Ядвига Петровна умирала по весне – долго и мучительно. Чем теплее светлее и длиннее становились дни, тем больше угасала эта пожилая женщина.

– Распустились листочки – отказали почки! А вылезла трава – заболела голова!

Так шутила Ядвига, кашляя, сдабривая импровизированные частушки матом и прикрывая глаза рукой от яркого света, пробивающегося сквозь пыльные шторы.

В мае Гошиной маме пришлось переехать к Ядвиге, чтобы ухаживать: мыть, кормить, давать лекарства. Только вот таблетки суровая, хоть и больная женщина, выплевывала, а перед ложками с микстурами сжимала губы.

– Сделай мне отвар! Травы в сарае висят! – хриплым голосом приказывала она дочери.

И дочь, как всегда, не смея противоречить, шла в сарай за травами. Но отвары помогали ненадолго. Жуткие боли по всему телу мучили пожилую женщину, не давая спать сутками. Врачей она к себе вызывать запретила, и какой у Ядвиги Петровны диагноз, никто не знал.

За всю свою жизнь она ни разу не была на пороге местной поликлиники. И мужу своему до самой его смерти показываться там запрещала. Иван Семенович скончался тихо и быстро, во сне, три года назад.

Как-то утром Ядвига Петровна заявила дочке:

– Пора! Собирай моих шоферов. Прежде чем мой движок совсем сдохнет, хочу повидаться.

– Мама… не надо так… – дочь робко попыталась остановить прощальные разговоры.

– Что не надо? А то ты не видишь, что я помираю?

– Мама…

Но шоферов все-таки созвала…

Всю свою жизнь Ядвига Петровна проработала в местном автобусном парке, ходила в рейсы на междугородных автобусах. Это, конечно, наложило отпечаток на ее характер. Матом Ядвига ругалась так, что уши отваливались у взрослых мужиков и их дедов. Одним взглядом останавливала драки в салоне своего автобуса, одним хриплым рыком высаживала «зайцев». А чинила машины столько раз, что своими руками могла бы собрать рейсовый автобус из подручных материалов.

Несмотря на папиросу, вечно торчавшую у Ядвиги из уголка ярко накрашенных губ, здоровье у нее всегда было отменное. Фигура, хоть и просидела полжизни за рулем, точеная. Только на пенсии, когда отобрали у Петровны любимую «баранку», немного набрала вес.

– Это чтоб сзади с девчонкой перестали путать! – смеялась женщина. – А то бампер у меня, как у «бмв», а возраст – как у «копейки».

После «отставки», как Ядвига по-армейски называла выход на пенсию, она занялась дачей. На шести сотках был весь обязательный набор дачника-огородника: картошка, огурцы, помидоры, смородина, крыжовник, лук, чеснок, горох и так далее. Не высаживала Петровна только цветов.

– А на черта их сажать, когда вон в поле за забором такое разнотравье? Иди да любуйся!

И сама в то поле регулярно ходила. Правда, не столько любоваться, сколько травы те собирать. Знала она, когда что цветет, когда что растет. Собирала, в сарае старом вывешивала сушиться.

И хотя в поселке городского типа, где жила Ядвига, было немало бабушек, разбирающихся в травах, только ее настои и отвары обладали реальной целительной силой и почти всегда помогали лучше любых лекарств.

Так что к Петровне местные жители заглядывали чаще, чем в аптеку. К тому же она никогда не просила плату за свои лекарства. Но ее все равно благодарили – кто свежим молоком, кто яйцами от собственных кур.

И, конечно, когда Ядвига слегла, по всему поселку разлетелись слухи. Соседские бабки спорили:

– Видно, ведьма, раз так тяжело помирает! Крышу придется дочке разбирать!

– А как разбирать? Она же не в частном доме живет!

– Да откуда я знаю! Только не помереть ей, пока крыша цела. Так и будет мучиться.

Жила Ядвига Петровна в старом кирпичном доме шестидесятых годов постройки: три этажа, тридцать шесть квартир. Под треугольной высокой крышей – общий чердак.

Когда Ядвига через дочь начала звать людей, чтобы попрощаться, многие приходили к ней сами, без приглашения. Видно, не боялись старую ведьму.

