В отношениях Лизы с отцом главные слова были «ты как всегда». Конечно, это говорил отец: Лиза, как всегда, не сделала, Лиза, как всегда, сделала, как всегда, в семнадцать лет забеременела, как всегда, развелась, как всегда, не написала диссертацию… В отношениях Лизы с Дусей главные слова были «я тебя прошу, пожалуйста…». Дуся просила Лизу успокоиться, не нервничать, не грубить, не обижаться.

Главные слова в отношениях Лизы с Мурой были «не говори», а также «не рассказывай» или «не скажешь?». Так говорят дети, без указания, кому именно не говорить, потому что и так ясно, кому не говорить, – взрослым. Лиза имела в виду, что Мура не должна рассказывать Деду. Мура понимала, что Лиза, ее мама, еще не взрослая, хоть и окончила детский сад, школу, университет и училась в аспирантуре.

О чем «не говори»? Иногда имелось в виду серьезное нарушение правил, например, что Лиза забыла надеть Муре платок под шапочку (и Дед сердился на Лизу за то, что Дуся расстраивалась), а иногда что-то эфемерное, к чему сразу не придерешься, например, что Мура потеряла веру в себя. В этом случае Дед не мог бы закричать на Лизу: «Почему ты не сказала, что Мура потеряла веру в себя?!» Вера в себя не тапки или рейтузы, чтобы конкретно потерять или найти.

– Поболтаешься по школе одна, а я приду за тобой в два… Не скажешь? – спросила Лиза.

Мура кивнула, она не скажет Деду и Дусе, что уроки заканчиваются в час, а Лиза придет за ней в два, и ей придется болтаться по школе одной.

Лиза сдала Муру в школу, крикнула: «Пока, Мурища!» и вприпрыжку помчалась по Невскому, и ей казалось, что навстречу ей идут прекрасные люди и из каждого троллейбуса ей машут рукой. Она всем улыбалась, и все улыбались ей, – все же знают, что это такое – мчаться вприпрыжку к любимому, нестись с распахнутыми, как у Наташи Ростовой, глазами, чтобы уткнуться в шею, задохнуться, заплакать от счастья.

Выше уже упоминался Лизин неудачный роман, но что такое неудачный роман? С точки зрения Лизы и с точки зрения ее отца это разное, совершенно разное! С точки зрения отца, неудачный роман имеет строгое определение: тот, что не привел к уменьшению энтропии, то есть к браку и дальнейшему гармоничному устройству жизни. С точки зрения Лизы это был вообще не роман, а подарок ей от Высших Сил Судьбы.

Люди друг друга не понимают!

Люди ужасно друг друга не понимают! Лизиной большой обидой на отца было то, что он не понял – Лизу нужно за развод уважать, а не ругать.

– Я для него всё! Замуж вышла, Муру им отдала, в аспирантуре учусь!.. Мне-то, сама понимаешь, зачем был этот брак, зачем мне эта физика, я все это для него! Ну пусть он Дусю любит больше меня, Муру любит больше меня, пусть у него вообще отдельная семья без меня, но знаешь, что самое обидное? Что он не понимает! Говорит: «Ты даже толком выйти замуж не можешь, ты даже сохранить семью не можешь!..» Он не понимает, что развод – это мой первый смелый поступок. Я не испугалась все бросить, я была честной, меня надо за это уважать, а он меня ругает, говорит, что я инфантильная, никчемная… Развод – это был мой хороший поступок, хороший, а не плохой!.. – Так говорила Лиза самой своей близкой подруге Аньке. – Папа должен меня уважать, это для меня очень важно!

Никто бы не понял, почему Лизу нужно уважать за развод, за роман с женатым человеком, а Анька поняла: больше всего в жизни Лиза боялась нарушить правила, а тут полюбила и нарушила, стала любить.

– Обычные причины развода папа бы принял… например, муж бы меня бил… трудно представить, чтобы меня кто-то бил, но если представить… А вот честность, честное «люблю другого» – это для него слишком сложно…

То, что казалось отцу (как и всем остальным) хорошим, на самом деле было нечестно! Она вышла замуж, когда забеременела, так? Это было нечестно, она ведь даже не была влюблена, просто хотела поступить так, как лучше для папы, не хотела быть для него страданием и позором. Он бы страдал не за себя, а за нее, за то, что ее осуждают.

Общественное мнение ее бы точно не похвалило, это ведь был 1970-й год, когда Лизе, профессорской дочке, родить ребенка в восемнадцать лет без мужа колебалось в диапазоне от «бедная девочка» до «порочная девчонка», и в любом случае было «испортила свою жизнь, упала на дно». Лиза представляла себе папины глаза, извиняющиеся и страдающие… В общем, все это было бы для отца большим испытанием, которого он не заслужил.

Лиза вышла замуж, начала учиться в университете – у отца, то есть на физическом факультете, после окончания отец отправил ее в аспирантуру, так, как детей отправляют в детский сад. Это была еще одна Лизина обида: отец выбрал для нее будущее, лучшее из того, что мог ей предоставить: она станет кандидатом наук, преподавателем с ненормированным рабочим днем и двумя месяцами отпуска, она же не хочет работать от звонка до звонка!.. Но это же был его выбор, ее будущее его глазами, а если она такого будущего не хочет?

– А если я не хочу?..

– Если тебе не близка выбранная мной тема «Инвариантные модели механики и теории поля», то я, пожалуйста, выберу для тебя другую, например, вот хорошая тема – «Дифференциальные вероятности ионизации атомов».

– А если я не хочу? Вообще не хочу физику?

– Не хочешь физику?!

Лиза, дочка своего папы, читала те же книги, что и папа, слушала папиных бардов, внимала папиным словам, отец сформировал ее мировоззрение – Пушкин, Чехов, быть хорошим человеком… в конце концов, у них была одна профессия, все же Лиза окончила папин факультет и даже неплохо училась… но почему-то «инвариантные модели» и «дифференциальные вероятности» звучали для нее так безнадежно загадочно, будто она выучилась не у папы на физмате, а на театроведении.

– Папа не понима-ает, – тянула Лиза.

– Роди-ители… – роняла Анька. Обеим было понятно, что имеется в виду, – «роди-ители…».

Невозможно поверить, но это правда: отец Лизы, умный, ироничный, потомственный интеллигент от самой прапрапрабабушки обезьяны, говорил дочери с регулярностью часовой кукушки: «Ты никчемная, ты деградировала, ты ничего не добилась!» Не мог же он не понимать, что Лиза злится от неуверенности в себе и что он как бы запирает Лизу в темной комнате с ее болью и комплексами, предварительно как следует посолив ее раны. Не мог же он не понимать, что никому нельзя говорить «ты никчемная», а уж тем более Лизе! Или мог? В те времена считалось, что такт и бережность совершенно для воспитания бесполезны, воспитывают именно так, наотмашь: услышав «никчемная» и «деградировала», Лиза испугается, возьмет себя в руки и встанет на правильный путь. Лиза говорила отцу: «Не знаю, что я такого сделала, чем я так тебя разочаровала, – ну, родила, ну, развелась, ну ненавижу физику». По нынешним временам, и правда, что Лиза такого сделала?.. Мы видим одно: Муру, цветок его сердца, Дед воспитывал иначе. Лизин отец и Мурин Дед, основа Муриного счастья и образец всего самого прекрасного, – это как будто два разных человека.

Лиза с Анькой часто говорили о том, как родители обижают их, притесняют, не понимают, они вообще говорили о родителях не меньше, чем о своих замужествах, разводах, любовях. Со стороны это звучало странно: «а он… мы с ним…» и вдруг «…а папа сказал», как будто они еще подростки и родители занимают в их жизни огромное место. Но в том-то и дело, что страстно любимые родители занимают в жизни детей огромное место, как недвижимый валун посреди дороги, уже и хотелось бы, чтобы они уступили свое место другим отношениям, другим людям, но нет.

