадцать лет?

…– И вот представь себе: зима, девочки идут на пристань, Дуся закутана в шубку, сверху обмотана платками… они идут на пароход, но по дороге им пришлось остановиться, Дуся захотела писать. Пока сестра ее разматывала и заматывала обратно, опоздали на пароход: пришли со своими чемоданами, но пароход отплыл. Попробуй представить: зима, темно, они одни на пристани, пароход плывет, все пропало, они опоздали… Их посадили в какую-то лодчонку, и они поплыли следом за пароходом. И вдруг у девочек на глазах в пароход, на котором они должны были плыть, попала бомба. Пароход, который шел перед ними, разбомбили, ты поняла? Их спасла случайность… их спасло, что маленькая Дуся захотела пи́сать.

– Поэтому Дуся всегда говорит мне «сходи в туалет на дорогу»?

– Хм, нет… Дуся никогда не говорит о блокаде, но в нашем доме она просто есть. В тебе тоже есть блокада. Мы ленинградцы, понимаешь? Тебе кажется, что Ленинград – это только город, дома, стены, камни, у них нет ни души, ни характера, ни взглядов на жизнь, нет мужества или трусости. Но это не так, запомни – мы с городом одно. Ты должна это чувствовать.

Должна?.. Но Мура ничего не чувствовала, абсолютно ничего! Чем строже Дед требовал, чтобы она переживала и расстраивалась, тем сильней она не хотела расстраиваться! Мура не могла представить, что маленькая Дуся с сестрой стоят со своими чемоданчиками на пристани в темноте, вокруг рвутся бомбы… Ну как такое представишь? Она вообще не хотела ничего представлять.

К тому же ее мысли занимало совсем другое: Дядясаша гуляет с Алёной, сам принес паука и сам не дружит, не катает Муру на спине, не подбрасывает вверх, как будто Мура ему чужой человек. И даже не переживает, что их отношения испортились. Мура слушала Деда, а сама думала, как Дядесаше отомстить – за паука и за прерванную дружбу. Тут-то у нее окончательно и сформировалась мысль, что непременно будут попугаи. Маленькую Дусю было жалко, но ведь это было так давно, что уже не считается. Для Муры в тот момент было другое важно – ну, вы поняли, вопрос с попугаями как-то решить.

В кабинет вошла Дуся со словами «я не разрешаю об этом говорить». У нее был такой твердый голос и одновременно такой потерянный вид, что Дед махнул рукой: «Дусенька, я понимаю, что это твое, личное, но… в общем, я…» Мура не замечала, но Дед-то знал: Дуся мягкая как пластилин, но как только по радио или по телевизору говорят о блокаде, твердеет, как пластилин на морозе.

– Личное? – немного сердито спросила Мура.

Личное – это то, что человек оставляет для себя… Мура не любила, когда что-то Дусино было не их общее, хотя сама она много чего оставляла для себя. Иногда конфеты, иногда мысли. Сейчас, например, у нее в кармане были ее личные леденцы, а в голове ее личная мысль про месть.

Тут надо сказать, что Муре здорово повезло, что у нее кот. И она очень быстро смогла договориться поменять кота на попугаев, на двух маленьких желто-зеленых попугайчиков, один был больше желтый, другой больше зеленый. Мура, конечно, хотела бы большого попугая добыть. Но у Лёвочки с соседней дачи были только маленькие. Бывают в жизни роковые совпадения, и одно роковое совпадение произошло: у Лёвочки попугаи, а у Муры кот. Лёвочка уже на всё лето на дачу приехал, вместе с попугаями. Еще лето не началось, а он уже на все лето приехал, потому что был на целый год младше Муры и еще не ходил в школу. Лёвочка хотел с котом поиграть, а у Муры как раз кот был. Кот уже был приготовлен: спал на ее кровати. Мура волновалась за кота, как он перенесет обмен? Кот привык спать на ее кровати. Но ведь она собиралась поменять его всего лишь на час-другой и забрать домой, чтобы он лег спать на свое место.