Гоша же ничего не знал о том, что бабушка собралась на тот свет. Думал, что просто болеет. А другое как-то и не обсуждалось. Да и с кем обсуждать? Мать у нее живет. А с отчимом Гоша и не разговаривал особо.

И вот, кончилась весна, началось лето. Гоша кинул в рюкзак пару белья и чистые футболки и приехал к бабушке. «Поживу с ней и с матерью», – решил парень. И даже не стал ни у кого спрашивать разрешения.

Гоша открыл старую скрипучую деревянную дверь в подъезд, вошел в узкое темное сырое помещение. От хлынувшего солнца разбежались длинноногие пауки. Он знал здесь каждую трещинку, ведь провел в этом доме несколько детских лет, пока мать устраивала свою личную жизнь.

Парень поднялся по узким ступеням на площадку первого этажа, прикоснулся к табличке с номером тринадцать.

Гоша никогда не придавал этому значения. Ну, тринадцатая квартира… И что?

Зашел внутрь. Воздух был тяжелый, спертый. Отчетливо пахло болезнью и… смертью?

На шум в коридоре вышла мама:

– Гошенька? Ты чего приехал? Не надо было…

– Надо! Надо! Заходи, внук! Что яйца мнешь на пороге?! Я не ровен час помру, а ты где шляешься?

Это пока Гоша был маленьким, Ядвига Петровна выражалась аккуратно. Теперь же не считала нужным сдерживаться.

Гоша бросил рюкзак на кресло, прошел в комнату. Взгляд уперся в старый сервант. Лак на его боках истерся, содержимое, запертое за толстым советским стеклом, за последние пять лет не изменилось и не сдвинулось с места ни на миллиметр. На Гошу с упреком смотрел склеенный конструктор лего и бабушкин любимый сервиз. Тоже склеенный… в отместку за лего.

– Что, гребаный насос, все забыть мне не можешь свой конструктор?

– Нет, ба, – соврал Гоша, – я просто смотрю.

Как известно, разбитые детские мечты уже ничем не склеить. Гоша помнил свою старую обиду, но это не мешало ему любить бабушку.

Бабушка молчала. Гоша нехотя развернулся, посмотрел на нее, потом сделал шаг и присел на старый продавленный диван. Бабушка взяла его за руку, стало спокойно и тепло, запах болезни вдруг исчез.

– Ты, внук, не бойся ничего. Бабка тебе странная, конечно, досталась, ну уж какая есть. И тебя всегда любила и что могла для тебя делала. И сейчас кое-что для тебя сделаю, а ты – для меня. Уговор?

– Уговор! – машинально повторил Гоша. – Только мне, ба, ничего не надо. Я просто так тебе помогу. Что нужно? За водой на колонку сходить?

– Да на что мне твоя вода! Я дочь родила, она мне воду носит. – Ядвига хихикнула. – Нет, Гоша, мне мужик нужен, чтобы я уйти спокойно могла. Ты не боись, я не навсегда уйду, я ненадолго, одной ногой только схожу на тот свет и обратно…

Бабушка притянула Гошу за руку к себе и зашептала тихо-тихо в самое ухо:

– Ты поднимись на чердак, там открыто. Слева, над квартирой Филимоновых, старая кирпичная труба от титана. За ней стремянка спрятана. Достань. Со стремянкой пройди всю крышу, ставь под окошки и под люки, окошки и люки все надо открыть. Ты парень высокий, сильный, справишься. А это тебе…

И с последними словами бабушка что-то вдавила в ладонь Гоши, да так сильно, что у того чуть искры из глаз не посыпались.

– А! Что это?

Гоша вырвал у бабушки руку и посмотрел на ладонь. Нет ничего. Не считая новой складки, полоски такой – рядом с линией жизни. Раньше ее не было.

* * *

«Что происходит? Какая плата за проезд? Почему здесь бабушка? Она что, Баба-яга? Она что, меня не узнала?» – все эти вопросы крутились в голове Гоши и не находили ответов.

Он сидел у ног «избушки» и смотрел по сторонам. Дом Бабы-яги и его опоры делили все пространство вокруг надвое, словно кто-то провел невидимую черту. С одной стороны небо было голубое и ясное, с другой – затянутое белыми облаками. С одной стороны лес был приветливым, зеленым, полным птичьих трелей, с другой – черным и молчаливым, без дуновения ветра, без шороха листвы.