Как это ужасно, издевательски, совершенно не вовремя, – «у папы спина». А что спина? Если бы у него было «сердце», тогда бы Лиза, конечно, волновалась, но сердце, слава богу, было здоровое, а спина была всего лишь досадным обстоятельством, из-за которого Лизу оставили с Мурой на три недели. Дуся сказала: «В санатории будут делать процедуры для спины», и они стали собираться в санаторий. Мура велела Дусе заранее надеть все для Кисловодска: темные очки, которые она почему-то называла «пенсе», и под пальто платье «с делькоте». Когда отец, от боли согнутый, как интеграл, и Дуся в пенсе и делькоте закрыли за собой входную дверь, Лиза осознала, что она впервые в жизни осталась с Мурой одна и ей нужно будет каждый день забирать Муру из школы, – каждый день – в час забирать! Совсем Не То уже не была с ними, после Нового года решили: Мура выросла, с Мурой нет проблем, учится лучше всех, зачем такому ребенку, умнице, звезде, доверенному лицу учительницы, няня?..

…То, что отец называл «Лизин неудачный роман», было не романом, а любовью. Лиза как будто всегда была в него влюблена. На первом курсе смотрела на него издали (он был мечта, герой, умный-добрый-благородный). На втором курсе Лиза украла его фотографию с доски «Отличники факультета»: осталась в университете до вечера и, когда все ушли, расковыряла раму принесенной с собой отверткой, вытащила фотографию и… и что?.. Ничего, носила в сумочке. А на последнем курсе он сказал, что любит ее, сказал: «Я спал с женой, закрывал глаза и представлял, что это ты». Лизу это ошеломило. Ей было очень страшно сказать мужу «люблю другого», выдержать бой со свекровью, развестись, вернуться домой, но Лиза все выдержала – ради любви на всю жизнь.

Через несколько месяцев все закончилось по не зависящим от Лизы причинам: ему было слишком тяжело обманывать жену. Сначала у Лизы было горе, потом она научилась как-то приемлемо жить и никогда, ни одной минуты не думала, что он ее обманул (и правда, в чем обман?), не пожалела, что не была хитрей и не сохранила брак (зачем ей брак с кем-то, кроме него?), и не сомневалась, что когда-нибудь, пусть через тысячу лет, он позвонит, и будет, будет этот голос в трубке!

И совсем недавно, за месяц до описываемых событий, раздался звонок, и голос в трубке сказал, сдержанно и достойно: «Если я тебе когда-нибудь буду нужен, скажи, и я…» Отец говорил Лизе, когда она была маленькой: нельзя позволять унижать свое человеческое достоинство. Было унизительно сразу же отозваться, закричать «ты мне сейчас нужен!», не унизительно было бы вежливо сказать «спасибо, если возникнет нужда, дам знать».

«Я не могу без тебя жить», – жалким торопящимся голосом ответила Лиза, и все началось с того места, где закончилось год назад, – любовь, угар, страсть.

«Ну, где же Мура?!» – Лиза нетерпеливо притопнула ногой. Родители и бабушки ждали детей в вестибюле, в раздевалку им было нельзя, бабушки волновались, пытались незаметно ввинтиться в раздевалку: одной половиной тела они были в вестибюле, а другой половиной уже в раздевалке, а мамы стояли спокойные, только Лиза нервничала, поглядывала на часы, но в этом не было ничего необычного: она торчала в школе, вместо того чтобы… чтобы что? Вся Лизина жизнь сейчас была любовь, она либо встречалась с любимым, либо собиралась встречаться, вся ее жизнь была любовь, а тут школьный вестибюль, раздевалка, в которой застряла Мура!

Мура после уроков обычно шла со своим классом в раздевалку: первоклассникам не разрешали болтаться по школе одним. После уроков учительница строго говорила: «Построиться! Не расползаться по школе, как тараканы!», но Мура иногда расползалась по школе, как таракан, чтобы узнавать новые места. Она прекрасно ориентировалась в школе, школа больше не казалась целым городом, где все чужое и все чужие. Тем более школа, в которой училась Мура, была не очень большая: вот ее класс, столовая, туалет и раздевалка.

Пока Лиза, переминаясь с ноги на ногу, ждала ее в вестибюле, Мура немного прогулялась по второму этажу. И пришла в раздевалку позже всех, когда все дети уже оделись и ушли. Сняла с вешалки свою куртку и мешочек с ботинками. Села на скамейку, сняла тапочки, чтобы надеть ботинки. В этом не было ничего необычного. И тут к ней подошел взрослый мальчик. На вид шестиклассник или второклассник, – Мура не поняла, сколько ему лет, но он показался ей ужасно взрослым. Мальчик посмотрел на Муру и сказал: «Давай с тобой дружить». И вот это уже было необычно! Потому что те, кто хотя бы немного старше, считают тех, кто младше, малышней. Мура была польщена: ей очень хотелось дружить со старшими детьми. Почему? Да потому что это было недостижимое, а всего недостижимого хочется достигнуть, и поскорей.

Мальчик сказал Муре: «Давай с тобой дружить» – и вдруг сдернул с нее бант. Огромный розовый бант был прикреплен к Муриной голове заколкой. Заколка осталась в Муриных кудрях, а бант в руке у мальчика. Мура держала в руке ботинок, улыбалась довольно жалкой улыбкой, как улыбается человек, который понимает, что это нападение, но надеется, что не нападение. Вдруг что-то похожее на горошины полетело ей в лицо, и – раз-раз! – горошины забарабанили по ее лицу. Она подняла глаза к потолку, чтобы посмотреть, не идет ли с потолка град. Это было больно! И странно, и страшно! И услышала хохот: смеялся мальчик. Это был обидный смех, друзья так не смеются.

Все еще смеясь, мальчик ущипнул Муру за руку, и тут Муре, довольно сообразительной девочке, стало окончательно ясно: никакой он не друг, друзья так не щиплются. Мальчик отошел от Муры на шаг, – теперь она поняла, откуда взялся град, это мальчик обстреливал Муру из трубочки бумажными шариками. Дед говорил Муре: нельзя позволять унижать свое человеческое достоинство. Мурино человеческое достоинство никто никогда не унижал, это относилось к Чехову, к рассказу «Размазня», который они читали с Дедом. Дед каждый вечер читал им с Дусей по одному рассказу Чехова. Дед сказал, что сильный человек не нуждается в том, чтобы показывать свое превосходство над слабым, а если издевается над слабым, значит, на самом деле он трус, и надо это помнить и не бояться.

Кому-то покажется, что получить бумажным шариком в лицо не больно, но если выстрелить шариком в лицо с близкого расстояния, то будет унизительно. Больно само собой, но и унизительно. Почему же Мура не защитила свое человеческое достоинство? Не набрала воздуха, чтобы заорать на всю раздевалку, не ударила плохого мальчика ботинком?.. …Ботинком было бы хорошо, и он бы сразу отстал.

Ответ прост, хотя, возможно, кому-то он покажется странным. Муре было стыдно орать на всю раздевалку. Но и убежать было стыдно, и ударить ботинком стыдно. Мальчик был такой взрослый! Он был намного старше, на пять лет (или на год), Мура была перед ним, в сущности, малышня. Смелость Муры, и так-то небольшая, все уменьшалась и уменьшалась. К тому же она стояла на полу босиком, и это не прибавляло уверенности, скорее, наоборот, разутый человек чувствует себя беззащитным.

– Стоишь, как пень, – сказал Плохой мальчик, и Мура растерянно кивнула, она и правда проявила много общего с пнем.

– Научись добиваться своего не дракой, а словами, – сказала Мура, учительница всегда говорила так драчунам.