Муре не позволялось гулять по дачным улицам, ей не разрешали выходить с участка. Тем более заходить к соседям и меняться. Она волновалась, как все будет: вдруг Лёвочка передумает меняться или попугаи заболеют, все может случиться. Но, против всех ожиданий, обмен кота на попугаев прошел легко. С котом на руках Мура прокралась к входной двери, надела куртку, сунула кота под куртку, как настоящий грабитель, надела шапочку, ей не разрешали без шапочки из дома выходить. В принципе Мура ничего особенно страшного не сделала: надела шапочку и на улицу не выходила. Всего лишь проскользнула в калитку – Мурин Дед и Лёвочкин дед работали на одном факультете, жили в одном доме и даже в одном подъезде, дачи от университета получали вместе, дружили, поэтому между Муриным и Лёвочкиным участками была калитка, – и, приговаривая «ты поиграешь, поспишь, потом полдник, потом я за тобой приду», вынесла кота. Обратно Мура шла молча, прижимая к себе клетку с попугайчиками, с попугаями она не умела разговаривать. Прошмыгнула к себе в комнату, спрятала клетку под кровать и стала ждать подходящего момента. Радовалась, что ей так хорошо удалось придумать: Дядясаша ей одного паука, а она ему двух попугаев! Конечно, хотелось бы иметь одного попугая покрупней, но большой попугай встречается нечасто, только в зоопарке и в цирке, кто же Муре его даст… а на даче ей большого попугая вообще не найти.

И подходящий момент настал: Дуся с Дедом пошли к Лёвочкиным родным по делу, то ли попробовать пирог, то ли обсудить пирог, а Дядясаша с Алёной, наоборот, вернулись домой и уселись на кухне чай пить. Мура подумала «ага!», взяла клетку с попугайчиками и пошла с клеткой на кухню. Вошла и сказала:

– А у меня что-то есть! Не смотрите, закройте глаза! Или нет, лучше откройте!..

А сама-то руки держит за спиной! Не показывает Дядесаше, что именно у нее есть. Что у нее за спиной клетка с попугаями. Дядясаша, надо сказать, не собирался с ней играть: закрывать глаза, открывать…

– Так вы глаза-то закроете или как?.. – сказала Мура.

Она говорила Дядесаше «вы», хотя знала его с рождения, – прежде чем стать Дедовым аспирантом, он был его студентом. Он тоже знал Муру с рождения, поэтому глаза не закрыл, а, наоборот, очень внимательно на нее смотрел, что это она там за спиной держит. И очень удивился, когда тут вдруг – раз, и из-за ее спины вылетел попугай, за ним сразу же второй! Вылетели два попугая, один больше зеленый, другой больше желтый… Если бы все это происходило в большом помещении, Дядясаша не испугался бы так сильно. Но когда попугаи летают по маленькой кухне, это совсем другое дело, они летали прямо у Дядисашиного лица, особенно тот, что больше зеленый. Когда ему надоело мотаться туда-сюда, он приземлился на Дядисашином правом плече, и тут же за ним второй попугай устал и уселся Дядесаше на левое плечо. А ведь Дядясаша не врал, что у него фобия…

В это время вошли Дед с Дусей и увидели: Дядясаша весь красный, Алёна вся красная, Мура вся красная, попугаи, один больше желтый, другой больше зелёный, сидят на Дядесаше, тот, что больше зеленый, – на правом плече, тот, что больше желтый, – на левом. Дальше Мура не очень хорошо запомнила, что было, но, кажется, на нее кричали. Кажется, Алёна побежала в прихожую с криком «зачем мне этот трус, попугаев боится!», Дуся побежала за ней объяснить, что Дядясаша не трус, а у него фобия. А кот, которого Дед принес на руках (они с Дусей с удивлением обнаружили своего кота в гостях), побежал в туалет, где у него стоял лоток.