Сама изба Яги была не менее странной. Гоша совсем не так представлял себе ее жилище. В голове был образ маленького аккуратного домика из бревен, покрытых живописным узором мха, с окошками в старых кружевных наличниках, с крыльцом, у которого стояла ступа с метлой. Но никак не это: высоченный огромный безликий дом с крышей, заросшей мхом. У него не было окон, вместо крыльца – эта неудобная лестница.

– И что теперь делать?

Внезапно дверь дома снова распахнулась и из нее торопливо и неловко прыгнул на лестницу огромный черный кот.

– Яблок принеси! Хоть какая-то польза будет… – послышался голос Яги из избы. Но сама она даже не показалась на пороге. Дверь захлопнулась.

– А? Яблок? Это я должен яблоки принести? – Гоша ничего не понял.

– Не ты, а я, – сказал кот усталым человеческим голосом. – Вот ведь пенья-коренья!

Гоша подпрыгнул от неожиданности. Кот посмотрел на него спокойно и даже немного снисходительно.

– Что, не привык к говорящим животным?

– Нет, пока еще не привык.

Кот равнодушно прошло мимо Гоши и скрылся в высокой траве.

– Подожди! Подождите! Кот! – Гоша почувствовал, что это его шанс. – Вы же с ней, с бабушкой, то есть с Ягой работаете? Мне бы как-то поговорить с ней!

Кот вынырнул из высоких зарослей:

– Что, не пустила, да?

– Нет. Что-то про деньги сказала, я ничего не понял… Но ведь это моя бабушка! Понимаете?

Кот смотрел на Гошу большими зелеными равнодушными глазами и молчал.

– Ну да… Где вам понять… Я и сам ничего не понимаю.

– То есть ты думаешь, что Яга – твоя бабушка? – спросил кот.

– Я не знаю, но выглядит она точно как бабушка. Только вот бабушка умерла несколько лет назад… Так что вряд ли это она. Хотя тут же что-то вроде иного мира…

– Нет-нет! – возразил кот. – Никакого иного мира! Нижний мир.

Гоша вздохнул.

– Я понятия не имею, твоя это бабушка или нет. Но ты же можешь выяснить это сам.

– Как? Она же меня выгнала!

Кот лег на землю, вытянул вперед лапы и стал неспешно вылизывать правую переднюю. Затем, словно задумавшись, посмотрел куда-то в небо и перевел взгляд на Гошу.

– Давай так… Ты поможешь мне – я помогу тебе. Идет?

– Идет.

– Слышал про яблоки?

– То, что она велела вам яблок принести? Слышал.

– Вот и принеси.

– А с яблоками пустит? – засомневался Гоша.

– С яблоками – пустит, – сказал кот.

Старая усыпанная плодами яблоня росла в получасе ходьбы все по той же путеводной нити, что вывела Гошу к поляне с домом Бабы-яги.

Дерево с перекрученным стволом склоняло свои тяжелые ветви до земли. Яблоки на ветвях висели крупные, почти белые. Казалось, они настолько спелые, что вот-вот лопнут.

А сколько тех яблок нужно бабушке? Одно? Или два? Сколько Гоша донесет до чудного дома? Ни ведерка, ни корзинки, ни пакета, ни рюкзака…

Гоша вспомнил, как в детстве они однажды возвращались с дачи и на полпути от железнодорожной станции к дому встретили давнюю знакомую бабушки. Она несла целое ведро ароматной спелой красной клубники.

– О! Ядвига Петровна, здравствуй!

– И тебе не хворать, Ивановна.

– Смотрю, ты с внуком все. Давай я вам клубнички отсыплю. У меня ягоды в этом году много уродилось. Не жалко.

– А что, давай! – согласилась бабушка.

Две подруги оглядели себя и Гошу и, не обнаружив никакой тары, сняли с мальчика футболку и ссыпали клубнику прямо в нее.

– Пусть пропахли руки дождем и бензином, пусть посеребрила виски седина… Крепче за баранку держись, шофер!

В хорошем настроении Ядвига Петровна часто напевала слова из любимой песни советских водителей-дальнобойщиков, да и вообще всех водителей.

– Неси аккуратно, ягоды не подави! А то потом не отстираешь! – наказала Гоше бабушка между припевом и куплетом. И они, довольные, продолжили путь домой.