Это прозвучало неуместно, потому что Плохой мальчик не добивался своего, он просто обстрелял ее шариками и ущипнул. Мальчик наклонился к ней, крепко схватил ее за шею и сказал очень страшные слова. Он сказал:

– Я тебя убью! Только пикни, и я тебя убью!.. Кивни, если поняла!

Должно быть, мальчик смотрел много взрослых фильмов. Мура кивнула. И всем своим видом показала, что она пень и не собирается пикать.

На прощанье мальчик дернул Муру за волосы. Бросил бант на пол, поддал ногой и покинул раздевалку, но слова «я тебя убью» никуда не исчезли, а как будто остались с ней. Мура, всхлипывая, надела ботинки, курточку, прилепила к голове розовый бант и вышла в вестибюль. Она не забыла, что утром Дед с Дусей уехали на три недели, на 21 день, но надеялась, что 21 день уже прошел, сейчас она выйдет, а там Дуся… Дуся бы набросилась на нее с вопросами: «Ты почему так долго?! Почему такая растрепанная? Почему такая расстроенная? Ты не заболела?! Температуры нет? Горло болит? Насморк? Кашель? Почему у тебя бант набекрень? Что случилось? Не ври мне, я же вижу, что-то случилось!»

И Мура бы ей рассказала, что ее хотят убить: когда так обнимают, поправляют бант, трогают лоб, хочешь не хочешь расскажешь, что тебя хотят убить.

Лиза нетерпеливо припрыгнула на месте, крикнула «ну, наконец-то!» и поволокла Муру к выходу, на ходу спросила нервным голосом «все нормально?». Нервному голосу Мура не захотела говорить правду, она была вынуждена молчать или врать и выбрала врать.

– Нормально.

Мура теперь боялась не только Плохого мальчика, но и Лизу: Лиза не должна была догадаться, как ей страшно. Если она случайно проговорится Лизе, Плохой мальчик ее убьет, он ведь сказал: «Убью, если пикнешь». Если она хочет остаться в живых, пикать нельзя. Бедная Мура, она попала в ловушку, как лиса или енот… и выхода у нее никакого не было, шаг вправо – ужас, шаг влево – ужас.

– А у вас тут конкурс талантов, – сказала Лиза.

Она, как хорошая мать, временно замещающая Дусю, прочитала школьные объявления. Дуся велела следить за объявлениями, там может быть важная информация. Лиза прочитала все объявления, из интересного там было только «Потеряла рейтузы в столовой» и «Конкурс талантов». Конкурс талантов будет через три недели, пятнадцатого марта, внизу маленькими буквами было написано: «Просмотр детей по четвергам», рядом нарисована золотая медаль, которую получит победитель. «Просмотр детей по четвергам» звучало солидно, лучше, чем если бы не было никакого просмотра.

Лиза не обратила бы внимания на это объявление, мало ли объявлений висит в школьном вестибюле, но кое-что ее зацепило. Не то чтобы она считала, что ее дочь Мура – талант или гений, и захотела получить золотую медаль. Но отец с Дусей прилетают как раз пятнадцатого марта, и их встретит Мура-победительница конкурса! Отец посмотрит взглядом «наконец-то ты становишься взрослым человеком, хорошей мамой».

– Детям скажут, как на физкультуре: таланты направо, а обычные налево… А у тебя нет сомнений по поводу меня? Я точно буду направо? – Мура болтала без умолку, чтобы Лиза не поняла, как она боится. Мура думала не о конкурсе талантов, а как прожить завтрашний день в безопасности.

И весь вечер, когда Лиза, счастливая, убежала (Лиза ее по-человечески попросила, так и сказала: «Останешься одна на пару часов, я тебя по-человечески прошу, только не говори»), Мура думала, как ей прожить завтрашний день в безопасности. Может быть, сделать вид, что она в школе, а самой сидеть на скамейке в соседнем дворе? Это легко можно было бы устроить: попрощаться с Лизой у двери в школу, а самой убежать в соседний двор… Но все же это не совсем подходило: обман очень скоро раскроется. Дуся в Кисловодске как-нибудь узнает, что ее нет в школе, и тогда луна упадет с неба, у Дуси будет сердечный приступ, к ней приедет «скорая помощь». А если Вторая узнает, что Муры нет в школе, то луна упадет с неба на школу, у учителей будет сердечный приступ, «скорая помощь» приедет к директору.

Мура думала-думала и придумала: она больше никогда не зайдет в раздевалку. В раздевалке легко обидеть человека, особенно кого-то маленького, так, чтобы никто этого не увидел, а в столовой, например, много народа, на глазах у всех Плохой мальчик ее не обидит. Так рассуждала Мура… Да, но где она будет переодеваться? А вот где: спрячет свои ботинки и курточку за батареей в туалете на втором этаже! И спокойно пойдет на урок, а когда уроки закончатся, спокойно переоденется в туалете. Мура нашла решение, но не повеселела и стала плакать… она плакала оттого, что ей придется столько времени проводить в туалете.

За стенкой, в соседней комнате, плакала Лиза. Она очень быстро вернулась, зря только брала с Муры клятву, что та никогда не расскажет Деду, что ее за один день дважды оставили одну, в школе и дома.

– Это был мгновенный всплеск, но долг все-таки сильней… он ужасно мучается от жалости к жене и ко мне… – захлебываясь слезами, говорила Лиза Аньке. Они лежали на кровати в Лизиной комнате, а Мура лежала на кровати в своей комнате, за стенкой, и почти все слышала. Лиза пересказывала Аньке свой разговор с кем-то, кого Мура не знала.

Я: Почему ты так со мной разговариваешь? Что-то изменилось?

Он: Все изменилось.

Я: Что изменилось, объясни, пожалуйста? В чем я виновата, что случилось? Мы ведь только что… я не понимаю!

Он: Нет желания объяснять. Я сам во всем виноват.

Я: Разве можно так, ничего не объяснить?..

Анька была мудрая не по годам, когда дело касалось Лизы, а Лиза была мудрая не по годам, когда дело касалось Аньки, так что в любой сложной ситуации у них на двоих была одна мудрость. Анька была единственным человеком, для которого Лиза была единственной, понимаете? У всех был еще кто-то любимый, кроме Лизы, у отца – Дуся и Мура, у Хорошего мальчика – жена, а у Аньки Лиза была единственная родная душа, Мура сама слышала, собственными ушами.

– Он все-таки объяснил… Ему жалко меня, жалко жену, всех жалко, он очень хороший, – сказала Лиза.

– Дать бы ему по башке, – сказала Анька. – Это такой типаж, Хороший мальчик, добрый и благородный, и всех жалеет, и жену, и любовницу. Ты с ним как на качелях, сначала до неба, а потом – раз об землю задницей. Уж лучше плохой мальчик: плохой просто мучает, а хороший замучает до смерти… Ты не сказала?

– Я не хотела говорить, чтобы он не подумал, что я пытаюсь схитрить, привязать его к себе. Но все-таки сказала… так, ненавязчиво. Он не готов взять на себя ответственность за все… за всех: за жену, за меня с моим… с моей беременностью, ему и так плохо, он за всех переживает… Он считает, что аборт не убийство, а просто медицинская процедура.

В то время действительно так считалось, должно было пройти много лет, чтобы начали считать, что аборт – убийство, а не медицинская процедура.

– А я не думаю об этом, не думаю… другого же выхода нет, у меня – папа.

Лиза засмеялась, она так любила смеяться, что смеялась, даже когда плакала. Мура за стенкой тоже засмеялась. Анька хочет дать Хорошему мальчику по башке за то, что он катал Лизу на качелях и так резко опустил вниз, что она стукнулась об землю попой. Почему Плохой мальчик лучше, чем Хороший, Мура не поняла. А вот про аборт Мура поняла, про аборт она все знала: аборт – это когда долго советуются, плачут, смеются, обсуждают, и только после этого ребенок родится.

