Ласковое полуденное солнце пробивалось сквозь тяжелые веки, но глаза открывать не хотелось. Гоша медленно осознавал себя, слушая птичьи трели за окном и вдыхая ароматные запахи домашней еды.

Его тело утопало в мягком матрасе, плечи обнимало нежное одеяло, голову – пуховая подушка. Такое чувство, что сейчас лето, в школе каникулы и Гоша просто заспался в гостях у бабушки…

У бабушки, которая умерла несколько лет назад.

Гоша вспомнил ее последний день. Как лазил по чердаку, открывая старые окна. Зачем ей это нужно было? Неизвестно. Только сразу после этого странного ритуала бабушка, что называется, «отмучилась». Легко и тихо выдохнула в последний раз, и ее тело в пергаментной обложке из сухой пожелтевшей кожи обмякло в несвежей постели. Бабушки не стало, но остался ее странный подарок – дополнительная линия на ладони.

Гоша все-таки открыл глаза.

Нет, избушка Бабы-яги, в которой хозяйничала его покойная бабуля, ему не приснилась. Он все еще здесь, лежит в кровати в дальнем углу, занавешенном одеялом. За окном пронзительное теплое лето. Только это совершенно не важно…

Гоша поднял руку и посмотрел на ладонь. Линия, которую подарила ему бабушка, исчезла.

Гоша сжал руку в кулак и разжал. Линии не было.

– Чему удивляешься? – послышался кошачий голос.

Кот вынырнул из-за короткой шторки на окне и снова заговорил:

– Что-то не так?

– Да вот… Даже не знаю, как сказать. Понимаешь, линия у меня тут была, а теперь нет.

Гоша показал коту ладонь.

– Нормальное дело, пенья-коренья! Бабушка твоя тебе подарила вторую жизнь. Ты ее использовал, и вот теперь у тебя снова одна жизнь. Как в компьютерной игре.

– Как это «использовал»? – удивился Гоша.

– А кто угнал автобус Яги и через реку Смородину пытался переехать?

– Ой! – Гоша внезапно все вспомнил. – А я что, там на мосту – умер?!

– Смородина река суровая, таких вещей не прощает. Думал, ты самый умный? Нет, брат. Тебе, считай, повезло. Если бы бабка тебе такой дорогой подарок не оставила, куковал бы уже в царстве Мертвых. Без всякого шанса на спасение друзей.

Гоша сел на кровати и потер глаза руками.

– А Яга на меня не в обиде? – спросил он кота.

– Поди знай, поди знай… – ответил кот.

Гоша встал, нашел свои кеды, джинсы и серую кофту аккуратно сложенными на старой деревянной табуретке. Он оделся и вышел к столу.

Яги дома не было, однако для него была оставлена глиняная кружка со свежим холодным молоком, яичница-глазунья, два куска белого хлеба с домашним сыром и маслом.

Гоша с удовольствием позавтракал.

Ощущение опасности, давящее напряжение, связанное с тем, что жизни его одноклассников висят на волоске, тяжелые мысли о предательстве лучшей подруги – все вдруг отступило. Гоша словно родился заново.

Вот только что же теперь делать? И где Яга?

Гоша вышел из избы в уже привычный Нижний мир. Погода здесь была серая, воздух влажный, туманный.

Гоша поежился. Ему непреодолимо хотелось сходить снова к реке и к мосту, которые едва не убили его. Впрочем, если верить коту, все-таки убили.

– Что, еще раз захотел испытать судьбу?

Кот, как всегда, крутился рядом.

– Нет, просто… погулять, – сказал Гоша.

– Ладно, пенья-коренья, пошли!

И кот повел его на берег Смородины.

Темные воды источали холод и стремительно неслись куда-то вдаль. Противоположный берег оставался невидим в плотной дымке. Неподалеку как будто бы из ниоткуда росла широкая каменная опора моста. Мост тоже таял в речном тумане.

Было тихо, только шумела вода. Птиц не слышно.

– Ты что, ничего не знаешь про реку Смородину и Калинов мост? – спросил кот. – Ты же вроде умный парень, ботаник или как там…

– Я слышал. Но не придавал особого значения. И не воспринимал все так буквально, – сказал Гоша. – А почему она Смородина?

– Смородина, потому что са-мо-ро-дина, первородная река это. Изначальная. Возникшая с началом бытия. Про Калинов мост надо объяснять?