Гоша посмотрел на себя. До этой минуты он даже не думал, а во что, собственно, одет в этом Нижнем мире?

На ногах обнаружились старые серые от времени и пыли кеды, вылинявшие любимые джинсы, легкая серая кофта с длинными рукавами. Так Гоша обычно ходил гулять. Ничего особенного. А что он ожидал на себе увидеть? Древнюю косоворотку? Шаровары и лапти?

Гоша стянул с себя кофту и расстелил на земле. Связал рукава. Получилось что-то вроде мешка. Набрал яблок, сколько влезло, и притащил к дому Яги. Кот все это время продолжал неторопливо вылизываться.

– Стучи! – кивнул он на дверь.

Гоша вынул одно яблоко, остальные оставил на земле, боясь рассыпать. Поднялся по шаткой конструкции, постучал. Дверь отворилась мгновенно.

– Сколько можно ходить-то? Дел невпроворот, а тебя не дождаться!

Едва открыв, бабушка тут же скрылась в глубине дома, давая понять, что она не поможет Гоше занести яблоки.

«Впустила, и отлично», – подумал парень и спешно полез по шаткой лестнице обратно за мешком с добычей.

* * *

Гоша выложил яблоки на широкий застеленный белой скатертью стол и огляделся. Дом Бабы-яги снаружи и дом Бабы-яги внутри – это было два разных дома.

Если в лесу путника встречала угрюмая изба, серая, мрачная, не сулящая ничего хорошего, то внутри это была уютная хата со множеством светлых чистых окон, обрамленных белыми занавесками. Комнаты было всего три: огромная гостиная, объединенная с кухней, где царицей была старая беленая печь, и спальня, вход в которую был занавешен покрывалом с рисунком, на котором по морю катилось на пироге солнце.

Солнечные зайчики играли на деревянном полу, выстеленном веселыми разноцветными половицами, по углам стояли большие расписные сундуки, пахло вкусной едой. Яга возилась у печи, мешая тесто для яблочного пирога.

– Пусть пропахли руки дождем и бензином, пусть посеребрила виски седина… – напевала Яга… Или Ядвига Петровна?

– Бабушка…

Гоша все никак не мог успокоиться. Он тихонько подошел к ней сзади и положил руку на плечо. Яга развернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Гоша замер.

Взгляд старухи был холодным, колючим. Утица говорила Гоше, что его бабушка умела ходить между мирами, и сама бабушка перед смертью тоже намекала на что-то такое… Так почему бы ей не быть Бабой-ягой? Может, это в реальном мире бабушка умерла, а потом пришла в этот, в Нижний мир? Ну, вот же она… бабушка.

– Бабушка, – повторил Гоша, – это же ты, правда?

На него смотрели ее глаза, под его рукой было ее теплое плечо, на плече была мягкая ткань ее любимого истертого домашнего платья в мелкий синий цветочек, но бабушка молчала. Смотрела на него и молчала.

Пауза затянулась. И что-то заставило Гошу отступить и не задавать больше своего вопроса. Яга вернулась к приготовлению пирога. Гоша устало присел на широкую лавку у стола.

На столе было накрыто так, словно в избе намечался пир: в старых обожженных горшках дымилась гречневая каша, на большом блюде возлежала румяная поджаристая курочка, так и напрашиваясь на то, чтобы отломить хрустящую корочкой ножку. Из эмалированной кастрюльки в красный горох источала аромат вареная картошка с маслом и зеленью, на нескольких тарелках лежали горками домашние котлеты, а еще манили блины – румяные, свежие, так и приглашающие завернуть и отведать слабо соленой рыбки с огурчиком. Ждала своего часа кастрюля домашней лапши, свежеиспеченный черный хлеб, запотевшая бутылка водки (или самогона?), домашняя сметана. Стоял рядом и кувшин с киселем.

Пустые тарелки в ожидании едоков замерли по всему столу в хаотичном порядке. Они были белые, красные, с золотыми каемками, с цветами по краям, с щербинами и трещинами, но чистые. Ложки лежали и деревянные, и алюминиевые.

– Почему такие разные? – задумавшись, Гоша не заметил, что сказал это вслух.

– Что на кладбище нашла, то и на стол принесла! – ответил кот, который сидел под столом.

– В каком смысле? – оторопел Гоша.