– Давай, когда вырастем до ста, станем лесбиянками? А что, будем жить вместе, мы друг друга понимаем, все будет честно, без всяких качелей… – предложила Лиза.

Муре это понравилось: Анька занимала большое место с Своеммире, она была ее тоже родная душа, не только Лизина. Родные души не обязательно одного возраста, могут быть и разного. Но иногда возраст все же имеет значение: к примеру, Анькина дочка не занимала никакого места в Своеммире, она была еще маленькая, Анька всегда бывала у них одна, а дочка сидела дома с Анькиными родителями, которых Анька ругала за нечуткость и за то, что вмешиваются в ее жизнь. А если бы Анькина дочка была с Мурой одного возраста или старше, ее приводили бы в гости и она могла бы стать Муриной родной душой.

– Я тоже хочу с вами, может, все три станем лесбояками? – сказала Мура по другую сторону стенки.

Лиза фыркнула и пояснила Аньке: Мура в своем репертуаре. Это означало, что Мура исключительно хорошо слышит, но путает буквы, получаются странные слова.

Анька пришла к Муре и стала ее щекотать, говорить «Мура Острое Ухо» и «Мура Тугой Язык», а потом они стали представлять, что это за существа такие – лесбояки в пенсе и делькоте, наверное, похожи на енотов.

– Да, насчет аборта… – сказала Мура. – Передай Лизе, что я буду его качать и кормить.

– Только тебя мне и не хватало, – сказала Лиза через стенку и испуганно добавила: – Только не говори им! Не скажешь?

Пока была Анька, все казалось весело, а когда Анька ушла, жизнь опять стала тяжелой. Лизу бросало от неба к земле, – ей нужно с ним расстаться, ей нужно с ним встречаться, ей нужно хотя бы иногда с ним встречаться… При мысли о Хорошем мальчике у Лизы сердце уходило в пятки, прямо там, в пятках, и билось. При мысли о Плохом мальчике у Муры сердце уходило в пятки, прямо там, в пятках, и билось… Так они лежали по разные стороны стенки, и плакали, и боялись, и плакали, каждая о своем. Лиза решила, что нужно просто любить, пока любишь. Мура решила, что завтра переоденется в туалете.

Казалось бы, что это очень хорошая идея – переодеться в туалете, не подвергая себя опасности в людных местах. Но не тут-то было! Мура не учла всего: если обидчик хитрый и подлый, то у него все получится и в столовой, и в коридорах, везде. Плохой мальчик и Мура встретились в столовой.

Мальчик приметил Муру издалека. Закричал: «А, вот и ты! Это ведь ты?!» Мура кивнула, это действительно была она. Плохой мальчик неумолимо двигался навстречу Муре, а она двигалась от него, пятилась, как рак. Но задом, как рак, далеко не уйдешь, Плохой мальчик быстро ее догнал.

– Сейчас ты получишь, – сказал мальчик на ухо Муре. – Ох, как же ты сейчас получишь!..

Мура приняла решение держаться рядом с учительницей, не отходить от нее ни на минуту. Но мальчик был очень хитрым и умел делать гадости незаметно: незаметно ущипнул Муру за руку, сильно ущипнул, с вывертом, так, что Мура взвыла от боли.

– Кто тут у меня воет? – строго сказала учительница и, увидев, что воет Мура, ласково поправилась и по-свойски, как подружку, спросила: – Ты что, выть сюда пришла?

Мура пришла пить молоко с булочкой. Но когда она протянула руку к своей булочке, оказалось, что кто-то другой протянул руку к ее булочке раньше нее. И теперь чавкает булочкой прямо ей в ухо! Это, конечно, был Плохой мальчик.

– Ты же не хочешь булочку, ха-ха-ха, – с насмешкой сказал Плохой мальчик.

Но Мура хотела булочку! Булочка была румяная, с изюмом.

Дед говорил, что люди в большинстве хорошие, если сразу не видно, насколько они хорошие, нужно постараться это разглядеть. А если люди не хорошие, то их нужно пожалеть, ведь быть плохим – тяжелый труд. Мура попыталась разглядеть, насколько хороший мальчик, который грозился ее убить и сейчас чавкал ее булочкой. Нет, мальчик был плохой, и за что его жалеть, у него есть булочка, а у Муры нет.

С тех пор Мура перестала ходить в столовую. Сказала учительнице, что у нее обострился кастрит (у Совсем Не То часто обострялся кастрит), а Лизу попросила давать ей с собой бутерброд. У Деда в кабинете под столом было ведро для бумаг, куда он выбрасывал ненужные черновики, статьи и диссертации, Лиза доставала из ведра скомканные листы, заворачивала в диссертации бутерброд с сыром или с колбасой и давала ей. Теперь Мура не только переодевалась в туалете, но и там же, в туалете, завтракала. Прежде всего, это было не совсем удобно: нужно было улучить момент, когда в туалете никого не было, быстро достать из портфеля завернутый в диссертацию бутерброд, быстро съесть… Никто не должен был видеть, что Мура завтракает в туалете. Никто не должен был знать, что ее обижает Плохой мальчик. Как только она пикнет, он ее убьет.

Однажды Муре показалось, что кто-то идет. Она засунула свой бутерброд обратно в портфель, но не в бумаге, а бросила так, и теперь все тетради и некоторые учебники были в жирных пятнах и пахли сыром… Но если бы только тетради! Мура каждый день ждала новых издевательств, и Плохой мальчик оправдывал ее ожидания. Он издевался над Мурой каждый день по-разному.

Например, так: издалека увидев Муру, кричал: «Впере-ед! На врага!» На врага устрашающе действует боевой клич, в случае Муры боевой клич был именно то, что надо, она закрывала глаза и замирала. Или так: молча несся на нее, будто сейчас протаранит. Иногда на врага устрашающе действует молчание. В случае Муры молчание было именно то, что надо, она даже не пыталась увернуться, закрывала глаза и замирала. Или так: наскакивал на нее сзади. Это еще потому было страшно, что каждый раз неожиданно!

Мура стала плохо учиться. Прежде к концу дня у Муры накапливался целый портфель пятерочек! А за две недели не получилось накопить даже десять пятерочек или хотя бы восемь! Как может хорошо учиться человек, который боится? И не высыпается. Ночью Мура спала прекрасно, и днем после школы спала, но вот вечером никак не могла заснуть. А утром не могла проснуться, садилась в кровати с закрытыми глазами и опять валилась на бок… Она бы спала и спала, зачем просыпаться, когда впереди не ждет ничего хорошего… Конечно, Мура больше не получала пятерки!

Если бы это было возможно, Мура перестала бы выходить на переменах из класса. Но это было невозможно: на переменах детей выгоняли из класса, чтобы класс проветрился и чтобы дети проветрились. Девочки звали ее поиграть, но она отказывалась, стояла у стенки, чтобы защитить себя хотя бы с одной стороны. Вскоре девочки перестали звать Муру поиграть. Бегали, смеялись, болтали, а про Муру стали думать, что она странная. Человека не спрашивают, почему он стоит столбом у стенки, просто начинают считать странным.

Жизнь Муры становилась все более одинокой и унизительной. Мура удивлялась, почему Чехов ей не помог. Дед говорил, что Чехов поможет ей в любых обстоятельствах, но пока нет, не помог. Мура каждый день ждала новых издевательств и каждый день, каждую минуту надеялась, что Плохой мальчик куда-нибудь исчезнет, но поняла, – плохое редко исчезает само. Нужно колдовать, решила Мура. Перед сном она немного колдовала: «Эники-беники, тьфу-фу-фу, провались сквозь землю, противная гадюка!» Утром шла в школу в надежде, что колдовство поможет. Или кто-то из людей.