– Что-то припоминаю. Калинов – то есть раскаленный? Раскаленный рекой?

– Вроде того.

– И как мне через реку перейти? Напомни, что там в былинах и сказках было?

– Пенья-коренья! Учится тебе надо. У Яги. Она знает.

Гоша вздохнул.

– Да я уж согласен учится. Только нет ее нигде, сам видишь.

– Значит, делом важным занята, раз нет ее. Ты бы хоть помог ей! А то опять прогонит.

– Как помог, чем?

– У нее ж работа – покойников с берега на берег возить. И последний путь им скрашивать. Вот ты и помоги: дров для печи наруби, воды из колодца наноси, кашу поставь вариться…

Делать было нечего, и Гоша решил послушать кота. В самом деле, нужно было как-то налаживать отношения с Ягой. А помощь по хозяйству даже его родная бабушка всегда принимала с радостью. Наверняка и это ее воплощение примет Гошино служение.

День за хлопотами пролетел быстро. Гоше даже показалось, что слишком быстро. Он, правда, кашу так и не поставил вариться, потому как не знал, ни как это делается, ни где у Яги хранится какая-нибудь крупа. Но дров наколол, воды натаскал, и всю посуду, что нашел в доме, заодно перемыл.

К этому времени и за окнами избушки стемнело.

Гоша вглядывался в черноту за порогом, но ни автобуса, ни бабушки видно не было.

Парень подошел к лавке у пустого стола и устало присел. На секунду закрыл лицо руками, протер глаза. Открыл – и сам себе не поверил. Стол, как и накануне, вдруг оказался уставленным яствами. Яга, напевая себе под нос какую-то народную песенку, хлопотала у разожженной печи, по всему дому разносились божественные запахи свежей сдобы, наваристых щей.

– Откуда?.. – захлопал глазами Гоша.

Кот шикнул на него из-под лавки. Дверь отворилась и на пороге Гоша увидел новопреставленного – человека, которому предстояло сегодня отправится с Ягой в мир Мертвых.

Это был патологоанатом Михалыч.

* * *

Михалыч ввалился в избу Бабы-яги так, словно до этого дня был здесь частым гостем: с улыбкой, по-хозяйски повесив кепку на крючок при входе, не разуваясь и потирая руки, сразу подсел к столу, потянулся за рюмкой.

– Всем привет! Смотрю, у вас тут неплохо кормят!

Новопреставленный выпил, закусил и крякнул от удовольствия.

– Знал бы, что после смерти так встречают, давно бы помер!

Михалыч и потянулся за домашней ветчиной.

– А мы тех, кто сам к нам приходит, по-другому встречаем, – сказала Яга и строго посмотрела на Гошу.

Гоша намек понял. Добровольно помирать не поощрялось ни в одном мире, ни в одной религии.

– Баньку-то натопила? – спросил Ягу Михалыч.

– А то! Сейчас откушаешь и пойдем попаримся!

– Бабушка… То есть Баба-яга, а зачем все это? Почему нельзя сразу, в автобус и на тот берег? – встрял Гоша.

– А ты почем знаешь, что его на том берегу ждет? Сколько времени он там пробудет? Какие дороги истопчет, какую работу на себя возьмет? – Яга резко сменила тон и, нахмурив брови, уставилась на Гошу. – Пусть вкусит последних радостей и смоет с себя пыль земных дорог.

– Ладно-ладно, Яга, не пугай парня! – сказал Михалыч.

Он ел жадно, по большей части руками, сок от куриных окорочков стекал в тарелку с вареной картошкой, которую Михалыч тоже брал рукой, потому что «зачем вилки пачкать». Тут же тянулся к хлебу с сыром, запивал свежим вишневым компотом.

Насытился быстро, протер лицо белоснежным вафельным полотенцем и хотел откинуться, но у лавки, на которой сидел мужчина, не было спинки. Тогда вспомнил про баню.

– Пойдем, пойдем попаримся… – позвала Яга.

И тут в стене прямо у окна появилась дверь, которой раньше не было. За дверью оказалась обшитая вагонкой раздевалка без окон, за ней еще одна комната, увешанная ароматными дубовыми и березовыми вениками. «Это, наверное, предбанник», – решил Гоша. Он нерешительно последовал за Ягой и Михалычем.