– Ну, посуда эта с кладбищ собрана. А еда свежая. Только тебе все равно ее есть нельзя. Не положено.

– А кому положено?

В этот момент входная дверь в дом Бабы-яги отворилась без стука. В открытом проеме показались щупальца белого вязкого тумана и фигура высокой статной женщины.

– Ох! Вот это запахи! Вот это ароматы! Как же я соскучилась по нормальной еде! – с этими словами в дом вошла Светкина мама, Антонина Николаевна, и уселась за стол, не обращая внимания ни на что, кроме угощений, расставленных на столе.

Гоша смотрел на Антонину и не знал, что думать. А та ела так, словно видела еду в первый раз в жизни. Или нет – словно голодала всю жизнь, а теперь дорвалась. Баба-яга подносила и подкладывала ей в тарелку то одного, то другого и щебетала, словно над собственной дочерью:

– Ты ж моя хорошая, кушай! Кушай хорошо! Отмучилась, голубка. Заплатили за тебя знатно, отвезу со всеми почестями.

– Что значит «отмучилась» и куда ты ее отвезешь? – Гоша не выдержал и обратился к Яге.

– Померла я, – сказала Светкина мама очень спокойно. – Дочь помогла. Она подушку кинула и не заметила, что на лицо мне попала. Я дышать и перестала. А и хорошо. Что это за жизнь-то была в последние годы? Не жизнь, мучение одно.

И женщина впилась зубами в сочное куриное крылышко.

Гоша молчал, осмысливая услышанное. Он знал, что Светкина мать уже несколько лет лежала дома парализованная. Новость о том, что Светка убила ее, пусть и случайно, шокировала. Это же мама! Ее мама!

– Светка моя не такая, как все, – словно в ответ на его мысли снова заговорила Антонина Николаевна. – Не как все. Хотя…

Антонина задумалась, не переставая жевать. Яга подлила ей киселю.

– Кушай, девочка, не отвлекайся на пустые разговоры…

– Погодите, так вы пришли сюда после смерти? А? Как? Как назад попасть знаете? Мне надо! Мне назад как раз надо к Светке вашей! Она там… Она людей хочет убить! Еще раз! Не случайно – специально убить! Как? Как мне выйти обратно? – Гоша завелся и не мог остановиться.

Баба-яга и Светкина мать посмотрели на него оторопело.

– Ты что, дурачок? – спросила Яга. – Иди-ка ты проветрись.

И едва она это произнесла, как Гоша оказался за дверью, снова у шаткой осиновой лестницы рядом с безликим неприветливым домом на двух огромных опорах.

– Что же это ты, совсем ничего не понимаешь? – сказал кот, который появился откуда-то из травы и развалился у ног Гошана.

– Совсем ничего, – пожал плечами Гоша. – Расскажешь?

Гоша решил, что с котом вполне можно перейти «на ты».

– Спрашивай.

– Зачем Светкина мама здесь? Почему Яга ее кормит? Куда она ее повезет? И если Светка убила Антонину Николаевну, почему она не может помочь мне вернуться в реальность и не дать убить ребят?

Кот вздохнул.

– М-да… Коротко не получится. Давай прогуляемся.

* * *

Кот повел Гошу в глубь леса, игнорируя путеводную нить, но парень совершенно не сомневался, что зверь знает, куда идет. Уже минут через десять они вышли на большую поляну, в центре которой рос старый необъятный и очень высокий дуб. В его коре была вырезана широкая винтовая лестница.

Гоша задрал голову к небу и увидел, что крона дерева теряется где-то в облаках.

Они с котом поднялись по стволу совсем немного – до первой длинной пологой ветки. Но все же это было достаточно высоко для того, чтобы Гоша смог сверху вниз разглядеть удивительную картину.

Оказывается, они находились на острове. Большом, заросшем лесом острове. Справа, совсем недалеко, виднелась березовая роща и поляна с болотом, где Гоша оставил говорящую жабу. Левее – дом Бабы-яги. Через весь остров тянулась синяя путеводная нить, которая, очевидно, водила путника, то есть его, Гошу, кругами.

Остров стоял на огромной широкой реке. Ее воды были темными и непрозрачными, течение сильным. Гоше даже показалось на мгновение, что он плывет по реке. Но потом парень увидел мост, переброшенный на остров с правого берега. И еще один точно такой же, но уже с левого.