– Ага, вот и ты! Ну, давай иди сюда, я тебе сейчас покажу, где раки зимуют. У меня прямо руки чешутся тебе наподдать! – говорил Плохой мальчик, увидев Муру.

Мура не могла противостоять Плохому мальчику, она могла только терпеть и надеяться, что Плохому мальчику надоест ее обижать.

А Лиза не могла противостоять Хорошему мальчику, он то любил, то не любил, то больше любил, то меньше. Лиза, как и Мура, от боли постепенно становилась беспомощной и могла только терпеть и надеяться, что ему надоест ее обижать.

Муру обижал Плохой мальчик, Лизу обижал Хороший мальчик. Может ли быть так, что в этом была закономерность, может ли быть, что в обеих было что-то, что притягивало обидчиков? Доверчивость к чужим словам, чувствительность к угрозам, зависимость от поведения других, неуверенность в себе, страх привлечь внимание, гордость, опасение показаться слабой, неспособность решительно сказать «хватит!», выбор в пользу «терпеть»?.. Почему оказалось, что обе они так легко стали жертвами?

Между тем наступил день Конкурса талантов, пятнадцатое марта, суббота. Утром Лиза отвела Муру в школу, затем забрала, принарядила Муру, и они пошли на конкурс. Лиза была в джинсах и черном свитере, а Мура в своем Самом Нарядном Платье, в синей матроске с белым воротником. Последний раз она надевала нарядное платье на Новый год в Доме ученых, а после Нового года ни разу не надевала, потому что не было повода. А тут как раз повод – Конкурс талантов.

И вот они нарядились и пришли.

В вестибюле стоял большой стол, за столом сидела Комиссия. Учителя записали детей в блокнот, затем родителей с детьми попросили пройти в коридор, и в коридоре каждый ребенок встал около своей мамы или папы. У каждого ребенка было что-то в руках, у одной девочки была скрипка, у другой девочки папка с рисунками. Рядом с Плохим мальчиком – да-да, он тоже был там, – стоял чемодан, огромный чемодан, с каким обычно отправляются в дальние края на месяц или больше. Никто не знал, что там, в чемодане.

Все стояли в коридоре с напряженными лицами, но никому не приходило в голову броситься к выходу и убежать… А Муре это не раз приходило в голову, хотя она, конечно, понимала, что прямо здесь, на конкурсе талантов, Плохой мальчик ее не убьет.

И вдруг мальчик, у которого, как и у Муры, ничего с собой не было, начал петь. Он потихоньку распевал: «А-а-а-а…» Стало понятно: у него тоже кое-что есть, у него есть голос. Теперь только у Муры ничего не было.

– Он будет петь арию Кармен из оперы Бизе «Кармен», – сказала мама мальчика.

Лиза не решилась улыбнуться, услышав, что мальчик будет исполнять женскую арию. Она рассеянно подумала, что так можно, у мальчика пока еще тонкий голос, подходит для женской арии… в данный момент ее не особенно интересовали оперы, арии и чужие дети. Лиза начала испытывать некоторое беспокойство: поняла, что они с Мурой оказались не на высоте, – кто-то будет играть на скрипке, кто-то покажет свои рисунки, а у Муры ничего нет. Вспомнила, что было написано на объявлении маленькими буковками: просмотр по четвергам. По четвергам! Значит, было по меньшей мере два четверга, когда они могли прийти… А Мура не поняла, что она не на высоте: она не поняла, что каждому нужно что-то продемонстрировать. Думала, что Комиссия силами волшебства поймет, кто талант, а кто обычный ребенок, и внимательно рассматривала учителей: сами они на вид были обычные, совершенно не волшебные, как они узнают, что Мура талант? Как поймут, кто талант, а кто просто умеет играть на скрипке и исполнять арии?

Если Мура опозорится, Дед скажет, что это Лиза во всем виновата и ей нельзя доверять ребенка.

– Давай уйдем? – предложила Лиза.

– Ну вот еще! Я готова, – ответила Мура, и тут всех пригласили в зал.

У детей, что пришли с папками, забрали папки, развесили рисунки по стенам. Затем детей начали вызывать на сцену. Называли по фамилии, и они поднимались на сцену. Первой вызвали девочку со скрипкой. Она сыграла совсем коротенькую пьеску, но ей долго аплодировали все, даже Лиза. Она окончила музыкальную школу по классу скрипки и помнила, что играть на скрипке невыносимо. Затем мальчик исполнил арию Кармен из оперы Бизе «Кармен». Затем вызвали всех художников, каждый ребенок встал у своих рисунков, и всем поаплодировали.

Мура уже очень сильно волновалась, когда же ее вызовут, но опять назвали другую фамилию. На сцену вышел Плохой мальчик. Услышав свою фамилию, он вскочил, открыл чемодан, немного помедлил, как фокусник, и вытащил из чемодана макет корабля. Огромный макет, чуть ли не вполовину своего роста. Корабль – с мачтами, лестницами и парусами – был так прекрасен, что все вокруг замерли. Все вокруг говорили, что, конечно, этот мальчик выиграет конкурс.

Всегда невыгодно выступать после того, кто имел большой успех, но Муру пригласили на сцену именно сейчас. Сказали: «На сцену приглашается…» Мура вскочила и, не дослушав фамилию, ринулась на сцену. Она уже очень сильно устала оттого, что долго сидела на одном месте. Мура поднималась по ступенькам на сцену, и тут… Ах! Никто не может представить себе, что тут случилось!

Лиза увидела Муру со спины, и все остальные увидели Муру со спины и стали смеяться.

Дело в том, что сзади у Муры был хвост. Да, хвост, рыжий пушистый лисий хвост.

Когда Мура – синяя матроска, рыжие кудри, рыжий хвост – вышла на сцену, зал подвывал от смеха и аплодировал. Аплодировали все, кроме Лизы, которой было не до смеха. Напротив, она хотела вскочить на сцену, схватить Муру и убежать домой, назавтра отдать Муру в другую школу, а пальто из раздевалки можно потом забрать. Лиза во всем винила себя: ведь все это время, что они ждали в коридоре, она думала о… о том, о чем думала всегда, и не заметила Мурин хвост. Оправдать ее может только то, что Мура сидела на своем хвосте.

Аплодисменты все не стихали… Мура нисколько не смутилась такому горячему приему: она была еще маленькая и не удивилась, что ей аплодируют не за то, что она поет или танцует, а просто так. Свой хвост Мура не видела, ведь хвост у человека всегда сзади, в месте, где и положено быть хвосту. Мура подумала, что ей аплодируют за то, что это она. На самом деле было бы прекрасно каждого человека вызывать на сцену и аплодировать за то, что это он.

– А сейчас Мура вам… – Она специально сказала о себе в третьем лице, начала, как заправский конферансье, как будто она всю жизнь объявляла номера на концертах. Не все сразу поняли, что она имеет в виду себя. – …Сейчас Мура вам… – еще раз начала Мура и задумалась.

Теперь уже все догадались, что она и есть Мура и не знает, что делать дальше. В воздухе запахло неловкостью, как бывает, когда человек объявил себя и не очень знает, что делать дальше. Только Мура не ощутила никакой неловкости.

– А сейчас Мура вам загадку загадает! Угадайте, кто это: полудикий-полудомашний, с крылами и рогами.

– Дракон? Змей Горыныч?.. Птеродактиль? Кощей Бессмертный? – закричали в зале.

– Это мой папа.

Мура поклонилась и сошла со сцены, покачивая хвостом. Лиза услышала, как вокруг нее шепчутся: «Почему ее папа полудикий-полудомашний, он что, дома не живет? А почему он с рогами?» Лиза вскочила и начала пробираться к выходу с озабоченным лицом, будто вспомнила о чем-то важном, не выключила утюг или газ.

Скажем сразу: Муре не дали золотую медаль за то, что это она.