Дед сказал, что Мура ему больше не внучка. Так и сказал – «не внучка». Потому что он понял: когда он рассказывал ей такие важные страшные вещи, любой бы ребенок переживал, а она в это время думала о попугаях и строила планы. Дед сказал, что Мура больше не внучка, и ушел к себе.

Дуся понесла к соседям клетку с попугаями, а Мура просила прощения. Перед тем как унести попугаев, Дуся сказала Муре: «Ну, ты довольна? Ты настоящий граф Монте-Кристо. Теперь вы с Дядейсашей в расчёте» – и предложила ей, не откладывая в долгий ящик, попросить прощения: месть до добра не доводит, они с Дядейсашей друзья, а друзья не мстят.

– Иди, – Дуся легонько толкнула Муру в спину. Дуся откуда-то всегда знала, как облегчить Муре жизнь. Муре попросить прощения за милую душу, тем более Дядюсашу жалко. Дуся понесла попугаев к соседям, а Мура подошла к Дядесаше и сказала:

– Простите, пожалуйста, я больше так не буду, друзья не мсят.

– Кто это – друзья немсят?

– Друзья не мсят… хотя вы сами виноваты, друзья не мсят, – чётко произнесла Мура. – Я попугаев выпустила, попугаи, помните? Друзья не мсят!

– Попугаи – друзья немсят?..

Дядясаша, конечно, догадался, что Мура не может произнести «не мстят», он просто, как теперь говорят, прикалывался. Потом не выдержал и засмеялся, и они с Мурой так хохотали, что уже не было речи о том, кто просит прощения, кто сам виноват, было ясно, что помирились и лучше некоторое время не упоминать ни пауков, ни попугаев.

Поздно вечером, когда Мура уже лежала в кровати и Кот лежал на своем месте, у нее на подушке, к Муре пришел Дед. Мура думала, что он пришел ее доругивать, но Дед только погладил ее по голове, и ей стало так хорошо, уютно, что она теперь опять внучка, что Мура всхлипнула.

– Тебе за меня стыдно? Что я за этих девочек не переживаю? Но я честно совсем-совсем не переживаю… – Мура еще раз всхлипнула в кота.

Но не такой Мура человек, чтобы тихо всхлипывать в кота. Мура громко всхлипнула, чтобы Дуся пришла, а лучше прибежала. А потом стала бить кулаком в стенку и с каждым ударом приговаривала «ух-ненавижу, ух-ненавижу!».

Дед подумал, что она все-таки переживает из-за Дуси в блокаду, и одобрительно кивнул, но это было не так: Мура о блокаде не думала. Она и сама не знала, почему бьет об стенку кулаком, просто это был такой длинный день, полный любви, разочарования, пауков и попугаев, что нужно было закончить его как-то иначе, чем просто заснуть…

– Ну вот, ты дорассказывался до того, что у нее температура поднялась, у нее тридцать семь с половиной…

– Это не температура, – храбро сказал Дед и немного забегал глазами, поглядывая на дверь, как будто его заперли в клетке со львом, хотя он и сам был Лев, но Дуся была Страшный Лев.

Дуся кричала: «Как ты мог так ребенка напугать?!», и «Что это за глупости с блокадой?!», и «Зачем ты ей сказал, что блокада всегда с ней?!».

– Это очень даже температура, это субфебрильная температура, при пневмонии бывает…

– Но у нее нет пневмонии, она просто перевозбудилась, это нормально.

– Она кашляет!

– Ни разу не слышал.

– Она собирается начать подкашливать, – поправилась Дуся.

Дуся, подумав, признала, что у Муры нет пневмонии.

Дед, подумав, признал, что это, конечно, плохо, что Мура не переживает, но, с одной стороны – блокада и все эти ужасные вещи, с другой стороны, человеку всегда важнее его жизнь сейчас, и если сейчас тебе важнее попугаи и пупсики, то так тому и быть. Главное, что Мура теперь знает, ведь кто-нибудь должен помнить… Когда-нибудь на свете останется только один человек, который помнит, как маленькая Дуся захотела писать и спаслась. Только Мура будет помнить, единственный человек на свете.