На правом берегу шумел лес, светлый, напитанный солнцем, словно приглашающий в гости. Левый берег начинался с высокой темной скалы, которая не давала разглядеть, что же там дальше.

Сверху было хорошо видно, что изба Яги стоит ровно посередине острова, между мостами, поэтому Гоше и показалось, что небо над ней будто бы разделено пополам. Сам мир был разделен пополам этой избой.

– Ну, вот… Теперь сам видишь. – сказал кот, убедившись, что Гоша осмотрелся по сторонам. – Справа живые, слева мертвые, мы с тобой посередине.

Гоша силился сопоставить в голове все это разнообразие миров: Нижний, Средний, Верхний мир, мир Живых и Мертвых, остров Бабы-яги. Где все это находится и как между собой сообщается?

Кот отчасти успокоил парня, сообщив, что не стоит и пытаться применять ко всему логику обычного человека:

– Все устроено одновременно сложно и просто. Однажды ты поймешь.

– Я вроде как ботаник, – ответил Гоша, – то есть я умный. Я даже про квантово-волновой дуализм знаю. Наверное, тут что-то похожее.

Кот посмотрел на Гошу как на дурачка.

– А что это за река такая? – спросил Гоша.

– Давай так, квантово-волновой дуализм пока применять не будем. Раз уж ты решил, что попал в старую русскую сказку, я буду тебе рассказывать так, словно это старая русская сказка. Или даже былина. В таком случае река будет называться Смородина. А раздвоенный мост – Калинов.

– Река Смородина и Калинов мост?

– Точно. Река разделяет миры, а мост – соединяет. Баба-яга возит души умерших из мира Живых в мир Мертвых.

– Слушай, я подозревал что-то такое. Ведь она в сказках всегда ведет себя странно. Вроде подруга Кощея, а Иванушке-дурачку помогает. А она ничья не подруга! Она, значит, перевозчик – из одного мира в другой.

– Ну вот, Иванушка ты мой дурачок. Начинаешь понимать. Это хорошо.

– Слушай, а как она возит! Как моя бабушка – на автобусе?

– На автобусе.

– Это потому, что Баба-яга – моя бабушка?

– Пенья-коренья! Это потому, что мы в мире, который выглядит так, как ты можешь его себе представить.

Гоша опять тяжело вздохнул. Слишком многое по-прежнему не укладывалось у него в голове.

– Кот, а вот… – и тут Гоша понял, что не знает, есть ли у его собеседника имя.

– Зови меня просто кот, – животное, кажется, читало мысли.

– Хорошо. Кот… Значит, я в Нижнем мире, или даже некоем Межмирье, на острове Яги. Наверное, это потому, что я не умер, но и не жив. Значит, я могу перейти по мосту в мир Живых, вернуться и помешать Светке убить моих одноклассников? Если еще не поздно, конечно…

– Можешь да не можешь, – ответил кот. – Здесь царят свои законы. Пока ты их не постигнешь, никуда не попадешь: ни к живым, ни к мертвым.

– А что же мне делать?

– Учиться. Идти к Бабе-яге в ученики. Она между мирами свободно перемещается. И единственная, кто может между живыми и мертвыми ходить. Может, и тебя научит.

– Ха! К Бабе-яге в ученики! А сколько она меня будет учить? Час? Два? Месяц? Или тридцать лет и три года? А Светка прямо сейчас в гараже с ребятами! И кто знает, живы они еще или уже нет?!

Гоша готов был разрыдаться от отчаяния.

– Тоже мне пенья-коренья! Так ты сходи, посмотри, что там с твоими друзьями, – невозмутимо сказал кот.

* * *

Гоша так и не понял, почему на этот раз все сработало: в мгновение ока они с котом оказались в гараже.

В первый момент Гоше показалось, что Илья Кузнецов висит в воздухе – голый и словно распятый. Но уже через секунду Гоша увидел цепи от старой лебедки. С помощью этого механизма Светка растянула парня посреди гаража, не прилагая особых усилий. Она стояла напротив и любовалась делом своих рук.

Гоша инстинктивно попытался защитить одноклассника и встать между Светкой и ее добычей. Но уже в следующий момент понял: ничего не происходит. Все вокруг словно застыло – фигуры людей превратились в статуи. Гоша ошарашенно огляделся в поисках кота, и почти сразу увидел его, развалившимся у ног других ребят, связанных и лежащих друг на друге в углу гаража.