Также сразу же поясним, откуда у Муры хвост: Мура надевала синюю матроску на Новый год в Доме ученых, где в спектакле «Колобок» играла почти главную роль, она играла Лису. Для роли Дуся пришила к платью свой большой пушистый хвост, то есть воротник со своего пальто. Ах, как вышло красиво! И исключительно похоже на лису. После праздника Дуся убрала матроску с хвостом в шкаф. Хвост отпороть забыла!

– Если бы я вовремя заметила, что ты с хвостом, если бы я пошевелила мозгами, то выпустила бы тебя на сцену в роли Лисы. И ты бы получила золотую медаль за роль Лисы, в которой ты была просто блестяща!.. – досадливо сказала Лиза.

У Лизы все было плохо, так плохо, что даже крошечная радость, даже дурацкая золотая медаль сделала бы ее жизнь чуть более терпимой, – а теперь что? Медаль не получили, вообще никакого места не заняли… А Дед что скажет?..

– Да, кстати, Дед ведь сегодня приезжает, в связи с этим у меня к тебе одно дело… – Лиза сделала крошечную паузу.

Мура ждала, что она сейчас, как обычно, добавит «не говори им» (за три недели набралось много всего, чего нежелательно было бы «говорить»). Но Лиза сказала: «…У меня к тебе одно дело, я им не скажу», как будто она, Мура, сделала что-то плохое, хотя Мура ничего плохого не сделала!

– …Да, у меня к тебе одно дело… Хотела спросить: тебе нужны деньги?

С Мурой никто никогда не говорил о деньгах, и Мура ни с кем не говорила о деньгах. В семье было нездоровое отношение к деньгам (с сегодняшних позиций): считалось, что деньги в принципе не существуют. Говорить о деньгах неприлично, и думать о деньгах неприлично, даже подумать «а может, лучше иметь сто рублей, чем сто друзей?» неприлично. Деньги домашнему врачу за визит или Муриной учительнице музыки за урок – это было то, что чуть суетливым движением с виноватым видом подсовывали. Заранее клали в конверт и конверт подсовывали, словно учительница и врач заглянули к ним из любви к музыке и интереса к Муриному здоровью. Ребенок не должен ни говорить, ни думать о деньгах.

Сейчас считают, что очень даже должен, и рекомендуют вместе с детьми составлять семейный бюджет и вводят в школе предмет «финансовая грамотность», но тогда в интеллигентских кругах считалось неприличным детям спрашивать «сколько это стоит?», «какая у тебя зарплата?», рассуждать «это дорого» или «это дешево», просить «купи». Все, что сочтут нужным, от трусов до велосипеда, купят без разговоров.

Утром пятнадцатого марта, в день конкурса, Мура пришла в школу с полными карманами денег. Плохой мальчик сказал: «Тащи все деньги, сколько есть, а то убью!» Мура утром взяла деньги из ящика и отнесла Плохому мальчику. Он удивился, что ему принесли так много денег, и сказал: «Ну ладно, живи пока». Мура поняла: он доволен и пока что не убьет ее. Она решила каждый день приносить ему деньги: она ему деньги, а он за это не будет издеваться над ней. На самом деле с утра Мура немного приободрилась и от этого вела себя на конкурсе талантов как будто она прежняя Мура.

Лиза сказала: жаль, что им приходится говорить об этом в день приезда Деда, но тут уж ничего не поделаешь. Вчера она положила в ящик свою аспирантскую стипендию. А утром открыла ящик, а денег нет. Первое, о чем Лиза подумала, когда обнаружила, что Мура взяла деньги, – все пропало! Ну надо же было такому случиться, когда они с Мурой остались вдвоем, отец никогда ее не простит за то, что недосмотрела за Мурой.

– Немного, но зато каждый день, – ответила Мура. – Я спрошу, сколько нужно приносить.

– Ты спросишь, сколько нужно приносить?.. У кого? У кого ты спросишь?! – шепотом закричала Лиза. Ей, как и Муре, с детства не разрешали в общественных местах и на улице громко говорить, поэтому она шепотом закричала.

Наверное, у нее на секунду было помрачение ума – она подумала: что происходит?! Мура попала в дурную компанию?.. Мура проигралась в карты? Помрачение ума случается, когда беспрестанно думаешь о любви, гадаешь «любит – не любит», и вдруг от тебя требуется подумать о чем-то другом. И даже в эту минуту Лиза больше всего на свете боялась Деда. Как говорят дети, боялась, что «заругают».

– Мура! Говори немедленно, или я сейчас умру!

Взрослые всегда успокаивают друг друга, и Мура по-взрослому сказала:

– Не волнуйся, ничего страшного не случилось. Меня хотят убить.

Вот так все открылось. Мура рассказала, что один мальчик, тот, который вышел на сцену с большим красивым кораблем, хочет ее убить.

– Он что? Что?.. Что?! Хочет тебя что… убить?! Он тебе угрожал?! Он тебя щипал? Толкал? – повторяла Лиза и вдруг зарычала: – Р-р-р-р!

Нет, это не гипербола, она зарычала, как тигр, прямо на улице. Развернулась так резко, что Мура, которую она держала за руку, проехалась по асфальту. И быстро помчалась в обратном направлении.

Лиза на всех парах неслась в школу, Мура болталась у нее в руке, как авоська с курицей.

– Ты поняла, что он меня убьет, если я пикну? – несколько раз уточняла Мура на бегу. – Может, мы лучше домой? Давай лучше домой, а? И там скажем Деду, все-таки он мужчина…

– Деду? – Лиза опять зарычала: – Р-р-р!

Она бежала, как олимпийский чемпион к финишной ленточке, чтобы прибежать быстрее всех. Она не могла дышать, смотреть и разговаривать, могла только бежать. Промчалась по трем дворам (школа была во дворах, и, чтобы попасть в школу с Невского, нужно было пройти три двора).

Ворвавшись в школу с Мурой в руке, Лиза притормозила и на секунду задумалась. Зачем она прибежала? Что она собирается делать? Нет, ну устроить скандал – это само собой. Она будет кричать, что ее дочери угрожают, вымогают деньги! Что ее дочь запугивают, щиплют!..Только вот кому кричать? Учительнице Плохого мальчика, директору школы? В школе уже никого не было, а если бы и были… ни директор, ни завуч ей не помогут, не помогут Муре забыть, что ее хотят убить.

И они пошли домой, и в закоулке между вторым и третьим дворами Мура сказала «а-а» и «ой» и показала рукой (она с года знала, что нельзя показывать пальцем) на того, кто шел впереди: впереди шел мальчик с чемоданом. В пустом дворе они были перед ним совершенно беззащитны.

– Вот он… скорей бежим! Бежим, бежим!..

– Ха, – угрожающе сказала Лиза, вырвала у Муры руку и бросилась вперед.

Есть такое выражение «ярость залила ему разум», именно это случилось с Лизой. Ярость залила ее разум так, будто вместо головы у нее стал кипящий чайник, ярость шумела и бурлила, кипела и булькала. Лиза подбежала к Плохому мальчику и сказала: «Я тебя убью!»

– Я тебя убью! Если ты еще раз подойдешь к моей дочери, я тебя убью, – страшным шепотом сказала Лиза.

Сейчас ее бы за это могли осудить и даже засудить.

Лиза кричала: «Подонок, из-за тебя моя дочь ела в туалете! Из-за тебя стояла спиной к стенке! Из-за тебя жила в страхе!» И трясла его как грушу. Бы. Она трясла бы. Но, должно быть, ярость, залив Лизин разум, оставила какие-то незатопленные места. Лиза не схватила его за воротник, не ткнула пальцем в грудь, она не коснулась Плохого мальчика даже пальцем, лишь размеренно, тихо и страшно повторяла:

– Если ты… еще хоть раз… подойдешь к моей дочери… я – тебя – убью.