В предбаннике в углу стоял стол и длинная широкая лавка вдоль стены. На столе – запотевшие кружки холодного пива и огромная тарелка свежесваренных раков. Рядом была дверь в парную, откуда сквозь небольшую щель чувствовался настоящий жар градусов под сто двадцать Михалыч, кажется, был счастлив, как никогда в жизни. Обнажив свои обрюзгшие телеса и обмотавшись белым полотенцем, он первым делом схватился за пиво.

Гоша смотрел на происходящее в некотором замешательстве.

– Анатолий Михайлович, – осмелился спросить он, – а вы совсем не переживаете, что умерли? У вас же там дети, внуки…

– Ха! Что ж мне переживать. Я им всю жизнь отдал, у них теперь все в шоколаде. А мне и в Рай пора!

– В Рай?

– А куда ж еще! Я, малец, с детства свой Рай заслужил – столько лишений и боли перенес Отец меня прутьями за малейшую провинность лупил. А одноклассники травили за то, что родители в ритуальных услугах работали, покойников со всего города хоронили. Не любили и боялись мамку с папкой, а срывались на мне.

Потом вырос я, сам начал с покойниками работать и стали люди меня бояться. А жена, для которой я деньги в дом приношу, лупит меня почем зря, если что не по ее. Дети вообще забыли обо мне, не появляются. Сын в столице хорошо устроился. Но, видимо, запамятовал, что это папка кому надо позвонил, чтобы его в частную клинику терапевтом взяли…

Чувствовалось, что Гоша задел Михалыча за живое. Рассказывая об обидах, которые нанесли ему за жизнь родные и близкие, мужчина завелся, улыбка исчезла с лица, пиво было отставлено в сторону, тарелка с раками отодвинута на край стола.

– Ну вы же умерли! Может быть, простите их? – прошептал Гоша, глядя на Михалыча снизу вверх.

– Простить? – гаркнул Михалыч.

Затем встал с лавки, плюнул под ноги и отправился в парную. Баба-яга, замотанная в длинную белую простыню, словно в саван, ничего не стала спрашивать у покойного, вместо этого поддала парку.

Гоша остался сидеть в предбаннике один.

Вот оно что, оказывается… Сколько в Михалыче гнева и обиды. Раньше Гоша этого не замечал. Но Гоша и не особо интересовался жизнью этого человека. Видел и знал его только потому, что Светка все время в морге ошивалась. И Михалыч всегда ему казался добрым. Вон сколько он для других делал – жене деньги, сыну работу престижную, даже Светке, которая ему никто, помогал освоить профессию, хоть в морге и не должно быть посторонних.

Получается, он все отдавал другим людям, а у самого внутри копилась злоба…

Михалыч вернулся из парной подобревшим. Развалился на лавке, хлебнул холодного пива.

– Спасибо, бабка, хорошо пропарила! – сказал он Яге, которая, смахивая пот со лба, присела на краешек скамейки. – Но вообще я не сильно-то люблю баню. Так что, наверное, и хватит с меня. Сейчас раков доем да поедем в путь дорожку.

– Э, нет! Тут, дорогой, не ты решаешь, сколько тебе париться. Грязный ты еще. Пока не отмою, никуда не поедем! – ответила Яга.

– Какой же я грязный? – удивился Михалыч и оглядел себя.

– Да ты не туда смотришь! Грязь-то внутри у тебя! – захохотала Яга и потащила мертвого патологоанатома опять в парилку.

После пятого или шестого захода раки и холодное пиво, которое не заканчивалось, перестали радовать Михалыча. Он грузно опустился на лавку, посмотрел на Ягу и Гошу исподлобья.

– Ну сколько еще? Чего ты там у меня не отмыла?

– Да вот пока гнев и обиды твои не ототрем, будем париться. Они у тебя такие тяжелые, что автобус мой тебя через мост с ними не перевезет!

В десятый раз вернувшись из парной, Михалыч еле дышал.

– Жаль, второй раз не помереть… – еле слышно сказал он и отодвинул кружку с живительным пивом. – Но как? Как простить-то мне их? Я ж только и жил мечтой, что за все обиды мне в Раю место найдется. А ты говоришь – «простить»! Что ж я, зря терпел?!

– Да кто ж тебя заставлял терпеть-то? – усмехнулась Яга.