– Это время, – сказал кот.

– Что?

– В Нижнем мире время течет по-другому. В каком-то смысле быстрее. Но все-таки просто по-другому.

– Слушай, раз я здесь, значит, я могу как-то ей помешать? Прямо сейчас? – просил Гоша.

Не дожидаясь ответа, он попытался толкнуть Светку. Но его руки прошли сквозь ее тело.

– Ты здесь только своим разумом, а разум – это не весь ты. Так что, пенья-коренья, ничего ты пока сделать не можешь, – вздохнул кот. – Но Яга может многому тебя научить.

Гоша посмотрел на кота с сомнением. Напрягся, выпучил глаза и изо всех сил попытался ударить Свету. Она не шелохнулась.

– Думаешь, Яга согласится меня учить? – спросил Гоша кота.

– Важнее, чтобы ты согласился у нее учиться.

Гошу раздирали противоречия. Он смотрел на своих друзей, на их безвольные тела, на Светку, которая могла сделать с ними все что угодно, и буквально закипал от злости.

Еще недавно он верил Светке, верил как никому другому. Она была ему другом – так он думал. А оказалось, что ее вообще ничего не интересовало в жизни, кроме трупов и…

В голову с новой силой ударила мысль о том, что Светка, всего-то подросток, своими руками убила мать. Случайно или нет, неважно. Она кинула подушку на лицо парализованной женщины и даже не убедилась в том, что той есть чем дышать.

Да Светка – чудовище!

А он должен рисковать жизнями своих одноклассников и тратить неизвестно сколько времени на то, чтобы вернуться в свой мир и защитить их. Даже не так – ему придется потратить чертову уйму времени на то, чтобы их спасти…

* * *

В доме царила уютная семейная атмосфера. Когда кот и Гоша вернулись в избу Бабы-яги, Светкина мама сидела за столом и, дирижируя рукой самой себе, пела какую-то протяжную народную песню. Яга, пританцовывая, подливала ей киселю.

– Хорошо сидите! – сказал Гоша.

Он тоже был бы не против чего-нибудь пожевать. Но Яга поставила перед ним эмалированный ковш с холодной водой:

– Пей. Тебе и того хватит.

Гоша хлебнул сладкой холодной колодезной водицы, но легче ему не стало. Живот крутило, но не только от голода, но и от нарастающей злости. Он категорически не принимал все, что с ним происходило с тех пор, как оказался в Нижнем мире.

– Давай еще поговорим, Яга? – попросила Светкина мама.

– Да что мне с тобой лясы точить, мне уж машину пора готовить! Ты вон с Гошей поговори, я пока бензина залью, да поедем себе…

Яга вышла, хлопнув дверью. Гоша почувствовал себя неловко. Но через некоторое время все-таки решился спросить:

– Теть Тонь, а почему Светка такая… странная? Зачем ей все это? Трупы, убийства… Она же девчонка совсем.

– Не знаю, Гоша. Может, потому, что такая уродилась, а может, потому, что болела в детстве.

– А чем она болела?

– Поди знай. Только маленькая она совсем была, трех лет еще не было. Жар у нее был сильный, никакие лекарства не помогали, врачи руками разводили. А она на пятый день уже без сознания лежала. Я в больницу к ней одну бабку привела. Про нее говорили, что ведунья. Бабка сказала мне, чтобы я песни Светочке пела колыбельные. Только не простые, а со словами заговоренными. Я и пела. Три дня пела и днем, и ночью. А потом Светочка в себя пришла и поправилась, как будто ничего и не было. Только я с тех пор все думаю, где же она была, пока я ей песенки те пела? Что видела? Может, потому, что между мирами ходила, и стала она такой… особенной. Только ты не думай, что она плохая или злая, раз мать сперва с балкона скинула, а потом убила. Она хорошая девочка, моя Светочка.

Светкина мама тихо-тихо затянула какую-то песню и начала раскачиваться в такт, сидя на стуле. А Гоша замолчал ошарашенно. Он знал, что Светкина мама была парализована из-за падения с балкона, но впервые услышал о том, что в том роковом падении тоже была виновата Светка.

– Теть Тонь, а вы что, на Светку совсем не обижаетесь? – спросил Гоша.