Плохой мальчик поставил чемодан на землю, вытащил из кармана Лизину аспирантскую стипендию, он подумал, что Лиза так сильно сердится из-за денег. Аспирантская стипендия сильно помялась, она ведь была в кармане с утра. Лиза не взяла мятую кучку, стояла молча, смотрела на мальчика… Может показаться, что все это длилось долго, но на самом деле минуту или даже меньше. Мура ринулась на помощь, бежала по двору, рыжий хвост мотался взад-вперед.

Добежав до мальчика, Мура привычно превратилась в кролика перед удавом, замерла, ждала, когда Лиза начнет трясти Плохого мальчика как грушу… Лиза молчала, дышала громко, было непохоже, что она в состоянии начинать кого-то трясти, было похоже, что Лиза сейчас упадет в обморок, такая она стала бледная.

– Ты что? – из последних сил прошептала Мура.

– Я что, я ничего… – прошептала Лиза. – Я не знаю, что делать, я же взрослая, мне нельзя его трясти. Я сейчас упаду в обморок. Я не знаю, как тебя защитить… А знаешь что? Давай, Мура, кричи изо всех сил, кричи, кричи!..

Муре еще никогда не говорили «кричи!». Наоборот, ей всегда говорили «не кричи, ты здесь не одна» и «нельзя так громко говорить», а тут Лиза говорит «кричи!» Мура пожала плечами и закричала.

– Чего пищишь? – презрительно спросил Муру Плохой мальчик.

Мура думала, что кричит страшным голосом «А-а-а-а! А-а-а-а!», а она, оказывается, пищит «пи-пи-пи». Она закричала чуть громче, затем еще громче, и совсем громко, орала на весь двор, как никогда в жизни: «АААА!» Лиза кричала вместе с ней, как будто они стали одним человеком. Возможно, Муре показалось, что они стали одним человеком. Скорей всего, они кричали каждая о своем: Мура на Плохого мальчика, а Лиза кричала «АААА!» на своего Хорошего мальчика, он ведь тоже был тут, во втором дворе, незримо, но был. Он был везде, где была Лиза, он совсем извел ее своим мучительным «люблю-страдаю» (за эти три недели Лиза похудела на пять килограммов, а возможно, что на семь), в общем, понятно, что в Лизин крик «АААА!» на весь двор вылилась ее боль, растерянность, обида. Обе они, и Лиза, и Мура, больше не хотели быть кроликами перед удавом.

Лиза кричала, а Мура, осмелев от ее крика, кое-что совсем неожиданное сделала: схватила Плохого мальчика за рубашку и стала трясти.

Плохой мальчик попытался стряхнуть с себя Муру, как приставучую блоху, но не тут-то было, Мура вцепилась в него не как блоха, а как бульдог, мертвой хваткой. За время унижения и страха в Муре накопилась много драки, теперь драка выходила из Муры, как река из берегов, и она специально порвала ленточку, на которой висела золотая медаль, полученная за победу в конкурсе талантов.

Плохой мальчик хотел стряхнуть с себя Муру, но не смог. Тогда он попытался убежать из второго двора в первый вместе с ней. Но Мура была довольно упитанная девочка, было невозможно убежать вместе с ней. К тому же Лиза преградила ему путь ногой. Мура подумала, что с ее стороны это был ловкий ход: взрослым нельзя трясти детей, даже Плохого мальчика, но почему бы немного не преградить ему путь ногой? Чтобы Мура сама трясла его как грушу, она ведь ребенок, ей можно.

С Муры даже бант слетел, так она Плохого мальчика трясла.

– Гад! Подлец! Собака! – кричала Мура. Подумала: «Почему собака? Собаки-то хорошие», стала кричать: – Гад! Подлец! Не собака! Я из тебя куриную котлету сделаю! Не тронь мою маму, а то хуже будет!

Мура необъяснимо назвала Лизу мамой, обычно называла только Лизой, а вот про куриную котлету она сказала объяснимо: недавно ее водили в цирк, где клоун сказал другому клоуну: «Я из тебя котлету сделаю!». Дома у Муры обычно бывали куриные котлеты.

– Девочка, быстро отпусти моего сына! Как тебе не стыдно! – крикнул женский голос.

Муре было странно, что у Плохого мальчика тоже есть мама, и любопытно, какая она: как Дуся, и он у нее один в целом мире, или как Лиза, и он с ней один в целом мире?

– Не говори про меня, – попросил Муру Плохой мальчик.

Это самое интересное с точки зрения этики: наказать ли зло, не будет ли наказание неумным лишь во вред, не станет ли зло еще злей… Мура думала: если мама Плохого мальчика его побьет за то, что вымогал деньги, не станет ли он еще хуже? На этот вопрос у Муры не было ответа, как и на вопрос, поставленный Анькой: кто хуже – Хороший мальчик или Плохой?

Лиза весело ответила:

– Это зависть! Моему хвостатому ребенку не удалось стать талантом, вот она и завидует! – И они ушли.

…– Ты думаешь, что я завидую всем, кто талант? А я не хочу быть талантом! – сказала Мура, когда они вышли на Невский, и, отбежав в сторону, показала язык. Она и правда завидовала тем, кого признали талантами, завидовать было стыдно, Лиза не должна была об этом говорить даже в шутку! Мура не могла выразить словами то, что чувствовала, поэтому показала язык. – Ты сама будь талантом! Ты должна играть на скрипке! И петь! И корабль построить! Тогда он тебя полюбит, твой Хороший мальчик. А если ты не талант, он тебя не полюбит, никогда-никогда!

Лиза, конечно, привыкла к тому, что Мура – развитой ребенок, разбирается в жизни, может насмешить и дать совет по разным поводам, но не настолько же… Она растерялась так, будто Александрийский столп ожил и сказал ей: «Он никогда тебя не полюбит». Мура – ребенок и говорит глупости, но, если честно, ей стало неприятно: а вдруг устами младенца… Она забыла, как играть на скрипке, раньше играла, но разучилась, не умеет петь, не умеет строить корабли… Отец говорит, что она никчемная, наверное, это имеет значение для любви: она никчемная, никуда не годится, ничего не умеет, вот ее и не полюбили по-настоящему… и никогда не полюбят.

– Руку мне дай и не вырывайся, – сердито сказала Лиза.

– Не дам! Сначала медаль получи, потом дам тебе руку! А ты что думала, я запросто так буду тебе руку давать? Ха-ха-ха! – Мура отбежала назад и начала приплясывать, повторяя «не полюбит, не полюбит!». Что на нее нашло, она не была подлая девочка.

Во всем этом не было ничего необычного: Мура с Лизой вместе росли, как две сестры или две подруги, у Муры был острый язык, они только что вместе подрались во втором дворе, что, конечно, отчасти вывело их из равновесия. Мура оказалась не талантом, Лиза сделала Муре больно, и она сделала Лизе больно в ответ… Во всем этом не было ничего необычного. Необычное было только одно: Лиза тут же все поняла! Просто мгновенно поняла: это крайне неприятно, когда от тебя чего-то ждут. А вдруг ты не сможешь этого сделать, не сыграешь на скрипке, не споешь, а уж тем более корабль… Лиза не собиралась ничего достигать, не собиралась учиться ничему такому – ни играть, ни петь, ни строить. Она собиралась быть собой, и чтобы Хороший мальчик ее за это любил.

Чего ей на самом деле хотелось, так это попросить у Муры прощения за все: за хвост, за конкурс талантов. За то, что повела Муру на этот чертов конкурс только для того, чтобы отец похвалил ее, Лизу, что она хорошая мама. За то, что в своем любовном угаре и думать забыла о самой Муре и привела ее на конкурс неподготовленную и с хвостом. За то, что Мура думала, что ее убьют. За то, что всегда просила Муру «не говори!», учила хитрить и скрытничать. За то, что Муре даже в голову не пришло с ней поделиться.