– Как кто? – возмутился Михалыч. А потом задумался…

– Жизнь заставляла… – неуверенно пробормотал он через некоторое время. – Нет, вот ты мне скажи, КАК! Как простить? – снова атаковал он бабку, защищая себя.

– Как? – удивилась баба Яга. – Да вот так! Это ж твой выбор – держать обиду, волочь ее волоком за собой как тяжелый камень, или бросить прямо здесь и сейчас.

– Бросить обиду? Вот так просто? – спросил Михалыч. – И страдания закончатся?

– Конечно, как только сам перестанешь страдать, все страдания и закончатся.

– Не понимаю! – зарычал Михалыч.

Вместо ответа Баба-яга схватила его за полотенце и снова поволокла в парную.

Когда они вернулись, Михалыч едва держался на ногах. Щеки горели огнем, словно у него после смерти могло подскочить давление. Пот градом катился с мертвого тела. Но душа в нем ревела белугой:

– Замучаешь вконец! Зажаришь, бабка! Сгорю в бане твоей!

– Твой выбор, – снова спокойно отвечала Яга.

– Мой?! Ах, значит, мой выбор?!

Михалыч закрыл лицо руками и зарыдал.

Впервые в жизни Гоша видел плачущего мужчину Большого взрослого, умного, мертвого плачущего мужчину Это было по-настоящему страшное зрелище. Все тело Михалыча вместе со слезами источало злобу и обиду. Они были почти видимые, как становится виден раскаленный воздух над металлическими крышами в летнюю жару: пространство над патологоанатомом вибрировало и дребезжало в такт его рыданиям.

Но постепенно Михалыч начал успокаиваться.

Несколько минут Анатолий Михайлович сидел на лавке молча, всхлипывая и виновато поглядывая то на Ягу, то на Гошу. Затем лицо его вдруг разгладилось, посветлело. Ушла краснота, высох пот.

В этот момент Гоша всем телом почувствовал, что и жар из парной, проникающий в предбанник, уменьшился – Слушай, старуха! А я, кажется, начинаю понимать! – засиял Михалыч и даже как-то будто бы похудел с этой фразой.

Баба-яга тоже улыбнулась, и Гоша снова на мгновение почувствовал от нее тепло и запах родной бабули.

– Ну вот и хорошо, – погладила Яга Михалыча по густой шевелюре. – Вот и поедем, покатаемся теперь!

* * *

Ночью Гоша долго вертелся на старой скрипучей кровати.

Яга увезла через мост Анатолия Михайловича, кот сказал, что ее до утра не будет. В доме было тихо и тепло. Но сон не шел.

Парень все перебирал в голове слова мертвого патологоанатома. Для Гоши было настоящим открытием то, что он увидел и услышал. Никто никогда раньше не говорил ему, что обида может оседать внутри человека тяжелым грузом, мешать идти вперед, словно оковы на ногах. И никто никогда раньше не говорил Гоше, что обида – это выбор.

«Как же обида может быть выбором? – думал парень. – Вот Светка предала меня, пыталась убить. Разве это мой выбор? Нет, это ее выбор. Это ее злой умысел».

Вдруг Гоша почувствовал, что в комнате вместе с ним кто-то есть. Вот только что никого не было, даже кот ушел куда-то в ночь на охоту. А может быть, кот вернулся…

– Эй! – хотел было позвать Гоша, но рот его не открылся и ни один звук не вырвался наружу.

– Эй! – попытался Гоша еще раз. Но крик снова раздался только у него в голове. Уста остались немыми и сомкнутыми.

Гоша попытался сесть, но руки и ноги тоже не слушались его, словно парень был парализован. Где-то в животе начала шевелиться паника.

Попытка встать… Еще одна попытка. Бесполезно… Только глазами он все еще мог управлять и вращал ими в разные стороны.

Ощущение присутствия усилилось. Гоша разглядел в темноте огромный черный силуэт. Это был не кот, кто-то гораздо выше. Выше, чем даже сам Гоша или Яга. Фигура, похожая на йети, как его обычно описывают на сайтах про паранормальное: высокий человек с очень длинными руками, сутулой спиной, полностью от пяток до ушей покрытый густой медвежьей шерстью. И он приближался, а Гоша не мог ни позвать на помощь, ни убежать.

– Мама, мама, мамочка! – кричал Гоша у себя в голове, ничем не нарушая ночной тишины в доме у Бабы-яги.