– Я? Конечно, нет! – с улыбкой ответила Антонина.

– Даже после всего?

– Эх, мальчик! Я так ее люблю, девочку мою! Ты молодой совсем, не знаешь, что это – любить свое дитя. Любить всегда и во всем. Я ее ножки перед глазами вижу – маленькие, почти прозрачные. Она лежит передо мной на столе, на пеленочке, мой сладкий комочек, три дня от роду, и ножками дрыгает. А я ловлю ее пяточки крохотные и целую. А потом, помню, она только ходить научилась, я стою у плиты, кашеварю, а она сзади подойдет, в ноги ткнется мне своим личиком, сердце и замирает.

– Ну, то она маленькая была…

– А разве ж есть разница, большая или маленькая? – удивилась Антонина. – Мама всегда в своем ребенке видит то, чего другим не видать. Нет, не сержусь я на нее. Я ее жалею. Жалею, что не знала, как ее спасти.

– Ее спасти или себя?

– Конечно, ее.

Гоша замолчал. Он смотрел на Светкину мать как на инопланетянку.

– Теть Тонь. А вы с Ягой на автобусе в мир Мертвых поедете?

– На автобусе… – пропела Светкина мама.

– А вернуться тоже на нем можно?

– Тоже можно…

Гоша выглянул в окно, но Ягу и ее транспортное средство там не увидел. За окном светило яркое солнце, пели птицы, на яркой зеленой поляне, словно в каком-то фильме, играли два милых пушистых кролика.

Гоша подошел к входной двери, приоткрыл ее и выглянул в щелку. Там царили розовые сумерки.

Автобус, точно такой же, какой водила бабушка при жизни, только пустой и ржавый, стоял сбоку от избушки. Весь его корпус слегка вибрировал, мотор урчал, как ошалелый кот, из выхлопной трубы вырывались облачка серого дыма. Самой Яги не было видно.

Гоша спустился вниз и подошел к автобусу поближе.

Из избы до него доносилось тихое пение Светкиной мамы. Похоже, она вспомнила одну из колыбельных, что когда-то пела своей дочери:

Песня лилась красиво и легко, словно устами умершей женщины пели ангелы.

Под звуки колыбельной время и в этом мире замедлилось. Гоша увидел свою бабушку копошащейся в какой-то маленькой пристройке за основным домом. Увидел кота, лениво развалившегося на старом ведре подле Яги. Увидел заведенный автобус, открытую дверь в салон, и не смог отвести глаз от гладкого блестящего руля и маленького колокольчика, подвешенного над водительским сидением. Руль и блестящий колокольчик словно загипнотизировали Гошу.

Он в два прыжка оказался у автобуса, вскочил на водительское место и рванул.

Дорога сама стелилась перед Гошей. Еще минуту назад не было никакого асфальта на всем острове, и вот она – гладкая двухполосная трасса. На Т-образном перекрестке Гоша без раздумий повернул направо, туда, где лежало царство Живых. Он решил, что раз Яга может отвезти Светкину маму на автобусе в мир Мертвых, то и обратно, к своим, он сможет пробраться на том же транспорте.

Но едва он въехал на мост, перекинутый через реку Смородину, как мир вокруг вспыхнул стеной огня.

Нестерпимый жар поднялся со всех сторон над мостом, словно загорелась сама река. Кабина водителя не защищала от температуры. Глаза резало, и, раз зажмурившись, открыть их Гоша уже не мог.

Инстинктивно он поднял руки, загораживая лицо, но это не помогло. Казалось, его окатили кипятком.

Гоша кричал. Он почти потерял сознание от боли, когда перед глазами поплыли мутные картинки, фрагменты его жизни: белые мамины руки с длинными пальцами, дедушкина улыбка, первый звонок в школе, первая встреча с Таней, Светка, бабушкино неизменное платье в цветочек…

Бабушка! Она вдруг появилась из ниоткуда прямо в кабине, будто бы это был какой-нибудь супермен из американских комиксов. Одним уверенным движением выдернула Гошу с водительского сидения.

Гоша скатился по ступенькам к передним дверям автобуса. Оттуда дыхнуло еще более сильным жаром. Гоша вжался в пол, закрываясь руками. Автобус рванул с места.

– Вот же дурак! – услышал Гоша бабушкин голос и провалился в беспамятство.