Тогда считалось, что просить прощения у детей непедагогично (Да-а, а все остальное, что Лиза делала, – педагогично?!).

У Лизы никак не поворачивался язык сказать «прости меня». Тем более у нее не поворачивался язык сказать, что Мура – лучший в мире ребенок и нафига ей медаль. И уж совсем не поворачивался язык сказать, что она любит Муру без всяких медалей, арий, кораблей. Теперь, почти полвека спустя, принято выражать свои чувства, говорить детям вместо «пока» «люблю тебя», но тогда Лиза просто дернула Муру за хвост. Она так сильно дернула Муру за хвост, что хвост остался у нее в руках.

– Эй, Хвостатый? Ты теперь Бесхвостый, – грубым голосом Волка сказала Лиза.

– Ладно, он тебя полюбит, – смилостивилась Мура и больше до самого дома не думала ни о чем, кроме того, какие подарки ее ждут.

А на улице у подъезда ее ждала Дуся. Она не могла больше ждать Муру дома и вышла ждать Муру на улицу.

Ох, как они обнимались! Потом Мура строгим голосом сказала: «Ну что же, Дуся, надеюсь, ты больше так не будешь». Мура имела в виду, что Дуся больше никуда не уедет, она, Мура, еще слишком маленькая, чтобы на три недели остаться совсем одной в целом мире, хоть и с Лизой, но все-таки. Вот это она имела в виду.

Дома ее ждали подарки!.. Подарков было два. Первый подарок – ерунда, большая коробка со сладостями. Второй подарок был такой, что у Муры захватило дух, и она весь вечер его катала! Ох, что это было! Это была коляска для большой куклы. У нее было все, колеса и покрывашка на кнопках, от дождя, чтобы кукла не намокла. Мура катала коляску и слушала, как ссорятся взрослые. Лиза рассказала про Плохого мальчика (а про Хорошего, конечно, не рассказала).

Дуся со Второй немного поспорили. Вторая тоже была тут, за эти три недели она несколько раз сидела с Мурой и теперь хотела убедиться, что передает Муру в надежные руки живую и здоровую. Вторая одобрила драку, а Дуся нет.

– Вы хотите вырастить из ребенка бандитку? – сказала Дуся.

– А ты хочешь вырастить из ребенка жертву? – сказала Вторая. – Дети, конечно, цветы жизни, но не все… Этот гад – цветок жизни? Трясти надо такие цветы! Тоже мне, гладиолус!

– Вы хотите, чтобы ваша внучка всегда дралась? – спросила Дуся.

– А ты хочешь, чтобы твою внучку всегда обижали, отнимали у нее деньги? – спросила Вторая.

– Всегда? – задумчиво произнесла Дуся, прислушиваясь к своим ощущениям: она определенно не хотела, чтобы у Муры всегда отнимали деньги.

– Ну-у… – сказал Дед. Он был умный человек и знал, что не всегда все требует оценок и обсуждения.

Затем Вторая добавила, что Лизе нельзя доверять ребенка, нормальные матери вовремя замечают, когда с ребенком что-то не так, очевидно, у Лизы, ее бывшей невестки, были причины не обращать внимания на ребенка, и хотя лично ей эти причины неизвестны, она, конечно, подозревает…

– Между прочим, ребенку даже не пришло в голову обратиться к своему папе, – на автомате ответила Лиза.

Папу в Муриной жизни представляла Вторая бабушка. Она считала Лизу легкомысленной и вообще недееспособной в качестве матери, считала, что у нее не проснулся материнский инстинкт. Однако все же была вынуждена признать, что Лиза – мама. Но своего сына она не желала считать папой. Она очень любила своего сына и была ему предана, и преданность эта выражалась в том, что она взяла на себя его отцовские обязанности, возможно, по привычке все делать за него, а возможно, искренне не понимала, зачем может понадобиться папа, когда есть она и вообще вокруг ребенка толпится столько бабушек. Он и до развода нечасто виделся с Мурой, у него все время находились свои дела, бабушки все время толпились, Мура все время росла, и у них как-то не нашлось возможности сблизиться.

После развода он не хотел видеть Лизу, приходить на Фонтанку… так и вышло, что сначала всем было неловко, а затем о нем все забыли, не злостно, а так вышло… И только Вторая иногда говорила «твой папа», но для Муры это было не больше, чем «Медный всадник» или «Петр Первый». Если бы Муру спросили, горестно ли ей быть без папы, она бы удивилась – разве у нее чего-то нет? И правда, более залюбленного ребенка невозможно представить.

– Я бы позвала папу на помощь, но боялась пикнуть, – объяснила Мура. Она была счастлива, что все позади, и хотела, чтобы все были счастливы.

Вторая и Лиза, как всегда при упоминании о папе, взглянули друг на друга с выражением «ваш сын – плохой отец» и «а ты на себя-то посмотри, какая ты мать», Дед стал смотреть в пространство, а Дуся позвала всех пить чай.

Когда пили чай, Дед попросил Лизу показать ему, что она без него сделала, пусть немедленно покажет третью главу диссертации, кричал на Лизу: «Ах, ты не написала?! Не написала третью главу?! Ну, ты у меня получишь!» …Дед так рассердился на Лизу, что она не написала третью главу диссертации, что шмякнул по столу сковородкой, схватил с плиты сковородку и шмякнул об стол.

После чая Дед бросился заниматься с Мурой математикой, он считал крайне важным преподавать Муре арифметику не просто как навык счета, а как философию чисел, элегантность решения, арифметический парадокс, закономерности числа, это же безумно интересно… Мура начнет думать, и через математику Мура сможет понять свое место в мире, и, как ему кажется, уже поняла. В школе арифметику, как и математику в целом, преподают неправильно, Дед волновался, что за три недели перерыва в занятиях Мура могла забыть свое место в мире.

В кабинете Мура сидела за огромным письменным столом напротив Деда и слушала. Все, что рассказывал Дед, должно было вызывать у Муры безумный интерес и желание думать… Мура встала, обошла вокруг стола, забралась к Деду на колени, сидела, прижавшись, – ее место в мире было здесь, на коленях у Деда.

– Лиза не написала третью главу, а я не получила золотую медаль. Ничего, что я не талант? Или чего? Скажи честно, – попросила Мура.

– Любая золотая медаль, любой твой успех так мал и ничтожен по сравнению с тем, как я люблю тебя, – ответил Дед.

Мура счастливо вздохнула. Почему Дед с ней такой добрый, такой Дед, а Лизе за третью главу грозил сковородкой? Он Лизу тоже любит, Мура-то знает, Муру-то не обманешь… любовь у него, что ли, разная?

После математики Мура катала коляску по кабинету Деда и разговаривала с куклой:

– А ты знаешь, что нет Худа без Добра?

Дуся часто повторяла по всяким поводам: «Нет худа без добра». Муре казалось, что это два друга, Худ и Добр, они всегда вместе, это значит, что в самой плохой ситуации человек может найти для себя что-нибудь хорошее. Муре, например, повезло, что Лиза получает стипендию. Если бы Лиза не получала стипендию, то не положила бы ее в ящик.

– Мура взяла стипендию, и все открылось! К Муре пришло спасение в виде стипендии, понимаешь, глупый ты ребенок?..

С куклами ведь нужно говорить о себе в третьем лице, как мама с ребенком: «сейчас Мура тебя покормит» или «сейчас Мура тебя накажет». Своймир все еще был домашним миром, по-настоящему в него не входили ни учительница, ни девочки из школы, ни Плохой мальчик, все они были чужие и болтались на периферии или даже за границей Своегомира, Свои – Дуся, Дед, Лиза, Вторая, Лизина подруга Анька, Барби и пупсики – все еще занимали в нем единственно важное место.